ОБРАЗЦОВ

ДНЕВНИК «МЕТАФОРЫ» 5,5/12 – да, на этой неделе завершить шестой эпизод моего киноромана не вышло, что было ожидаемо: там раскрываются многие секреты первой части/сезона и подводятся итоги. Кстати, шестой эпизод называется «Театр Господа Бога» - внутренняя отсылка к давно задуманному роману, хотя сюжетной связи между ними нет. Зато третий эпизод под названием «Бригадиры Небесной Гряды» совершенно точно связан с другим творческим замыслом про мои 90-е, и личного там полно. А седьмой будет называться «Опустевший город», и там в Петербург 1728 года, заброшенный после смерти Петра I, является корсар Роберт Бран, потомок того самого Вильяма Брана из «Красных Цепей», где встречает капитана Облецкого, патрулирующего темные проспекты со своей командой. Моя любимая полифония и множество сюжетных линий в одном тексте, да. Писатель поумнее, например, Стивен Кинг, сделал бы из «Молота Ведьм» три книги: основная линия, история девочек в 70-е и еще про Петербург 18 века; из «Красных Цепей» тоже запросто вышло бы пара романов, да и из других тоже. Но я каждый раз пишу, как последний, поэтому в «Метафоре» открываю все имеющиеся сюжеты-шкатулки, как бесценных слов мот и транжир.

В тот месяц май, в тот месяц мой во мне была такая лёгкость и, расстилаясь над землей, влекла меня погоды лётность. Я так щедра была, щедра в счастливом предвкушенье пенья, и с легкомыслием щегла я окунала в воздух перья. Но, слава Богу, стал мой взор и проницательней, и строже, и каждый вздох и каждый взлет обходится мне всё дороже. И я причастна к тайнам дня. Открыты мне его явленья. Вокруг оглядываюсь я с усмешкой старого еврея. Я вижу, как грачи галдят, над черным снегом нависая, как скушно женщины глядят, склонившиеся над вязаньем. И где-то, в дудочку дудя, не соблюдая клумб и грядок, чужое бегает дитя и нарушает их порядок. #пятничная_лирика

ЧЕТЫРЕ КНИГИ которые вам ни в коем случае НЕ нужно писать. Мистическое фэнтези Раньше была такая шутка: сломался завод по сжиганию фотографов. После этого сломался завод по сжиганию комиков, а сейчас готов сломаться завод по сжиганию авторов мистического фэнтези. По разным оценкам, доля новых книг этого направления составляет примерно 20% от общего объема изданной в 2025 году художественной литературы, что в абсолютных цифрах около 10 000 наименований. Это означает, что на каждый день года приходится примерно 27 изданных книжек про волшебные королевства, ведьм, принцев-изгнанников, юных травниц, магические артефакты и прочий нафталин в том же духе. Сегодня любое полумедийное убожество, решившее притвориться писателем, непременно возьмется склепать при помощи нейросети именно мистическое фэнтези о некой простушке, оказавшейся хранительницей древней силы. Исторический детектив Тренд наметился уже давно, но я много раз говорил: к тому времени, как вы его заметите, его так же заметят все. В итоге мы имеем десятки однотипных историй про какого-нибудь графа Акакия или незаконнорожденного разночинца Пафнутия, расследующих преступления или мистические происшествия в декорациях царской России начала ХХ века. Отдельным подвидом этого направления являются произведения, действие которых разворачивается в альтернативной реальности, что избавляет авторов от необходимости следовать хоть какой-то исторической правде. Романтическая история про отличницу и хулигана Подростковые повести о любви - второе по популярности направление в young adult после мистического фэнтези. Вместе они составляют 75% ТОП-20 художественной литературы, а покойная Анна Джейн (Анна Потапкина), абсолютная икона и лидер этого направления, стала единственным отечественным писателем, вошедшим в ТОП-5 по итогам 2025 года. К слову, лауреаты престижных литературных премий не вошли даже в ТОП-100, кроме Захара Прилепина с его «Тумой». В аннотациях таких книг непременно красуется безграмотное издательское «троп от ненависти до любви». Меняются только типажи жигана и хулигана рядом с девочкой-пай. Сейчас, например, в топе хоккеисты. Если вам нравится такое, то не пишите, а лучше прочтите эталонную повесть Эрика Сигала «История любви», чтобы понять разницу между литературой и подделкой. Истории про попаданцев Здесь комментарии излишни. Первый роман на эту тему был написан Марком Твеном в 1889 году и задал канон, который живет уже почти полтора столетия. Общее количество книг про современников, попадающих в исторические эпохи от домонгольской Руси до советской «оттепели», исчисляется тысячами, и русской литературе совершенно точно не нужна еще одна история о менеджере по продажам, побеждающем Наполеона. ВАЖНО: я убежден, что настоящий писатель следует только своему творческому чутью и чувству прекрасного, и если ваш путь художника лежит исключительно через область мистического фэнтези, если средством к созданию произведений искусства вы видите исторический детектив, или если все ваше существо взывает к написанию истории про скрипачку и хоккеиста – в добрый путь. Но если вы можете выбрать – пожалуйста, нет. #писательская_среда

