Издательство «Сеятель»

​​Великое историческое событие — принятие древней Русью христианства, пришедшее из Византии и определившее дальнейшее развитие русской культуры, имеет для России громадное значение. Долгое время большевицкая власть замалчивала или извращала это историческое событие. Народы Восточной Европы с глубокой древности тяготели к Черному морю, на берега которого выходили водные пути Восточно-Европейской равнины. Греческие колонии Северного Причерноморья еще с VIII–VII веков до Рождества Христова находились в тесных взаимоотношениях с обитателями степей — скифами, позже сарматами и другими народами, среди которых были и древние славяне. Христианская проповедь, проникшая на северное побережье Черного моря, уже в первых веках после Рождества Христова достигла и племен, обитавших в степной и лесостепной полосе восточной Европы. Прямых исторических свидетельств этому нет. Но легенда о странствовании апостола Андрея Первозванного в первом веке из Синопа через Корсунь по Днепру, Ловати и Волхову, в варяги, и оттуда в Рим, указывает на первые попытки христианства проникнуть из городов побережья вглубь степей и лесных дебрей Восточной Европы. К IV-му веку нашей эры германское племя готы, продвинувшееся из Прибалтики в Причерноморье, создали на всем пространстве от Дуная до Дона могущественную державу, объединившую славянские, финские, литовские и сарматские племена. Христианство к готам проникает с середины III века и в IV веке готской церковью управляет митрополит, а в Крыму основывается готская Епископия. Готское духовенство, конечно, заботилось о распространении христианства и среди других народов, входивших в состав готской державы. Великое переселение народов с конца IV века, принудившее готов отступить на запад, временно отрезало славянское и финское население юго-восточной Европы от влияния христианского культурного мира. Но, когда славяне, прорвавшие в VI веке Дунайскую укрепленную границу восточной Римской Империи (Византии), заняв Балканский полуостров, христианизировались, то через них христианство постепенно получило распространение и дальше на север, за Дунай. Пономарев В.С. Приложение 12. Газета «За Родину» Псков № 295(390), пятница, 17 декабря 1943 года, с.4. Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​Обратный отсчёт Вот он — обратный глухой отсчет Взрывов небесной тверди. Слепо заденешь мое плечо, Скажешь: кэмэшэ верде. И удивишься — ведь этих слов Знать ты не мог, конечно. «Хочешь, бессмертный, в расстрельный ров?» … старый ремень… кэмэшэ… Брат и не брат мне… в ресничной тьме Гнутого солнца жерди. … Ты к оборвавшемуся «кэмэ…» Твёрдо добавишь: «верде». Ирина Гет «Дом с зелёной крышей».

​​С первых дней войны советское руководство подвергло концепцию пропаганды корректировке: приоритет в ней получил национально-патриотический фактор, а использование доктрины «пролетарского интернационализма» было сведено к минимуму. 22 июня 1941 г. в своем выступлении по радио заместитель председателя СНК СССР В.М. Молотов подчеркнул, что Советский Союз вступил в «отечественную войну», что означало войну во имя Родины и нации. В тот же день И. В. Сталин рекомендовал генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову «развернуть движение в защиту СССР» и не акцентировать «вопрос о социалистической революции». 26 июня 1941 г. ЦК ВКП (б) поставил перед советскими органами пропаганды задачу перестроить деятельность на национально-патриотических основах. И. В. Сталин в своем первом военном выступлении перед народом 3 июля 1941 г. сделал особый упор на то, что СССР ведет «отечественную освободительную войну». 11 июля 1941 г., в свете этого выступления, советские органы пропаганды получили указание «перестроить агитационную работу» с целью «поднять в народе ярость и гнев против фашистских бандитов», используя национальный фактор — в первую очередь, апеллируя к «героической истории русского народа в его борьбе против чужеземных завоевателей». Идеологические мотивы, основанные на «пролетарском интернационализме», использовались, фактически, только в материалах пропаганды, направленных на военнослужащих вермахта и армий сателлитов. Основное место в советской пропаганде занял антигерманский фактор. В первые дни войны в пропагандистских материалах применялся «интернационалистский подход», когда «немецкие рабочие и крестьяне» отделялись от нацистской правящей верхушки. Использовались также «классовые» мотивы — например, утверждалось, что нацисты «преследуют цель реставрации монархии и возвращения помещиков и капиталистов в Россию», что было в корне неверным (такие идеи отражали искренние заблуждения советских