Обрѣзъ

​​Забавным примером конвергентного варианта послужит Стрелков. Этот государственник, желающий наказать всех не желающих служить родине, удивил меня своим сложным отношением к русскому коллаборационизму: он считает предателями только бывших советских военных вроде Власова, а белоэмигрантов — нет. Жаль, его не посещала мысль, что Власов получил советский паспорт недобровольно, да и присягу дал после насильственной мобилизации (явно кабальная сделка), но ярый левак с легким налетом традиционности проглядывается в Стрелкове отлично. Я, разумеется, сторонник контрактной деонтологии, которая, впрочем, не исключает национализма: просто не нужно записывать в предатели людей, которые не любят родину по одной методичке с вами, и, конечно, глупее всего обвинять в измене тех, кто не нарушил никаких обязательств. Здесь вернемся к ненависти, которую зетники питают к западному миру. Если они обвиняют вас в национальной измене, вы можете посмеяться, но можете и включить дурачка, взяв на вооружение их же примордиальную деонтологию: «Ты взял в союзники китайцев, арабов и чеченов для войны против белых людей — ты предал свою расу, дружок!» Раса, между прочим, реально примордиальная штука. По крайней мере, это биологическая категория, данная Богом. Нация в сравнении с ней — как гендер с полом, хотя националисты (как этнические, так и гражданские) всегда говорят о государстве/нации словно о великой миссии, возложенной судьбой на каждого гражданина. Кстати, слова «ты предал расу» я позаимствовал из колониального романа Хаггарда «Дочь Монтесумы», где главный герой англичанин воевал против испанцев на стороне ацтеков (среди конкистадоров был его личный враг). Поэтому, советую плюнуть на зетников с их дурацкой этикой, устроиться в кресле и почитать какую-нибудь хорошую книгу о временах, когда честь значила много, а абстрактная болтовня про родину — ничего. Ваш Обрѣзъ

О либертарианской деонтологии и приключенческой литературе Говоря о ненависти совков к западной цивилизации, уместно вспомнить, как они любят обвинять противников русореза в национальной измене. Для меня это так же абсурдно, как обвинить рунатов в предательстве гражданского общества (у нас, слава Богу, этим грешат меньше, но иногда такие филиппики увидеть можно). Возможно, читателя позабавит, что я, в свое время, пришел в либертарианство благодаря художественной литературе (еще, конечно, благодаря православию, которое я считаю самой либертарной конфессией), а именно, благодаря роману плаща и шпаги викторианского писателя Стэнли Уаймена «Красная мантия». Эта книга, великолепно воспроизводящая этику наемников Нового времени, показала мне, как хорошо жить без национализма (наши-не наши, родина-уродина), и ориентироваться на личное обязательство каждого человека. Когда героя обвиняют в измене патрону — кардиналу Ришелье, он, будучи французским дворянином, не кричит о великой Франции, но возмущенно спрашивает: «Хотите сказать, я обманываю человека, который мне платит?» Хотя еще в Античности велись дискуссии о природе долга (диалог Платона «Критон» также имеет название «О должном»), по-настоящему новый взгляд на проблему возник в эпоху национальных государств. Снова обращаясь за примером к викторианской литературе, можно вспомнить роман Конан Дойла «Белый отряд», в котором Бертран дю Геклен проклинает воюющих за Англию гасконцев: «разговаривают на языке одних, а воюют, за других». Эта комичная сцена показывает, как автор протянул националистическую этику в прошлое и модернизировал героев. Если говорить про философские работы, то нельзя не вспомнить Лисандера Спунера — «дедушку американского анархизма», который, будучи жителем Севера и аболиционистом, обличил нападки на южан со стороны федералов в статье «Не измена». Тема вообще интересная, и последнее, что я нарыл, это работа вышкинского слона Бельковича с замечательным для академичной статьи названием «Существует ли обязанность подчиняться закону?». Короче, мы видим столкновение двух подходов к долгу как таковому, а камнем преткновения является идея общественного договора. Для традиционного человека, преступление против долга — это нарушение сделки: феодальной клятвы, контракта киллера и т.д., а для этатистов — отказ шагать в любом строю, в котором вы оказались не по своей воле (обычно, по факту рождения). Для обозначения этой дихотомии я специально придумал смешные заумные термины: «Контрактная деонтология» (у людей домодерна и анкапов) vs «Примордиальная деонтология» (у государственников/националистов). Деонтология, собственно — учение о долге. Чекайте новый теоретический вклад в русское либертарианство! Однако стоит задаться вопросом, всегда ли эти подходы жестко разделены. Можно привести еще один литературный пример. Польский роман плаща и шпаги (вернее, роман кунтуша и сабли) авторства Сенкевича — «Потоп», где герой целовал крест на верность магнату, который, в последствии, стал врагом Польши. Для шляхтича это стало трагедией, и, в итоге, он отверг свою присягу. Хотя здесь проглядывают патриотические мотивы (я выше захейтил Конан Дойла, но такие мотивы можно разглядеть и в Столетней войне, когда арманьяки примирялись с ненавистными бургиньонами из-за нашествия англичан), все же, в данном случае решающим аргументом был нечестный характер сделки (магнат не предупредил о своем намерении поменять сторону), на что и давил духовник героя, снявший с него крестную клятву. Таким образом, здесь снова пример контрактной этики долга. В целом, люди домодерна руководствовались контрактной деонтологией (неприязнь к религиозному ренегатству этому нисколько не противоречит, ибо вера, по крайней мере, в идеале — вопрос сознательного исповедания). Сегодня, разумеется, преобладает деонтология примордиальная, но есть анкапы, воспроизводящие этику былых времен. Однако существуют люди, разделяющие оба подхода. Продолжение ниже⬇️