18 МАЯ 1897 ГОДА лондонским издательством «Констебль» был впервые опубликован роман Абрахама Стокера «Дракула». Если кто-то спит в гробу, не отражается в зеркале, превращается в волка или летучую мышь, не входит в дом, пока его не пригласят, обладает гипнотическими способностями, слабеет днем, боится чеснока и осиновых кольев, то это?.. Ну, конечно, вампир! Сегодня кажется, что эти знания существовали в культурном обиходе всегда, но это не так. Как единый свод правил вампирской игры они были сформулированы именно Стокером в его «Дракуле». В литературе образ вампира встречался и раньше: впервые на эту тему высказался в 1819 году Джеймс Полидори в романе «Вампир», где изобразил его в каноническом образе богатого пресыщенного аристократа, а за четверть века до «Дракулы» была опубликована новелла Шеридана ле Фаню «Кармилла» про бессмертную красавицу вампирессу. Однако ни роман Полидори, ни новелла ле Фаню не обрели такой популярности, как «Дракула». Возможно, причина в том, что, создавая образ самого известного в массовой культуре вампира, Стокер прекрасно знал, о чем пишет. Абрахам (Брэм - сокращенное имя) Стокер был членом «Герметического Ордена Золотой Зари», одного из самых значительных оккультных обществ Европы XIX – XX вв., оказавшего огромное влияние на европейский мистицизм в целом. Это послужило причиной пристального интереса Стокера к древним легендам о мертвецах, пьющих кровь живых, чтобы поддерживать свое призрачное существование. Работа над романом заняла восемь лет: Стокер изучал летописные источники по истории валашских правителей, народные легенды Восточной Европы и даже консультировался с профессором Будапештского университета. Одним из первых читателей «Дракулы» в России был Александр Блок: в письме своему другу Евгению Иванову он писал, что читал и боялся две ночи, но оценил глубину замысла и даже написал под влиянием книги юбилейную статью о Толстом, где назвал обер-прокурора Синода Победоносцева «мёртвое и зоркое око, подземный, могильный глаз упыря». Интересно, как образ вампиров со временем трансформировался в массовой культуре: кроме довольно естественной роли краша для старшеклассниц, как в «Сумерках», вампиры все чаще стали изображаться комически. Лучший пример этого – уморительный фильм «Реальные упыри», юмористически обыгрывающий все канонические клише. Торжественность образа снижается и доводится порой до абсурда, как, например, в популярной книжке «Вампирский клуб вязания», где культурные потомки графа Дракулы, Блейда и Эдварда Каллена, натурально, самым уютным образом вяжут носки и шарфы, сидя в подвале бабушкиного домика. #великие_книги