пропагандистов). Установлено, что уже вскоре в антигерманской пропаганде на первое место вышли национальные мотивы. В выступлении 3 июля 1941 г. И. В. Сталин объявил, что нацистская Германия несет прямую угрозу «разрушения национальной культуры и национальной государственности» народов Советского Союза (впоследствии А. С. Щербаков изложил слова И. В. Сталина таким образом: «Вопрос стоит так — будем ли мы свободными людьми или должны превратиться в немецких рабов»). В июле 1941 г. ЦК ВКП (б) поставил задачу «воспитывать лютую ненависть к врагу», которым стали немцы — «захватчики», «разбойники», «насильники», «грабители», «изверги». Разработка и реализация пропаганды стали основываться на том, что в условиях войны «советские люди не могут разделять немцев на классовые группы», так как любой «немец, выступающий на поле боя с оружием в руках, является смертельным врагом, и его надо уничтожать во имя будущего своей Родины». Федор Синицын «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Со своим отцом, монахом Исидором, Степан тоже ждал встречи. Глядя на его печальное лицо, он жалел, что не слышал прежде обращенных к нему слов. Отец не ждал от сына ни рабской покорности, ни выжимаемого через силу всепрощения. Он желал лишь научить свое дитя видеть чужие умы и души, чувствуя чужую боль. В каждом поступке отец Исидор хотел видеть любовь, пусть искаженную, исковерканную на тысячи ладов, но любовь. И печалился он не от того, что сын пошел, якобы, неверной дорогой, а от того, что слишком многого на этом пути он видеть не хотел. Но теперь, обняв Степана через столько лет, он расстался со своей печалью и, глядя на сына, обрел покой. Поручик понял, что действительно любил их — Настю, отца, Россию и ее людей: капитана Воробьева, поручиков Лисина и Волкова, недотепу Егорова, пошедшего в батальон «из-за одежды и харчей». Но не из-за них он остался в нем. И по той же причине остался в батальоне Степан. Узы, которыми жизнь и смерть связывают между собой бойцов, становятся куда важнее флагов, идей, шевронов, погон. Живой душе их не так просто разорвать. А потому и у одетых в советскую форму русских солдат, проходивших мимо него молчаливым строем, просил прощения Степан. Но не за то, что сам был одет в форму немецкую. Глядя на лица двадцатилетних стариков, растерзанных двадцатым веком, он сожалел о том, что только сейчас признал в них таких же русских, как и он сам — преданных и обманутых всеми. И не в последнюю очередь — самими собой. Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​«Миорица» бередит умы исследователей вот уже который век. В ней нашли все, что можно, от сакрального смысла до типичных посмертных обрядов. Несмотря на то, что она известна в более чем двухстах вариантах по всей стране, основной сюжет является следующим: в некотором буколическом пространстве пасут овец три пастуха: венгр, вранчанин и молдаванин. Обуреваемые завистью, венгр и вранчанин замышляют убить молдаванина. Об этом узнает одна из его овечек, миорица (т. е. «ярочка»). Она предупреждает своего хозяина, но молдаванин и не думает защищаться. Наоборот, он меланхолично завещает похоронить его у овчарни, а отаре рассказать, что он женился на «прекрасной царевне, невесте мира». Далее следует фантасмагорическое описание свадьбы, которая разворачивается в лоне природы: «И на свадьбу мою / С неба пала звезда; // Солнце и луна // Надо мной держали венец. // Клены да ели // Были мне дружками, // Батюшками — высокие горы, // Птицы — музыкантами…». А если овечка встретит его мать, то достаточно сказать лишь про брак с прекрасной девой. Но о том, что пала звезда и о прочем — ни слова. Ведь тогда мать поймет, что сына больше нет в живых (у румын бытовало поверье: пала звезда — оборвалась чья-то жизнь). Корни баллады уходят в темные дако-фракийские времена, а за века языческий костяк оброс христологическими мотивами. Блага предполагал, что пастушок воплощает собой Иисуса Христа. Овечки, которые будут оплакивать его «кровавыми слезами», мать, которая идет по свету и ищет своего погибшего сына, — все эти метафоры легко прочесть. Однако самым завораживающим моментом в «Миорице» остается описание свадьбысмерти, в котором природа символизирует храм и демонстрирует «православное преображение реальности». Смерть же является «священным актом»; она предопределена, но не тяготеет над юношей злым роком. Именно поэтому пастушок не противится грядущей гибели, а принимает ее как нечто естественное и благостное, как очередной спуск с горы по жизненному пути через «миоритическое пространство». Иными словами: подобное восприятие смерти у румын в крови. Юлия Горноскуль «Дом с зелёной крышей».