​​Рассказывать о русском колониализме допетербургского периода — весьма полезно (как, впрочем, и том, что даже поздняя романовская государственная экспансия вроде покорения Средней Азии не оставляла русских без плюшек, несмотря на увечность питерского колониализма): необходимо объяснять, что русские были народом-просветителем и народом-колонизатором. Эта тема, во-многом, табуирована государством, но содержит много интересной фактуры. Вспоминать о Ермаке и Хабарове не менее важно, чем популяризировать либертарные страницы русской истории вроде Белой борьбы или декабризма (чем я потихоньку здесь и занимаюсь), ибо это поможет оспорить базовую историософскую идею большевизма и донести до русского человека простую мысль: русские — нормальный белый народ, а Россия — часть Западного мира. Выходит, я предлагаю политическую мифологию, основанную на колониальных нарративах? Да, именно так. Русской мысли не хватает белого интернационализма и расизма, а вот кликушество на тему злого Запада, загнавшего в резервации индейцев, прет изо всех пропагандистских утюгов. Прежде, чем вы меня осудите, я подчеркну, что очень бережно отношусь к этническому разнообразию России, переживаю за утрату идентичности малых коренных народов и вовсе не хочу выбить для русских каких-либо преференций в Прекрасной России Будущего (русские итак самые умные и красивые, и нам не нужны преференции в условиях свободной конкуренции). Кроме того, у меня есть друзья инородцы (короче, я не ксенофоб). Цель популяризации упомянутой идеи проста: показать, что русские — нормальный западный народ со всеми плюсами и минусами Западного менталитета, а наши предки — такие же жадные колонизаторы как Эрнан Кортес и Джордж Вашингтон. При грамотной подаче это не оскорбит ни одного инородца (а на русских леваков просто плевать), и поможет выбить из русского человека антизападную дурь. Я даже склонен признать, что колониализм — это зло, а Ермак и Хабаров — плохие парни, но пример этих русских кортесов должен выбить у совков аргумент, на котором они, во-многом выстраивают свою идеологию. Мне справедливо возразят, что в мою модель не вписываются рунаты. Это люди, не приемлющие путинскую многонационалочку и даже воспевающие русский колониализм (при полном игнорировании упомянутых родимых пятен Российской империи), но отрицающие необходимость западных институтов и призывающие сделать Россию врагом всего цивилизованного мира. Они не понимают, что Ермак и Скобелев осуществляли адекватную для своего времени политику, а война в Европе в XXI веке — это совсем неадекватно. При этом, данные люди, поддерживают действующий режим (ибо им, очевидно, нравится есть ненавистное многонациональное дерьмо). Я могу лишь ответить лишь, что это незначительная и маловлиятельная секта, о которой лучше забыть и пожалеть. Хочется надеяться, что история русского колониализма будет, так или иначе, популяризироваться в обществе (быть может, только в ПРБ), ибо я не вижу других вариантов излечения русской мысли от вестернофобской истерии. Ваш Обрѣзъ P.S. Вовсе не собирался зиговать, но вышло назиговано порядочно