ДНЕВНИК «МЕТАФОРЫ» Мой самый необычный роман готов на 5/12. Необычно в том числе то, что я впервые почти укладываюсь хоть в какой-то собственный график. Когда мне было 17 лет, один старший товарищ по ленинградскому андерграунду рассказал про книгу, где описывалась возможность построить дом, способный перенести вас в любую точку вселенной. Суть была в особой кривизне углов, которая искажала пространство. С виду это был вполне обычный дом, где можно жить, если не обращать внимания на неправильные углы, под которыми сходятся пол, стены и потолок – но однажды, идя из спальни в сортир, можно было оказаться где-нибудь в созвездии Волопаса. Это идеальная метафора для «Метафоры». С виду это вполне нормальный роман с несколькими сюжетными линиями, системой персонажей, расследованиями, загадками и интригами. Его можно читать, как обычную книгу, и, наверное, не все даже заметят асимметричность углов. Просто в какой-то момент текст начинает разговаривать сам с собой, а читатель может обнаружить себя за стеной Геркулеса. Кстати, ту книгу я так и не нашел. Я помню, кто, где и когда мне рассказывал про нее, но не запомнил ни автора, ни названия, а все попытки поиска были тщетны. Возможно, ее не существует вообще, но если кто-то знает, что это за книга, то дайте знать.

Какая ночь! Я не могу. Не спится мне. Такая лунность. Еще как будто берегу В душе утраченную юность. Подруга охладевших лет, Не называй игру любовью, Пусть лучше этот лунный свет Ко мне струится к изголовью. Пусть искаженные черты Он обрисовывает смело, — Ведь разлюбить не сможешь ты, Как полюбить ты не сумела. Любить лишь можно только раз. Вот оттого ты мне чужая, Что липы тщетно манят нас, В сугробы ноги погружая. Ведь знаю я и знаешь ты, Что в этот отсвет лунный, синий На этих липах не цветы — На этих липах снег да иней. Что отлюбили мы давно, Ты не меня, а я — другую, И нам обоим все равно Играть в любовь недорогую. Но все ж ласкай и обнимай В лукавой страсти поцелуя, Пусть сердцу вечно снится май И та, что навсегда люблю я. #пятничная_лирика

ЧЕТЫРЕ КНИГИ которые вам следует написать прямо сейчас. Утопия, или произведение о счастливом будущем Ниша свободна: вот уже больше тридцати лет никто ничего подобного не пишет. Картины грядущего представляются как все виды постапокалипсиса, киберпанк, антиутопия, мир межгалактических корпораций и межзвездных проходимцев – но только не будущее, до которого хочется дожить и которое хочется строить. Это важно: сакраментальный эйчаровский вопрос «кем вы себя видите через пять лет?» призван выяснить, есть ли у человека цель, ибо если ее нет, то и стремиться некуда. Собственно, такой же вопрос так или иначе задается и человечеству: раньше ответом были Мир Полудня и Эра Великого Кольца, а сейчас нечто, очень сильно от них отличающееся. Идти в такое будущее не хочется, поэтому в последнее время так сильно тянет обратно, но, как известно, по шоссе истории можно двигаться лишь в одну сторону, потому что позади только скелет фашиста, прикованный к пулемету. Подростковая научная фантастика Во времена моего детства на всей фантастике, будь то Ефремов, Стругацкие, Мартынов или другие, стояла маркировка: «для старшего школьного возраста» - собственно, советский young adult. Его героями были ученые, звездолетчики, исследователи других миров и изобретатели – те самые творцы и герои прекрасного нового мира. Сегодня вместо них в двух книгах из трех действуют бородатые маги, заколдованные принцессы, драконы и азиатская нечистая сила. Причины очевидны – см. выше, - но это не значит, что с этим ничего не поделать. Современной русской литературе совершенно точно не нужно больше мистического фэнтези, а вот новый Кир Булычев пришелся бы кстати. Новый русский нуар Некогда Реймонд Чандлер создал эталонного героя нуара, Филиппа Марлоу, как ответ на запрос общества на справедливость. В России, где справедливость является важнейшим элементом национального культурного кода, такой запрос актуален всегда, хотя в некоторые времена он звучит особенно остро. Популярность в 90-е годы романов в мягких обложках про бывших спецназовцев, восстающих против засилья бандитов, была вызвана именно силой восприятия несправедливости в условиях краха прежнего общественного уклада. Потом тренд изменился надолго, но я совершенно уверен, что в ближайшие пару лет будут очень востребованы истории про героя, вернувшегося с войны в родное село и вступающего в борьбу с коррумпированными чиновниками и капиталистами, отобравшими у его матери единственную корову. В конце концов, у нас тоже есть персонажи, способные поймать и съесть змею, сбить вертолет камнем и устроить ад для шерифа, помешавшего пройти через его городок. Бытовой экзистенциализм Простой нарратив, бессюжетное повествование без начала, кульминации и финала. Нечто вроде Буковски: проснулся, выпил, прогулялся, выпил, подрался, прогулялся, потрахался, подрался, выпил, выпил, уснул – конец повести. У него, конечно, своеобразное босяцкое барокко, но суть в том, что простая фиксация отрезка жизни может сделать из рутины искусство. Утро, маршрутка, пробки, работа или школа, коллеги, друзья и враги, мысли, переписки, новости, воспоминания, кофе, звонки родителям, вечер, пробки, маршрутка – поэтика заскриптованной обыденности. Это сработает, если показать ее изнутри, взглядом живого человека, такого же, как читатель, с надеждами, глупой влюбленностью, проблемами, желаниями и горем. Тренд на честную дневниковую автобиографичность уже наметился, но пока таких произведений не слишком много. А какую книгу хотите написать вы? Каких не хватает вам? #писательская_среда