​​Существенной проблемой в деле распространения журнала были представители советского партизанского подполья. Наиболее известным документом, в котором воспроизводится реальное отношение подпольщиков к журналу «Православной христианин» стал рапорт члена Псковской Миссии отца Иакова Начис на имя экзарха Прибалтики митрополита Сергия (Воскресенского) от 8 марта 1943 г. В этом документе указывалось следующее: «Первый номер газеты «Православный христианин» очень быстро разошелся и в большем количестве, но когда были привезены след. номера то в моем районе уже почти никто не хочет их покупать, между тем как молитвословы и печатные на листках молитвы, как и прежде, буквально расхватывались. Этот факт меня заинтересовал и я неоднократно предлагал верующим покупать газету, но безуспешно — газеты оставались лежать на свечных ящиках. Из частных разговоров с крестьянами выяснилось, что им запрещено покупать эту газету партизанами потому что она немецкая-фашистская». Что же так пугало представителей просоветского подполья в «Православном христианине»? Ответ очень простой. На его страницах представители Православной Церкви высказывались яро антибольшевистски и рисовали картину будущей постсталинской России. Конечно, конкретных планов на будущее политическое устройство России, возможности заключения «почетного мира с Германией» и других важных политических процессов в «Православном христианине» обнаружить не удалось, однако всегда упоминается, что любые политические изменения должны проходить на основе христианского вероучения. Приведем некоторые характеристики большевизма, которые выходили из-под пера представителей миссии. Первый прием — сравнение 24-летия советской власти с завоевателями прошлого: «Угасла лампада, умолкли хвалебные гимны в честь Богородицы пред ее чудотворной иконой. Их заменили тихие молитвенные вздохи и украдкой оброненные слезы тех многих верных сынов Церкви и Отечества, которые, под видом посетителей музея, приходят сюда, чтобы подкрепить свою веру и обновить надежду на скорую помощь Владычицы в избавлении Москвы и всей России от второго татарского ига большевизма.». В другой статье последний глава «Православной миссии в освобожденных областях России» протоиерей Кирилл Зайц, поднимая тему «Роль женщины в борьбе за Церковь Христову», характеризует большевизм «коварным врагом христиан, уничтожавшим их сотнями и тысячами». Попытку «изгнать Христа из мира» и «пошатнуть Камень церкви» пастырь называет не иначе как «сатанинской гордостью» большевизма. Основную надежду престарелый латышский пастырь возлагает на молодое поколение жителей России, которое, с его точки зрения, еще можно воспитать в христианском духе. Свою мыль он оформил в материал под заглавием «Религиозные беседы — могучая сила борьбы с безбожием». Исправлять проблемы неверия молодого поколения миссионер предлагает не только богослужениями, но и выездами священнослужителей для бесед с молодежью в сельские и труднодоступные районы, чему сам служит примером (28 февраля 1943 г. он совершил такую поездку на Талабские острова). В небольшой же статье «Молодежь и Церковь» он говорит об удачных результатах таких поездок, отмечая успехи и в другой среде принявших святое крещение — учащихся. Петров И. В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Последствия всего исторического прошлого русского народа и четвертьвекового владычества большевизма — тяжелым грузом весят на ногах русского народа. Это наследие является очень серьезным препятствием для решения той задачи, которая возложена на русский народ неутомимым и закономерным ходом исторических событий. Эта задача формулируется очень просто: русский народ должен стать активным участником строительства новой Европы, ибо всякая попытка идти своим собственным, самобытным путем, — неизбежно и закономерно приведет к дальнейшему культурно-материальному отставанию русского народа от своих западных соседей. Это приведет к потере и национальной, и экономической, и политической самостоятельности, пока, наконец, не зародятся в народной толще новые силы, способные повернуть народ на путь национального и культурного возрождения. Только на путях тесного, аффективного и дружелюбного сотрудничества русского народа с остальными европейскими народами лежит его будущее, достойное этого подлинно несчастного, но великого народа, обладающего бесспорными и громадными потенциальными возможностями. Задача русской интеллигенции, как идейной руководительницы народа, заключается, прежде всего, в подготовке народа к новой жизни в новых условиях. Однако, конкретное содержание этой работы может быть формулировано лишь на основе достаточно глубокого анализа того морального и идейного состояния, в котором находится русский народ сейчас, в результате всего своего исторического прошлого, включая, конечно (и, в особенности), последние десятилетия большевистского господства. Петр Иванов. Приложение 8. Газета «Новое Слово» Берлин № 90(472), среда, 11 ноября 1942 года, с.2-3 Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​Так и не уснувшая в эту тревожную ночь, утром Марья не спешила на свою дневную смену на станции. Сегодня никто не будет ругать за опоздания. С рассветом все пришло в движение. К размещавшимся в селе немецким солдатам добавились новые, на грузовиках