Белой гордости пост Меня немного возмутила речь главного гаранта нашей безопасности (почти всю жизнь прожил под его крылышком, и вроде уже привык, но вот вдруг бомбануло). Люди, принадлежащие к известной цивилизации, устроили резню… И вот, мы слышим: убийцы вели себя как нацисты, у них были контакты на Украине, но мы не дадим рассорить наш многонациональный народ… Прекрасное напоминание, как совки ненавидят Западную цивилизацию. И эта ненависть, на мой взгляд — фундамент всей происходящей внешнеполитической шизы. В русском околополите часто называют путинский режим большевицким, и дело, конечно, не в символичной ресоветизации (это верхушка айсберга), а в самом характере власти. Большевизм здесь имеется ввиду, как политика, при которой прессуют меньшинства и уничтожают альтернативные точки зрения при помощи отлаженной репрессивной машины государства модерна. Однако, на мой взгляд, это классическое определение раскрывает только внутриполитическую природу явления, в то время как у большевизма есть и внешний политико-философский принцип: ненависть к Западной христианской цивилизации и белой расе. Оба принципа были порождены сектантским мышлением наиболее отмороженных русских социалистов вроде Нечаева и Ткачева. Ненависть к западному буржуазному миру также вышла из трудов Маркса (мы видим эту же ненависть вместе с реверансами в сторону различных левых классиков на современном Западе в виде «повесточки»), но не стоит преувеличивать роль Маркса и отрицать, что большевизм, во-многом, — порождение худших сторон русской культуры. Идея порочности западной цивилизации имеет в советской мысли интересную историю: сначала это был «красный BLM» в стиле ленинского историка Покровского, призывающего русских каяться за колониализм, но позднее утвердился сталинский вариант, который сопровождает нас до сих пор: «русского колониализма не было, русские мирно присоединили тучу народов, чтобы их осчастливить, пока злые западные колонизаторы упивались кровью индейцев и потом негров». Данный вариант отлично сформулировал Прилепин: «Русские белые по недоразумению. На самом деле мы — цветные». Из этой идеи вытекают очевидные выводы: Россия должна противостоять Западу во имя справедливости, а фальшивые западные институты вроде прав человека нам не уперлись. И плевать, что колониализм был еще японский, турецкий и вообще не только западный: есть историческая реальность, и есть стереотип. Любая политическая мифология имеет хотя бы пригоршню фактов для своего обоснования, и здесь неосовки неплохо устроились: идея вечной дружбы народов восходит к убогости романовского империализма, в котором русские часто получали меньше плюшек, чем инородцы. Об идиотской «империи наоборот», несопоставимой с западными колониальными системами писал и я: урок того, как государство поступается интересами большинства ради своего видения общего блага, помнить необходимо. Однако, нужно помнить и то, что в наиболее затрудненных для госконтроля краях империи русские были белыми господами как в романах Хаггарда: выжимали из туземцев столько ресурсов, сколько могли, пока имперский чиновник не видел этого безобразия, грозившего этнической стабильности. Кроме того, можно условно провести границу между этнополитикой петербургского периода и московского. Очень грубо говоря, ущемление русских в угоду инородцам — чисто романовская история, видная особенно ярко со времен Петра I. Колониализм Московского царства был, напротив, совершенно нормальный (русские — белые господа, а туземцы — это туземцы). Вероятно, деградация произошла из-за непомерного расширения империи, почему Петербург стал облизывать коренные народы в стремлении сохранить земельные приобретения любой ценой (но это тема отдельного поста). Продолжение ниже⬇️

Адреса: Центр крови имени О.К. Гаврилова: — Донорский центр на Беговой - ул.Поликарпова, д.14, стр. 1; — Донорский центр Царицыно - ул.Бакинская, д.31; — Донорский центр на Шаболовской - ул.Шаболовка 57. Полный список по ссылке: https://podari-zhizn.ru/ru/give-help/stat-donorom/gde-sdat-krov-v-moskve

Адреса: Центр крови имени О.К. Гаврилова: — Донорский центр на Беговой - ул.Поликарпова, д.14, стр. 1; — Донорский центр Царицыно - ул.Бакинская, д.31; — Донорский центр на Шаболовской - ул.Шаболовка 57. Полный список по ссылке: https://donor.mos.ru/donoru/gde-mozhno-stat-donorom/