Сегодня проехал в метро. Наблюдения: во-первых, стало заметно больше людей с бумажными книгами в руках. Некоторое время назад все смотрели только в смартфоны. Во-вторых, всем, кто читал книги, меньше тридцати лет. Мое поколение играет в "три в ряд". Из подсмотренных авторов и названий: Ремарк "Время жить и время умирать" и Зюскинд "Парфюмер", причём его читал полицейский курсант, что в некотором роде внушает оптимизм.

ДНЕВНИК «МЕТАФОРЫ» Вчера я закончил четвертый эпизод из двенадцати. Звучит неплохо, хотя мне больше нравится «готово на треть». Вот, что на сегодняшний день для меня очевидно. Осенью роман будет напечатан и доступен для читателей. Точную дату я смогу назвать позже, но если обойдется без катастроф, то эта данность не изменится. «Метафора» качественно отличается от моих предыдущих произведений: да, у меня вообще нет двух одинаковых книг, но все они, от «Красных Цепей» до «Усадьбы Сфинкса», все же расположены в одной плоскости. «Метафора» находится вне ее, но не переживайте: это не сразу заметно. Я пишу этот роман, полностью дав волю своей любви к сюрреализму, что называется, на все деньги. Получается не авторский монолог, а иммерсивная проза, литературный хэппенинг, к участию в котором я приглашаю читателей. Андре Бретон жмет руку, Зигмунд Фрейд кивает одобрительно, издатели в ужасе думают, какой из своих омерзительных ярлыков навесить на этот текст. Всё на месте: Алина в прайме, Гронский в суперпозиции, Кардинал, леди Вивиен, даже капитан Облецкий из Петербурга 1728 года, труп живописно красуется уже в третьем абзаце, количество насильственных смертей в первом эпизоде больше, чем в любой из моих книг - но не это самое главное. Главное то, что будет происходить с вами во время чтения с первых же строк.

"Белорусский вокзал", 1971 г. - мой любимый фильм о войне, который не про войну. В кадре: Евгений Леонов (1926 г.р.) – во время войны с 14 лет работал токарем на московском авиазаводе. Анатолий Папанов (1922 г.р.) – был старшим сержантом, командовал взводом зенитной артиллерии, получил тяжелое ранение, в 21 год стал инвалидом 3 группы. Алексей Глазырин (1922 г.р.) – участник театральных фронтовых бригад, десятки раз выезжал к бойцам на передовую. Всеволод Сафонов (1926 г.р.) – учился в московском авиационном техникуме, оставался в столице с родителями до окончания войны. Нина Ургант (1929 г.р.) – дочь офицера НКВД, попала в оккупацию, пряталась с семьей от облав в подвале. Автор песни Булат Окуджава (1924 г.р.) - до ранения служил минометчиком, затем радистом в гаубичной артиллерийской бригаде. Своих ветеранов я помню такими. Ни артистов больше нет таких, ни людей.