и подводах. Вермахту нужна была еда. Улицы заполнили резкие отрывистые окрики солдат реквизиционных команд, прибывших усилить местный гарнизон в этот непростой день. Обязательные для колхозов нормы продуктовых поставок должны были быть выполнены. И если колхоз не справлялся, солдатам приказывали собирать недоимки по дворам. И они уже начали. Из Таськиного сарая немцы тащили кур и яйца. Придавая этому легкий флер законности и даже благородства, офицер с планшетом и в ладной форме заносил в формуляр количество изъятого. Зачем? Чтобы какой-нибудь умник не сказал потом, что несчастная женщина ничего не дала. Или для того, чтобы самим сказать при случае, что дала она недостаточно. Все зависело от того, что и как записывал офицер. Рядом со стоявшей во дворе Марьей стоял Пашка. Мальчонка злобно сжал кулачки. Мать на всякий случай приглядывала за ним, чтобы он не выкинул какую-нибудь фортель, которая могла разозлить и без того раздраженную немчуру. Женщине почудилось, что подобное, под прицелом пулеметов, когда-то уже происходило здесь под руководством совсем иных людей. Но недодумав, не дочувствовав, недовспомнив, Мария прогнала эту недодогадку прочь. Немцы зашли к ней во двор впятером. Двое, один из которых офицер, были из тех, что утром приехали в село на грузовиках. Еще трое — из живших в ее же доме. Ими командовал Герд. Офицер говорил с Гердом дружелюбно и хлопнул по плечу, посмотрев на его грудь с лентой от Железного Креста. Когда взглядом он скользнул по Марье, губы у него чуть скривились в мерзенькой "всепонимающей" улыбке. Он еще раз похлопал Герда по плечу и махнул рукой в сторону дома. — Они хотеть яйцо, мильх. Колхоз не дать сколько нужно комендант, — сказал Марьин постоялец, опустив глаза. — Да чай без тебя знаю, чегой ты распинаесся тут. Берите. Сам знаешь где. Таскать не буду. Управитесь. Герд, при помощи еще двоих, вынес из сарая и подпола, где еще недавно прятались от бомб, все, что приказывал брать офицер. Женщина знала, что этот день настанет, ведь немцы были точны. Чтобы не оттягивать неизбежное, все было заранее приготовлено. Яйца хозяйка сложила в холщовые мешочки, молоко свежего надоя, слитое в бидон, поставила на видное место. У Марьи не было желания ни участвовать в этом, ни смотреть. Вместе с Пашкой, зло зыркающим на обирающих его мать немцев, женщина ушла в дом. Когда солдаты закончили, вошел Герд. — Лейтенант увидеть корова, сказать нужно мясо. Я сказать, корова поить мильх весь взвод. Лейтенант разрешить. Постояв немного в дверях, и не дождавшись ответа, немец ушел. Егор Мельшин «Дом с зелёной крышей».

​​В мае 1943 г. Локотский округ был проинспектирован немецким военным чиновником капитаном Гюнцелем. Последний составил подробный отчет для главного командования войск группы армий «Центр». Среди прочего Гюнцель коснулся и партийных аспектов автономии. Он писал: «Каминский рассматривает национал-социалистическое мировоззрение в качестве основы для борьбы с иудо-большевизмом и поэтому отвергает национально-русское движение генерала Власова… Исходя из этого, Каминский в конце марта с.г. призвал к созданию Национал-социалистической партии России и к борьбе с иудо-большевизмом до полного его уничтожения… Программа содержит положения о социальной политике, законодательстве, финансах и обороне, очень напоминающие программу НСДАП». Действительно, верность идеям национал-социализма в пропаганде НСПР постоянно подчеркивалась. Член оргкомитета партии и редактор «Голоса народа» Н. Ф. Вощило писал, например: «Недалек тот день, когда весь русский народ станет под одно, национал социалистическое знамя и очистит от мусора свое отечество». Жуков Д.А. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Унтер-офицер Ойген Штайнхофф, молодой субтильный юноша с бледным, невыразительным лицом, медленно обходил свой танк. Проводя ладонью по холодному металлу, он пытался почувствовать особый «дух машины», её поэзию, но в этот раз, как и все прошлые, его постигла неудача. С самого детства предпочитая вещи куда более изящные. Ойген не понимал ни восхищения техникой итальянских футуристов, ни более прозаической радости от рева двигателей, который испытывали его сослуживцы и подчиненные. Ойген, сын успешного промышленника, чьи цеха выпускали двигатели для тех самых танков, оказался в Панцерваффе именно по отцовской протекции. Если бы выбирал он сам, а не отец, то выбрал бы авиацию. Там было хоть что-то красивое. Но здесь, внутри железных коробок, поэзии не было. А времени решить эту проблему уже не оставалось. Экипаж ждал Ойгена внутри. В своем компактном PzII Ойген Штайнхофф был командиром. — Поехали, Эдвин. Не разгоняйся, держись рядом с тем отделением, — сказал унтер-офицер Штайнхофф, указывая на группу солдат, идущих впереди. Эдвином звали механикаводителя, и он послушно повел машину куда указали. Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​Памяти Мирчи Элиаде Есть в Бухаресте улица (Не было никогда!)… В темные окна щурится Розовая звезда. Иерофант очкастенький, Ну же, веди, давай! Порван Орфей на части, а Над Дымбовицей — май. Помнишь, басок надсаживал Свежий трамвайный гром? Парни в зеленом, ражие, с клеем несут ведро — Осенью, вроде, выборы… В этот ли непокой Волны несут нас, выбывших, Крашенной скорлупой Ирина Гет «Дом с зелёной крышей».