Я ВЫИГРАЛ ВЫБОРЫ? САЖАЙТЕ АДМИНОВ НАЦДЕМА

Новая информация по делу администраторов канала «НАЦДЕМ». Первому администратору - Парамошину Георгию Сергеевичу (известен как Кеша) - избрали меру пресечения в виде домашнего ареста по последним данным, его ранее нашли в СИЗО-8 Сергиева Посада. Второй администратор - Никуленков Кирилл Андреевич (известен как Поморский), живёт в Архангельской области, его этапировали в Архангельск, завтра будет суд. Возбуждено уголовное дело по ч. 2 п. в ст. 282 УК РФ, ребятам грозит до 6 лет лишения свободы. Сообщается что ответственность взяли на себя Владислав Поздняков (ранее возглавлял запрещённое в РФ движение Мужское государство) и телеграм-канал Акции прямого действия. Суд будет происходить в Москве. Медийная поддержка будет освещаться тут: @freekesha

​​В последней статье я коснулся темы студенчества в Гражданской войне и упомянул двух выходцев из Московского университета, ставшими знаменитыми полевыми командирами: капитана Большакова и полковника Петерса. Несколько слов про этих людей. Многие студенты шли в Добровольческую армию простыми вольноопределяющимися, но кто-то встретил борьбу с большевиками уже офицером. Из-за высоких потерь кадрового офицерства на полях Великой войны, были объявлены ускоренные офицерские курсы, где приветствовали образованных людей, благодаря чему многие русские интеллигенты влились в офицерский корпус. Лев Большаков — мещанин из Богородицка Тульской губернии, окончил Московский университет и сражался в траншеях Первой мировой. Был членом партии эсеров, а после большевицкого переворота вступил в тайную офицерскую организацию в Москве. Во время национально-освободительной борьбы командовал батальоном Марковского полка, но попутно трудился на информационном фронте. Предельно лаконично и ярко про него написал Виктор Ларионов: Отряд ведет капитан Большаков, командир Первого батальона. Он — из бывших студентов; в батальоне у него много бывших пленных красноармейцев, но он умеет их перевоспитывать. Его любят, и батальон его считается лучшим в полку. Бывший московский студент, социалист-революционер, стал идеологом Добровольчества и Белой борьбы. Он поэт и писатель, и наброски его появлялись в ростовских газетах. …. Капитан Большаков был тяжело ранен в ногу и остался лежать среди убитых и раненых марковцев. При подходе красных он застрелился. Так не стало борца за свободу России, гордости Марковского полка, бесстрашного воина и поэта. Евгений Петерс был не менее интересным человеком. Сын учителя гимназии, студент МГУ, он ушел на Великую войну и прошел всю Гражданскую, закончив ее в чине полковника. Генерал Туркул уделил его личности целую главу в своих мемуарах. Самый яркий отрывок, который всегда меня цеплял: Я приехал в полк. Петерс показался мне похудевшим, даже замученным. Он стал мне рапортовать: — Во вверенном полку никаких происше… Вдруг он замолчал, вспыхнул мгновенно. Его крепкое лицо стало как из темной меди: — Виноват. Происшествие есть. Я отдал одну пушку. Он замолчал и отошел к окну хаты. Он встал там, глядя в поле, потом сказал глухо и спокойно: — Я покрыл несмываемым позором наш первый полк. Этого я не перенесу. Я застрелюсь. Я знал: если Евгений Борисович сказал, так и будет. Когда я уезжал в Харьков, на фронте стояли густые туманы. В тумане вскоре после моего отъезда Петерс нарвался на красных и отдал одну пушку. Его никогда не видели таким бешено-спокойным и бешено-бесстрашным. Он повел полк в отчаянную контратаку на красную батарею и взял не одну, а целых восемь пушек. Но все равно потеря нашего орудия как бы подкосила его. Я подошел к окну хаты, стал рядом с ним, глядя в сырое поле: — Но ведь вы взяли восемь, Евгений Борисович. — Да, восемь взял. Но той пушки не взял. — Вы уверены? — Того номера нет. Очень долго, я думаю, часа два, стояли мы у окна и смотрели в поле. Уже совершенно стемнело. Я доказывал этому странному человеку, что из-за потерянного номера орудия стреляться нельзя, что потеря пушки не позор, а несчастный случай, что такой офицер, как он, не может отказаться от исполнения своего долга, а самоубийство есть отказ от нашего солдатского долга, что, если он презирает свою жизнь, отдать ее он может только в огне. Двух хороших боев стоили мне эти два-три часа, когда мы стояли с ним у окна и говорили, не повышая голосов, точно бы о самых обычных вещах. Наконец я добился честного слова, что он не застрелится. А слово Петерса было все. Ваш Обрѣзъ