22 АПРЕЛЯ 2012 ГОДА я закончил писать свой первый роман «Красные Цепи». Все начиналось еще во второй половине 90-х: прекрасно помню, как приезжал забирать дочь с «развивашек» в ДК Газа, и, пока в ожидании конца занятий читал новеллизации «Секретных материалов», думал о том, что хочу писать что-то подобное – книжки в мягкой обложке, оформленной в стиле pulp fiction, про расследование разных мистических происшествий с участием вампиров, оборотней, некромантов и прочих алхимиков. Я был тогда непритязателен. В начале «нулевых» случился тот самый кейс с мыслью написать идеальную книгу для себя самого, и я набросал в блокноте то, что там должно быть. Первым, разумеется, оказался пьющий интеллектуал-мизантроп, живущий в каком-нибудь ободранном лофте, канарейка в клетке и вечный ледяной дождь в сумраке за окном. Десять лет я носил в себе эту книгу, иногда принимаясь делать записи, наброски сюжета и эпизодов, иногда не возвращаясь к ней годами. Теперь я понимаю, что все это время писал и учился писать: творческий процесс далеко не всегда происходит вовне, и книга рождается не тогда, когда писатель колотит по клавишам – в этот момент он просто оформляет ей свидетельство о рождении. Замысел впитывал в себя воспоминания, наблюдения, впечатления от фильмов, людей, ситуаций и книг – отсюда такая эклектика, такой постмодернистский карнавал, микс из образов популярной культуры «нулевых» и всего, что мне самому тогда нравилось и увлекало: сумрачный Петербург, осень, алхимики, восточные единоборства, штурм замка, упыри, промозглые лабиринты дворов, мистические манускрипты, оккультные науки, бандиты, шпионы, призраки, тайные общества, коммуналки с жутковатыми обитателями, пурпурная проза, страшные сказки, оборотень с арбалетом, нуар, роковая красавица, стрельба по зомби из дробовика и многое другое. Так делали знаменитый «лонг-айленд» в баре «Винчестер»: сливали в пивной стакан всё крепкое, до чего могли дотянуться, а потом подкрашивали эту адскую смесь колой. Судя по всему, рецепт оказался удачным, и вот уже больше десяти лет «Красные Цепи» остается самым популярным моим романом. За годы работы над книгой было написано много того, что потом не вошло в окончательный вариант текста. Например, вот этот пролог, никогда и нигде не публиковавшийся ранее, который в день рождения «Красных Цепей» я предлагаю вниманию неравнодушных и благосклонных читателей 👇

Вчера умер Владимир Шинкарёв. За Боней, Ормузским проливом и Туапсе это осталось почти незаметным, я сам узнал только что, почти случайно. Так очень тихо уходит эпоха, человек за человеком. Для меня Владимир Шинкарёв – один из главных героев ленинградского андерграунда моей ранней юности, художник, сооснователь знаменитых «Митьков»; собственно, он и написал этот очерк – «Митьки», - оформив неповторимый культурный код и надев тельняшки на весь рок-клуб и почти на всех, кто был причастен тогда к альтернативной культуре. У него множество профессиональных наград, картины в коллекциях Эрмитажа и Третьяковки. Если кто-то спросит меня, что прочитать, чтобы прочувствовать и понять, что такое был ленинградский андерграунд начала 80-х, я посоветую всего одну книгу: «Максим и Федор» Шинкарёва. Я прочел ее примерно в 16 лет, и последний раз перечитывал полгода назад. Там наше все: дзен-буддизм, восточная философия, постмодернизм, хокку, ирония и культурные отсылки от Цветаевой до Вивекананды и от Декарта до Достоевского. Это очень живо, и очень мудро, и очень весело, ну – и грустно, конечно. В моих книгах в память о нем останутся почтительные оммажи: Кобот из Цепей и странный мужик в тельняшке из ЕТВ, который, отстояв очередь у пивного ларька, снова возвращается в ее конец, ибо «чтобы творение осталось в вечности, его не нужно доводить до конца». Так больше не пишут, и никто, никто больше так не живет.

Но, Боже, сейчас-то положение хуже! И оказывается, везде! Ведь вся страна — да что страна, нет никакой страны, — весь народ начнет вот-вот вырождаться. Пьяные слезы закапали все прямые стези и вот-вот превратятся в болота. «Приуготовьте пути Господу, сделайте их прямыми!» — как же! «Все в блевотине и всем тяжко, гуди во все колокола — никто и головы не поднимет...» — писал классик. Да не хуже ли? Все в блевотине и всем ­ ХОРОШО, и все в умилении и пьяной надежде, радужное искусственное небо развесили над адом. Ну ладно... до свидания.