​​10 сентября 1942 г. в Берлине на базе отдела I/8 (Пресса) Имперского министерства оккупированных восточных областей был создан постоянный рабочий комитет, куда вошли также представители СД, полиции, войск СС и Имперского министерства народного просвещения и пропаганды. Целью данного комитета являлись «принятие и координация всех необходимых пропагандистских мероприятий по борьбе с партизанами», прежде всего, в оккупационной прессе. Рабочему комитету была подчинена группа «Пропаганда-Восток» отдела I/8. В этом же документе выделяются основные направления антипартизанской пропаганды в печати: а) «просвещение населения по вопросу о партизанском движении»; б) поощрение и мотивация участников карательных формирований и акций против партизан; в) обращения к населению, бежавшему к партизанам; г) обращение к самим партизанам. О центральной роли оккупационной прессы в антипартизанской кампании свидетельствуют и советские документы. Если судить по запискам и докладным в ЦК ВКП (б), советских политработников гораздо больше заботили масштабы и эффективность оккупационной периодики, чем любые войсковые антипартизанские акции: «Немцы наводняют оккупированные районы всевозможными… газетами… Во всех городах немцы издают профашистские газеты, при чем иногда дифференцированные: для села, для города, для учителей и т. д.», — доносил в ЦК разведотдел Штаба Западного Фронта. Сообщалось также, что немцы «организуют выпуск журналов, брошюр на языках советских народов, наполняя их фашистским содержанием». Не меньшие опасения вызывали и объемы оккупационных газет: «сотни газет и журналов… на многих языках… массовыми тиражами распространяются среди местного населения». Грибков И.В. «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Создание РОА было, в первую очередь, пропагандистской акцией. Немцы 27 декабря 1942 года опубликовали подписанное Власовым «Смоленское воззвание», содержавшее первые попытки сформулировать политическую программу русского коллаборационизма. С этого момента большая часть военнослужащих германской армии русской национальности стали считаться зачисленными в РОА. На деле же суть русских подразделений оставалась той же: существуя на ротном и батальонном уровне, они участвовали почти исключительно в антипартизанской борьбе, на фронт не попадали, в крупные группировки не объединялись. На моральном состоянии добровольцев «акция Власова», конечно, все же сказалась. Постепенное введение новой, специализированной формы и «царских» погон, использование Андреевского флага на шевроне РОА — все это создавало ощущение принадлежности общему делу, направленному на благо России. Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​С презрительной жалостью смотрел Фогель на солдат-румын. Они прекратили мыться, но никто из них, видя назревающий конфликт, не вышел на берег, не подобрал оружия и не вступился за командира. Поглаживая пулемет, обер-ефрейтор получал удовольствие от ощущения себя хозяином положения. Немцы продолжали кричать, лейтенант упрямился и дальше, а некоторые румыны уже начали выходить из воды. Крейцер, к слову, все это время находился на пляже, лежал на песке, в игре не участвуя. Манерой получать удовольствие от спокойного созерцания он был схож с Фогелем, но это было созерцание хозяина. Наконец, капитан встал. — Не выделывайся, лейтенант. Будь паинькой, дай мячик, — сказал он. Этот псевдопримиряющий, насмешливый тон еще больше взбесил офицера. Но ситуация уже не была в его власти. Гость в занятом чужим гарнизоном селении, лейтенант был младше по званию, чем обратившийся к нему немецкий офицер. Посмотрев на стоящего у пулемета Фогеля, а затем на капитана, румын ответил: — И все же вы не боги, капитан. Кровь у вас такая же красная. В одной этой фразе достоинства было больше, чем во всем спектакле с мячом. Лейтенант и его солдаты ушли, а мяч так и остался лежать на песке. Егор Мельшин «Дом с зелёной крышей».