​​В статье про детей Белой борьбы я уделил много внимания московским боям русской молодежи с большевиками. Теперь будет пара постов про места, связанные с этими событиями. Рядом с Манежем, напротив Кремля находится журфак МГУ — один из старейших корпусов Московского университета, подаренный императором Николаем I для проведения студенческих балов. В смежном здании, на углу Моховой и Большой Никитской, стоит домовая церковь университета — храм св. мученицы Татианы. Жестоких боев на именно территории университета, как я знаю, не было, хотя по всей Москве студенты бились наравне с юнкерами: Подходит приятель, артиллерист Г. — Ты был в актовом зале? Нет? Иди скорей — смотри студентов! — Каких студентов? — Каких! Конечно, московских! Пришли записываться в роты. Бегу в Актовый зал. Полно студенческих фуражек. Торопливо разбивают по ротам. Студенты конфузливо жмутся, переступая с ноги на ногу. — Молодцы коллеги! — восклицает кто-то из офицеров. — Я сам московский студент и горжусь вашим поступком (С. Эфрон) Хотя в самом университете не стреляли, учебный корпус, однако, использовался Белой гвардией для сбора и отдыха. Но вернемся в наши дни и остановимся на университетском храме, поскольку он особенно хранит память о тех событиях. Построенный в 1837 г., он радует глаз русским классицизмом. Храм пережил советское осквернение, но был отреставрирован и сегодня максимально приближен к своему дореволюционному облику. Для посещения храма не нужен пропуск МГУ, и каждый москвич может здесь побывать и прочувствовать связь времен, осознавая, что здесь же молилась семья последнего императора (одна из княжон была Татьяной) и много замечательных людей старой России, в том числе, московские студенты, сражавшиеся за правовое государство в борьбе, которая началась больше ста лет назад и идет до сих пор. Храм хранит много реликвий, но одна особенно интересна в контексте отголосков этой борьбы. В икону Святителя Николая вставлена советская пуля, выпущенная большевиками по захваченному юнкерами Кремлю в 1917 г. (разумеется, не для поклонения, а для памяти). Почему она вмонтирована именно в икону св. Николая? Возможно, вы слышали о Никольской улице — излюбленном месте для гуляний, которое особенно гремело во время Чемпионата мира по футболу. Эта улица выходит на Никольскую башню Кремля — башню, на которой висит икона Николая Чудотворца. В 1917 г. Кремль, захваченный восставшими юнкерами, подвергался жестокому обстрелу красных, и пуля (теперь хранимая в университетском храме), попала в башенную икону. На фасаде храма висит мраморная таблица с именами пострадавших от советской власти новомучеников и исповедников Московского университета, а в коридорном помещении внутри храма висят их портреты. Вообще, это не просто храм, а храмовый комплекс. Кроме верхнего (исторического) храма, есть и маленький храм, созданный в цокольном этаже после развала совка. В верхнем храме установлен роскошный иконостас с лепными ангелами (удачная попытка реконструировать дореволюционное великолепие). В нижнем же храме стоит скромная алтарная стенка из фанеры, но ее богатство — в истории. Этот иконостас был сделан белоэмигрантами в 1950-х в США, а в Москву его привезли в 1998 г. А привез его из Нью-Йорка отец Александр Киселев — капеллан Русской освободительной армии (нереально базированный пастырь, который ушел на суд Божий в 2001 г.) Вот такая вишенка на слоеном торте русской базы. А еще, в актовом зале храма проводятся бесплатные лекции преподавателей МГУ и выставки: сейчас там представлены картины знаменитой художницы Елены Черкасовой, которая создает классные полотна на религиозные темы в авторском авангардистском стиле. Приходите в университетский храм, и да поможет вам святая мученица Татьяна! Ваш Обрѣзъ