До свидания, братушка

Вижу параллели с творческим развитием Пикассо, отраженным в его автопортретах от раннего к поздним. Если заниматься искусством, то только так.

12 АПРЕЛЯ 2015 ГОДА я закончил работу над романом «Молот Ведьм». Люди делятся на тех, кто больше любит огурцы или помидоры, арбузы или дыни, Mersedes или BMW, Достоевского или Толстого, а мои читатели, помимо этого, на тех, кому больше нравятся «Красные Цепи» или «Молот Ведьм» (правда, есть еще те, которым нравится все, что я пишу, и те, которым не нравится ничего вовсе, но они зачем-то продолжают все читать) Изначально «Молот Ведьм» задумывался фантастичным столь же, если не более, чем «Красные Цепи»: предполагалось активное участие Кардинала и его команды, свирепые магические поединки едва ли не с фаерболами – и Гронский, конечно. Инквизитор должен был захватить Алину, распознав в ней природную ведьму – рудименты этой идеи есть в тексте, - потом погибнуть от колдовской атаки своих оппонентов, а Гронскому с Алиной предстояло продолжить его дело и разорить ведьминское гнездо. Несмотря на то, что я изначально ориентировался на понимание ведьмовства, изложенное у Нидера, Шпренгера с Крамером и Монтегю Саммерса, роман должен был быть страшной сказкой, а не предельно жестокой драмой. Все изменилось, когда я стал исследовать образ Инквизитора и познакомился с Аркадием Романовичем. Гронский сразу отошел на второй, если не на третий план: ему просто тесно было в одном пространстве с Инквизитором. В черновике романа имелось примерно пятнадцать страниц с описанием встречи Алины и Гронского: она нашла его в той старой квартире Кристины, они даже успели поговорить – но очевидно стало, что дело не идет, и мы расстались с ним до лучших времен. Зато Аркадий Романович раскрылся так, что стал главным объектом художественного исследования. Я и предположить не мог 11 лет назад, насколько пророческим окажется образ интеллигентного немолодого дядьки, пишущего «Апологию Средневековья», ценителя традиционных ценностей, правящего в соответствии с ними мир вокруг при помощи молотка и керосина. «Молот Ведьм» выходил в трех разных изданиях: первое, в суперобложке, исполненной в стилистике «нулевых»; второе, в ставшем классическом черно-красном оформлении, но в мягком переплете и с сокращениями, которые я сделал сам, чтобы объем текста соответствовал формату; и третье, тоже черно-красное, но в твердой обложке. Оно стало последним на сегодня, содержащим текст в авторской редакции. Сейчас готовится еще одно переиздание, оформленное в стиле «Усадьбы Сфинкса»: текст там отредактирован в соответствии с требованиями Аркадия Романовича сегодняшней ситуации, хотя и очень щадяще. Я не повторяюсь, мне нравится писать по-разному, я считаю это правильным. Развеселая буффонада «Красных Цепей» очень отличается от натуралистичных кошмаров «Молота Ведьм»; жуткая безысходность «Культа» ничего общего не имеет с ностальгической прозрачностью и многослойностью «Единой Теории Всего», не говоря уже про «Кухонных Астронавтов» с футурологическими прогнозами и диалогом с русской классикой. В сравнении с «Метафорой», которая сейчас в работе, «Усадьба Сфинкса» мне самому сегодня уже кажется почти детской, несмотря на философские эскапады Аристарха Леонидовича. Меня иногда просят: напишите, как «Красные Цепи», или напишите, как «Молот Ведьм» - не выйдет, увы. И этот роман, мной лично очень любимый, как всякое по-настоящему выстраданное произведение, останется одним, таким, какой есть, неповторимым и уникальным. Кроме известных обложек, на иллюстрациях два эскиза от Алёны Белянко, автора первой канонической обложки для "Красных Цепей"

18 АПРЕЛЯ в 14.00 читаю "Тотальный диктант" в Царицыно. Текст не мой, но можно прийти с моими книгами, если есть желание подписать ) Регистрация по ссылке (требуется авторизация) https://events.totaldict.ru/venues?cityId=3