​​В одесских периодических печатных изданиях декларировались положительные последствия установления оккупационной власти для всех слоев населения. Ключевое место в области сельского хозяйства занимала политика в отношении крестьянства, представителей которого интересовал вопрос о земле, поэтому главным лозунгом румынских властей было объявление о возвращении частной собственности в сельском хозяйстве. Основными принципами «нового аграрного порядка» оккупационных властей, как отмечает И. В. Грибков, были следующие: отмена колхозного строя; постепенный переход к единоличному земледелию, которое должно было базироваться на земледельческом обществе; сохранении материальной базы совхозов и МТС в интересах крестьянства; сохранения по желанию крестьян общинного землевладения наряду с единоличным — хутора и села. На практике в Транснистрии провозглашенная новая политика в сфере сельского хозяйства привила к созданию и популяризации государственных ферм и трудовых общин. Одним из важных показателей успешной деятельности оккупационных властей в материалах периодических печатных изданий считались достижения в восстановлении социально-экономической и культурной жизни. Характерной особенностью подобных материалов в прессе было акцентирование внимания читателя на восстановлении объектов социальной сферы (школ, детских домов, больниц, стадионов, зон отдыха), церквей, учреждений культуры и т. п. На страницах одесских периодических печатных изданий также сконцентрирована информация относительно развития различных отраслей науки в Одессе в то время, что позволило б составить проблемную «контурную карту» эволюции науки данного периода. Анализ выявленных публикаций в периодике по указанной тематике для представления полной картины истории науки может быть дополнен архивными материалами. Отдельный интерес представляет печатный (официальный) вариант репрезентации развития всех областей науки в Одессе в оккупационный период. В качестве примера на страницах периодики находим публикации одесских ученых-гуманитариев: историка литературы и философа А. Д. Балясного; филолога-классика, историка античности и театра Б. В. Варнеке; историка литературы и театра П. Е. Ершова; историка литературы В. Ф. Лазурского; историка, археолога, краеведа и культуролога В. И. Селинова; историка литературы и театра Г. П. Сербского; археолога, историка искусства Н. А. Соколова и др. Отдельно следует упомянуть публикации В. И. Селинова, некоторые из которых частично отображали содержание его докторской диссертации на тему «Древние причерноморские поселения между Бугом и Днестром в период расцвета Ольвии», защищенную 30 октября 1943 г. Валерий Левченко «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​Ивнев понял, что сделал ошибку, похвалив сначала саблю. Закон горцев един в России и в Италии: то, что похвалил гость, принадлежит ему. Поблагодарив старика, с саблей в руках лейтенант вышел к бойцам, сидевшим у дороги. — Друзья мои! — сказал он, и горное эхо на той стороне долины четко повторило его слова. — Вдали от России, в этих горах не впервые ступает нога русского солдата. Не впервые смотрит на нас Европа с неподдельным изумлением. Здесь, по этой самой дороге, прошли сто пятьдесят лет тому назад наши прадеды — русские чудо-богатыри за своим отцом и нашим народным героем, фельдмаршалом Суворовым. На чужой земле, как мы, сражались они против врагов мира и справедливости. И вот полтора века спустя, мертвый генералиссимус посылает нам привет из минувшего! Ивнев высоко поднял саблю. На клинке, тускло блестящем в лучах восходящего солнца, виднелась полу стертая русская надпись: — С нами Бог! Над надписью распластал свои крылья гордый екатерининский орел. Посыпались вопросы. Лейтенант, присев на траву, мокрую от утренней росы, по трехверстке объяснил добровольцам путь суворовских героев. Час прошел в оживленной беседе о подвигах русских в героические времена нашей славы. Другими глазами смотрели добровольцы на мрачные, покрытые вечным снегом, вершины гор: эти горы были свидетелями русской славы и побед русского оружия. Николай Анин. Приложение 4. Газета «Заря» Берлин № 76(179), среда, 20 сентября 1944 года, с.4. Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​1. «Мать» — модель Элизы Зеля Кодряну. Капитан делал ставку на материнские функции. По своей природе женщина создана для деторождения — о чем тут рассуждать? В этом плане он придерживался патриархального взгляда на семью: освященный брак, семья как малая церковь и соответствующая иерархия. «Они будущие матери, — напоминает Кодряну в пункте 23 своего руководства, — а ребенок будет таким, каким его воспитает мать». В рамках концепции о Новой Румынии женщина из Легиона должна была воспитать Нового Человека. Героизм женщины-матери — это не героизм мужчины под звон литавр. Ее тихий, но такой важный подвиг — рождение и воспитание достойных сынов нации, ее поле боя на протяжении жизни — домашнее хозяйство: готовка, уборка, штопка; моральная поддержка всей семьи — это тоже ее долг. В пример Капитан приводил свою мать, Элизу Кодряну; о ней он ласково отзывается в книге «Моим легионерам». Госпожа Кодряну была сильной женщиной, которая, несмотря на невзгоды, вырастила семерых детей, привила им любовь к родине и фактически отдала их на заклание. Безымянная мать, которая рожает детей и растит их в правильном духе, чтобы благословить потом на войну и смерть, — это общенародный образ, нет нужды рассматривать его в деталях. Добавим только, что в румынской культуре олицетворением материнского героизма считалась Богородица, отдавшего своего Сына на искупительную жертву. Таким образом, материнская модель в Легионерском движении представляла собой последнюю ступень архетипической лестницы: от Девы Марии через Мать Капитана к любой крестьянке, вырастившей борца-легионера, к любой девушке из рядов Движения, которая должна была стать матерью в будущем и при надобности так же отдать своих детей ради всенародного блага. Материнство как свод обязанностей касалось не только отдельной семьи. Для легионерской идеологии было характерно понимание румынского народа как этнокосмоса (отсюда задача, поставленная Капитаном, — примирить весь народ с Господом Богом). Семья как элемент этнокосмоса представляла собой собрание душ всех умерших, живущих и еще нерожденных. Духовная забота обо всем роде возлагалась на плечи матери, т. к. в семье именно женщина несет ответственность как за память и поминовение, так и за будущее потомство. Таким образом, материнская опека простиралась на весь народ. Модель матери была самой распространенной и более всего отвечала реалиям патриархального уклада. Даже легионерская поэзия обращается к образу матери намного чаще, чем к другим женским образам. К примеру, у Мирчи Стреинула есть пронзительное стихотворение о погибшем легионере, которому не мило бессмертие — он все равно тоскует по матери. Юлия Горноскуль «Дом с зелёной крышей».