В статье я несколько раз ссылался на генерала Антона Туркула. Он посвятил свою книгу русской молодежи и уделил детской теме больше внимания, чем любой белый мемуарист. Вот еще один яркий отрывок: Я вспоминаю гимназиста Садовича, пошедшего с нами из самых Ясс. Был ему шестнадцатый год. Быстроногий, белозубый, чернявый, с родинкой на щеке, что называется шибздик. Как-то странно подумать, что теперь он стал настоящим мужчиной, с усищами. В бою под Песчанокопской прислали ко мне этого шибздика от взвода для связи. В Песчанокопскую мы вошли после короткого, но упорного боя. Моя вторая рота получила приказание занять станцию. Мы подошли к ней в темноте. Я отправил фельдфебеля штабс капитана Лебедева со второй полуротой осмотреть станцию и пути. Тогда-то Садович и попросил у меня разрешения тоже посмотреть, что делается на станции. Я разрешил, но посоветовал ему быть осторожным. Полурота шла по путям. Садович метнулся к станции. Стояла глубокая тишина. Станция, по-видимому, была оставлена красными. Я приказал ввести туда всю роту, а сам пошел вперед. Шаги глухо раздавались в пустых станционных залах. Я вышел на перрон. Там маячил один подслеповатый керосиновый фонарь. Кругом налегла черная ночь. Вдруг мне показалось, будто какая-то тень промелькнула в желтоватом круге света; в потемках послышался шум, глухая возня, подавленный крик: — Господин капитан, госпо… Я увидел, как трое больших напали на четвертого, маленького, и узнал, вернее, почувствовал, в маленьком нашего шибздика. Я побежал туда с маузером в руке. Садовича душили. Выстрелами я уложил двоих. Третий нырнул в темноту, но Садович уже очнулся и кинулся за ним. Глухо топоча, они пронеслись мимо меня в потемках. Я слушал их быстрое дыхание. Садович нагнал третьего и с разбега заколол его штыком. Эти трое были красной засадой, оставленной на станции. Здоровые, с бритыми головами, в кожаных куртках, вероятнее всего, красноармейские чекисты. Я и теперь не могу понять, почему они сразу не прикололи маленького Садовича, а навалились на него втроем душить. То, как матерые советские каты ночью, при свете станционного ночника, навалились душить мальчугана, часто кажется мне и сегодня олицетворением всей советчины. Ваш Обрѣзъ

В рядах Белого движения часто сражались подростки — школьники, кадеты и гимназисты. Много ли их было в процентном отношении, где хотели служить, как сражались и умирали — в моей новой статье. Новый лонгрид — своеобразный сиквел к статье про женщин Белого движения. Я давно работал с темой и собирал данные по многим мемуарам. Этот материал — вместо некролога Алексею Навальному, который, в числе прочего, много сделал для участия русской молодежи в национально-освободительной борьбе уже нашего времени. Открывайте телеграф!

​​Мой скромный мемасик про доблестного амурца репостнул небольшой либертарианский канал, посвященный дальневосточной Белой борьбе и прочим забайкальским ништякам — TransBaikalium (мемы, как известно, игнорируют географические барьеры сильнее любых других жанров), и я вот о чем подумал. В последнее время появилось много регионалистских правых каналов, производящих не просто околополит контент, но контент с региональной спецификой (например, с акцентом на историю Белого движения в регионе). Еще несколько лет назад, такого разнообразия не было: все-таки каналы региональных отделений ЛПР — не то. Здесь идет речь об авторах, делающих особый акцент на историю и культуру родного края. Когда три года назад я опубликовал статью про захват русскими бузотерами царского военного корабля на Камчатке и стал искать в камчатцев в комментариях, к моей досаде, никто не откликнулся. А сегодня есть канал Либертарный край, где общая либертарианская повестка соседствует с эстетикой Камчатки и актуальной политикой региона. А еще есть Вятская интернет-аристократiя, смоленская Лиса с кухни Дьявола, и другие) Учитывая размножение мамкиных деколонизаторов, такой уравновешивающий рост правого регионального контента не может не радовать; более того, возможно, этот рост является правой реакцией на левых идиотов типа строителей Смоленской республики. Это радует и потому, что любовь к отечеству начинается с любви к родному краю (лично мой интерес к истории начался еще в детстве с Москвоведения), также как любовь к человечеству — с любви к своему этносу и расе. Такая градация чувств органично вписывается во вторую из двух главнейших заповедей, в то время как совочки с их наследниками-путинистами, напротив, учат любви не к ближнему, но дальнему (русскому человеку ведь больше нечем заняться, кроме как освобождать загнанных в резервации индейцев и залинчеванных негров, пока загибается собственная страна). В общем, решил, что и мне стоит делать подобный контент, тем более, что московский регионализм имеет общенациональное значение в силу известной роли Москвы в истории (жду в комментариях проклятий ужасным московитам, обожаю такую шизу). Кроме того, я собираюсь делать больше маленьких текстов об отдельных героях и эпизодах Белой борьбы и русской истории вообще, поскольку выдавать обычные для моего канала посты с претензией на оригинальность получается нечасто (надо писать диссертацию, чтобы не забрали в армию 😢, и еще кучу дел). Но и традиционные здоровые тексты никуда не денутся: скоро будет лонгрид про детей в Белом движения. Вот такой контент-план) Ваш Обрѣзъ