​​С 30 июня отмечаются первые случаи использования бомбардировщиков для распространения листовок. Благодаря этому за первую декаду июля по всему фронту было распространено уже 22 миллиона листовок. Эффективность пропаганды в условиях мощных ударов Вермахта, окружения и уничтожения крупных масс советских войск в приграничных сражениях непрерывно росла. Особенно успешно пропаганда показала себя в условиях катастрофы Западного фронта. Так, например, согласно утреннему донесению Ic 9-го армейского корпуса командованию 2-й армии от 3 июля, войсками корпуса с 22.06. по 1.07. в сражении за Белостокский выступ было взято 27 000 пленных, за 2-е и 3-е июля — еще 3500 пленных. Для сравнения, 8-й армейский корпус с 22.06. по 07.07. взял 6652 пленных, 5-й армейский корпус с 22.06. до 01.07. — 5387 пленных, а наступавшая на Украине 6-я армия за период с 22.06. по 18.07. взяла 37 932 пленных. При этом вкупе с неразберихой первых дней войны, потерей управления и в ряде случаев паникой, пропаганда Вермахта оказала заметное влияние на рост числа пленных. Как указано в сводке Ic 7-го армейского корпуса о положении противника за период с 27.06. по 01.07.: «Хотя изначально русские солдаты использовали все средства, чтобы избежать плена, это сопротивление ослабло после того, как наша пропаганда вступила в силу. Солдаты в трудной ситуации легче сдавались в плен, увеличилось и число перебежчиков». Немецкая пропаганда с первого и до последнего дня войны была нацелена не просто на абстрактное моральное разложение советских войск и внесение смуты в умы военнослужащих, а на конкретные призывы к добровольному переходу на сторону вермахта. Каждая листовка при этом несла на себе форму «пропуска в плен», обещавшего предъявившему его пленному хорошее обращение и питание. Впервые некое подобие пропуска в печатной пропаганде было применено финнами в листовке для летчиков ВВС РККА в 1940 г.: это было «предложение» 10 000 долларов предъявителю листовки, перелетевшему на финскую сторону и сдавшему исправный самолет. Но, в отличие от единичного финского прецедента, немцы развили идею, доведя ее до логического совершенства. Именно наличие этого пропуска и обеспечивало успех пропаганды на деморализованные отступающие или окруженные войска, несмотря на неудачность текстов конкретных листовок. Изначально текст пропуска звучал так: «Пропуск Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития, добровольно оставляет Красную Армию и переходит к германским властям, будучи уверен, что его ожидает хорошее обращение». Как позднее указывалось в многочисленных отчетах служб Ic на основе показаний военнопленных, официальный тон пропуска вкупе с печатью с имперским орлом создавали у малообразованного большинства солдат иллюзию каких-то гарантий: «Особенно желательны листовки с пропуском, поскольку русские более других верят в ценность такого „официального“ документа». В силу тех же культурно-образовательных причин, каждое слово в тексте пропуска воспринималось многими красноармейцами буквально, из-за чего возникали проблемы, и текст пропуска приходилось постоянно менять. Например, согласно отчету 3-й ТГ: «Красноармейцы приходили группами, им приходилось драться за листовки, поскольку на них было написано: «Обладатель этой листовки!» — таким образом, осмелились прийти только те, у кого была своя листовка. Позднее в листовках говорилось, что листовка действительна для неограниченного числа офицеров и солдат». Аналогичная ситуация наблюдалась с командирами Красной Армии, боявшимися переходить с листовками, поскольку последние содержали обращение «Бойцы» и не обращались к комсоставу. Отчасти этот страх был вызван и тем, что командиры часто являлись членами партии и комсомола и боялись расстрела по этой причине, независимо от наличия листовки. Николай Смирнов «Убийцы словом. Оккупационная печатная пропаганда: сборник статей».