Представили амурца, который шел на лыжах с винтовкой через тайгу в Благовещенск, чтобы оставить единственную в области подпись за Надеждина? Не знаю, как вы, а я хочу с ним познакомиться)

"Из самых разнородных источников идут к нам вести о России. И все они говорят о лишениях, о том, что не только разрушены жилища, убиты близкие люди, потеряна возможность трудиться, но и в будущем еще не видно просвета, не видно конца лишениям и кажется, нет ни цели, ни смысла, во имя которых стоило бы эти лишения переносить. Но среди этих воплей отчаяния здесь и там мелькает огонек надежды, бледный отблеск рождающегося в муках Солнечного Бога, мерцающий свет сходящего в души Христа. «Пути Господни неисповедимы». Мы хотели бы видеть пришествие Его во славе сияющих, обновленных куполов, в радостном колокольном звоне, в пышной процессии, несущей золотые хоругви впереди празднично разодетой толпы. Но Он приходит в грязные, бедные избы беженцев, в тюрьмы к заключенным, в лагери военнопленных, приходит, когда Его никто не видит, рождается в душе человека, когда, быть может, Его меньше всего ожидают... Эти неожиданные вспышки суть предвестники грядущего. Будет ли это молитва в только что восстановленной церкви, или помощь ближнему, или пробуждение от большевистского кошмара или только сомнение в истинности коммунистического талмуда — все это признаки того, что тьма, столько лет висевшая над Россией, поколеблена. Бомбы, гранаты и торпеды взрывают не только стены домов, они рвут и ту китайскую стену, которой большевики окружили Россию. Гибнет не только советская промышленность, но и советская пропаганда, вместе с богатством России гибнет и та власть, которая этим богатством и пользовалась. Сейчас — глубокая полночь. Но в самой глубине ее уже зарождается новый день. Таков Закон. Солнечный Бог сменяет тьму. Вера сменяет мрак безверия. Происходит великая тайна — тайна рождения Бога в душе изверившегося, обманутого, униженного и разбитого русского народа". - Павел Перов. Рождение Бога. Новое Слово (Берлин), 2 января 1942 г.

Пару тысяч лет назад Создатель пришел в наше общество, чтобы избавить его от тирании греха и сделать лучше. Вспоминая об этом сегодня, стоит пожелать каждому из нас больше добра и красоты, а нашей многострадальной родине — свободы и законности; пожелать всем нам отделаться от своих страстей, а отечеству — освободиться от позорной тирании. Счастливого Рождества, друзья! 🦌🫐🧦

​​Но несмотря на все достоинства фандоринской саги, я хочу вернуться к главному недостатку: Фандорин, как ни желает он верно служить закону, пребывает в явном меньшинстве (а лучше сказать — в гордом одиночестве). Это не значит, что читатель не встречает других положительных персонажей, но, по большому счету, они бессубъектны и всегда проигрывают злым и бездарным (например, великому князю Сергею, которого Акунин, следуя домыслам недалеких публицистов, записал в содомиты), из-за чего благие намерения главного героя закономерно приводят его в эмиграцию задолго до Октябрьского переворота. По мне, такая диспозиция персонажей — прикрытое дореволюционной эстетикой либеральное ханжество, проще всего объясняемое демшизовой фразой «народ не тот» или формулой ущербного советского штирнирианства — «я — д'Артаньян, а вы — говно». Именно поэтому я не удивлен, что Акунин изошел на говно в разговоре с ватными пранкерами, хотя либеральный белопальтизм слишком часто лезет из разных щелей оппозиционного дискурса, чтобы он вообще мог удивить (интервью жены мобилизованного солдата, взятое Антоном Рубиным, и его последующие оправдания — самый свежий пример). Учитывая все написанное, можно легко ответить на риторический вопрос Норина. Признавая заслуги Акунина и тяжесть тематического поля его творчества, я не вижу причин скорбеть по тому, что на полках книжных магазинов больше не будет знакомых с детства черных томиков. В любой области есть вечная литература, и есть однажды выстрелившая беллетристика. Это касается и русского исторического детектива, и было бы горько, если бы вершиной данного жанра был Акунин. Чтобы закончить на хорошей ноте и рассказать что-то интересное про русскую историю, посоветую тематического автора. Если вы соскучились по чиновникам сыскной полиции, идущим по следу ловкачей с Хитровки, но вдруг не знакомы с мемуарами начальника московского сыска Аркадия Кошко, то вот вам рекомендация, что почитать в сегодняшний холодный вечер. Бывает, что жемчужиной того или иного жанра является мемуарная проза, и воспоминая Кошко — именно такой случай. Автор рассказал своим читателям множество реальных историй из своей детективной практики, описывая их с завидной художественностью. Вот например, дело, начавшееся с того, что один московский купец получил в посылке порубленное на куски тело неизвестной девочки. Преступление так заинтересовало Кошко, что, будучи одним из главных полицейских империи, он лично заянялся агентурной работой с переодеванием и лицедейством. Этот небольшой рассказ — типичное произведение Кошко — достоверная криминальная история и, вместе с тем — мякотка дореволюционной культуры, рядом с которой меркнет любая работа Акунина. Русская культура вообще слишком богата, чтобы демшизовые замашки того или иного писателя, либо отмена этого писателя чекистским государством могли нанести ей серьезный урон. Так что набивайте трубки, грейте воду в самоваре, открывайте ссылку с рассказом и наслаждайтесь русским литературно-мемуарным наследием).