​​К Голицыну в монастыре привыкли быстро. От работы он никогда не отлынивал, помогал, кому в чем надо, по мере возможности. Начальству монастырскому никого никогда не сдавал, чем заслужил особую благодарность строителей, любивших на часок-полтора бросить работу, если «отцы-командиры» Александр и Матфей были в отлучке. В любую компанию Голицын был вхож, мог запросто посидеть и со штукатурщиками, тюремными приятелями Николая, и с простыми деревенскими мужиками, мешающими раствор. Но где бы он ни был — нигде он не чувствовал себя своим. Другие замечали это, были с ним благожелательны, но стоило Степану появиться поблизости, как стихали сплетники, прекращали материться бывшие «зека», сворачивали свои сокровенные разговоры Дионисий с отцом Матфеем. Только с Львом Борисовичем у Голицына находились по-настоящему общие темы для разговора. Тихими монастырскими вечерами, за чаем, принесенным из трапезной в свою келью, мужчины заговаривали о вере и Церкви. Степан признавался себе, что никак не ожидал, что в месте, посвященном Богу, о Боге можно будет поговорить лишь с одним человеком. И хоть с Левицким Степан по большей части спорил, споры эти Голицын любил, и каждый вечер ждал их с нетерпением. Только в беседах с Левицким, Степан оставлял привычную манеру общения, помогавшую ему находить общий язык с деревенскими, и говорил свободно, не боясь умных слов и длинных предложений. Сходились собеседники на том, что крах коммунизма — это хорошо, но современная церковная жизнь, пусть и без советского гнета, им совсем не нравилась. О том, как именно стоит её менять, мнения их расходились. Левицкому было не по нраву всё национальное, обособленное, и он часто сетовал, что Православие слишком обрусело, закрылось, и нет в нем свежей мысли. Голицын же, соглашаясь с тем, что свежего воздуха и правда маловато, с излишней русскостью это никак не связывал, считая, что русскостью Левицкий ошибочно называет советскость, а настоящей, мужественной русскости в Церкви как раз дефицит. — Обабились мы. Не любил и не люблю женщин бабами называть, но сейчас по-другому не скажешь. Обабились. В храме мужчин почти не встретишь, от входа до клироса одни платочки да косыночки. Из каждого угла про смирение вещают, — сказал как-то Степан. — Мужчин, и правда, маловато. Но что же плохого в смирении? Я даже думаю, может, Бог специально такое попустил, чтобы жены наши теперь преобладали? Не хватало нам смирения, вот и поплатились за это. Весь двадцатый век платили. Кровь, кровь, кровь… — ответил Левицкий. — Скорее, хватило с лихвой. Досмирялись. Лев Борисович, вы же не хуже меня знаете, что большевизм — зло. Почему оно победило? А потому, что позволили. Смирились. Пожалели людей. Царь людей пожалел. А задавили бы эту мразь в зародыше — скольких бы спасли? Миллионы. — Степан Алексеевич… Вы, может, даже по своему правы, только мы с вами о разном. Если б смирения было, как вы говорите, с лихвой, никакого большевизма бы даже не возникло. Да и не люблю я, когда о людях так говорят — задавить, задушить… — Я не о людях, а о большевизме. Да, пришлось бы убивать. Но мертвые тела — не самое худшее. Хуже — мертвые души. Человек жив, здоров, в церковь ходит, думает, что душу спасает, но случись рядом зло — его как будто и нет. «Не мое дело, я смиряюсь». — Эх… не понимаете вы меня, Степан Алексеевич… Озлобил вас лагерь. — Кого угодно бы озлобил. Егор Мельшин «Надежды умирают в мае».

​​Миоритический мотив. Вся природа оплакивает добровольную гибель героев, причем действие из румынских ландшафтов перетекает в стены церкви (о трансформации природы в храм см. у Лучиана Благи). Причем нижеследующий пассаж Хория Стамату позаимствовал из румынского погребального плача, т.н. «зориле» (заряницы-сестрицы, персонификация солнечных лучей, призывают природу оплакивать умершего человека). Моца и Марин, соответственно, зовутся «счастливыми женихами» (смерти). Плачьте, леса, <…> Плачьте, долы, <…> Плачьте, равнины, <…> Плачьте, древние стены Церкви, Что внимали их молитвам, Что утешали их муки. <…> И в ином мире возведут палаты, Дабы принять в них счастливых женихов. Юлия Горноскуль «Дом с зелёной крышей».