Минутка литературной критики Говоря о всем, что произошло с Акуниным, который теперь не только флагман исторического детектива, но и террорист (одно другому явно не мешает), трудно не осудить как репрессивные меры, так и поведение самого Акунина, попавшегося на уду кремлевских пранкеров. Многим труднее всего понять снисходительное отношение писателя к лозунгу “хороший русский — мертвый русский” и, конечно, его готовность оправдать бомбардировки российских городов. Лично мне услышать такое было мерзко, но шока я не испытал. Не испытал, потому что, в свое время, прочел много его романов. Пожарский недавно написал об Акунине как об упущенной и испорченной путинским государством возможности русского консерватизма — писателе, создавшем литературную сагу, герой которой борется за сохранение империи, противостоя всем деструктивным акторам страны. Учитывая, что Пожарский относится к исторической России гораздо холоднее меня, такой взгляд не удивляет. Лично я всегда видел в «Фандорине» гораздо больше либерального ханжества, чем консервативной привлекательности. Из книги в книгу читатель получал благородного сыщика, карающего злодеев несмотря на происки бездарных полицейских и жандармов. Безусловно, это распространенный не только в русской литературе нарратив, (восходящий, наверное, к Конан Дойлу), но в книгах Акунина он выводится настолько карикатурно, что приятный образ исторической России возникает небезусловно. С другой стороны, Акунин затрагивал проблему либерального сектантства, отлично показав его в «Турецком гамбите» на примере Варвары Суворовой и ее конфликта с Фандориным. Как ни ругай Российскую империю (а по делу ее необходимо ругать), трудно закрывать глаза на неадекватное восприятие проблемного, но относительно нормального по европейским меркам государства со стороны многих представителей оппозиции; и к чести Акунина этот вопрос изредка ставится в фандоринской эпопее. Правда, порядочность царских силовиков, которая сегодня кажется заоблачной (о чем я особо говорил здесь), осталась практически без внимания. Безусловно, Российская империя, заслуживает не только точечной критики, но и нашего понимания всей запутанности клубка социальных проблем. Джозеф Конрад (известный русскому читателю как автор колониальных и морских романов, но создавший и два сложных психологических детектива про царских силовиков и революционеров) ярко, хотя и довольно утрированно (будучи поляком, он относился к России предвзято), написал об этом комплексе так: «угнетенное общество, где самые благородные человеческие устремления, желание свободы, пламенный патриотизм, любовь к справедливости, сострадание и даже верность простых сердец приносятся в жертву ненасытным страстям — ненависти и страху, этим неразлучным спутникам не уверенного в себе деспотизма». Даже немного поразмышляв об этом, можно прийти к выводу, что Акунин умудрился создать относительно позитивную концепцию криминального исторического романа, учитывая сложность тематики. Леонид Юзефович, (творчество которого лично я ставлю гораздо выше акунинского как с художественной точки зрения, так и политической), выпуская свой первый роман про начальника Петербургской полиции Ивана Путилина, сказал, что не обидится ни одному сравнению с книгами про Фандорина и признает огромный вклад Акунина в развитие жанра исторического детектива. Наконец, творчество Акунина не заканчивается на фандориане, хотя это, безусловно, его визитная карточка. Неудивительно, что сейчас многие скорбят по его уходу с книжного рынка России, и сожаления порой раздаются с неожиданных сторон. Так, Евгений Норин задал вопрос: «Кто же заменит Акунина?» (впрочем, не так уж это неожиданно, ибо Норин — единственный публичный зетник, сохранивший образ Божий). Продолжение ниже⬇️