PROBUDDA

Мой 84-й год (1923–1924) Тот год был свидетелем возведения ступы для упокоения праха семи рангов верующих*. Во время землеройных работ при закладке фундамента был обнаружен гроб на глубине более 10 футов с надписью: «Госпожа Ли из Фаньяна, год четвертый правления под девизом цзя-цзин (1525–1526)». Ее лицо было свежим, будто она еще была жива, и когда ее тело кремировали, языки огня приняли форму цветков лотоса. Пепел был помещен в отделение, предназначенное упасикам. Все могилы справа от храма – они находились в неблагоприятном месте – были перенесены по просьбе собрания верующих и после кремации пепел покойных был также помещен в ступу. На одном из надгробий была каменная стела с биографическими сведениями о бхикшу Дао-мине, родившемся во времена правления под девизом Дао-гуан (1821–1850) и впоследствии отданном родителями в храм, где он присоединился к сангхе. После посвящения в духовный сан он руководил культовыми церемониями и был сосредоточен на повторении имени бодхисаттвы Авалокитешвары. Однажды ему приснилось, что бодхисаттва велела ему помыться и вода уже была приготовлена. Он вымылся и Гуаньинь исчезла, а он почувствовал очень сильный прилив энергии к ногам. На следующее утро, поднявшись с постели, он обнаружил, что может ходить так же, как все (чего раньше не мог). С этого момента пробудилась его природная мудрость, и поэтому он неустанно взывал к бодхисаттве до конца дней своих. Крышка его гроба была изъедена муравьями таким образом, что образовались отчетливые контуры небольшой семиуровневой ступы, ориентированной по сторонам света, что свидетельствовало о духовных достижениях этого монаха. *Семь рангов верующих: (1) бхикшу, или полностью посвященные в духовный сан монахи, (2) бхикшуни, или полностью посвященные в духовный сан монахини, (3) шиксаманы, или новички, соблюдающие шесть заповедей, (4) шраманы, или новички-монахи, соблюдающие второстепенные заповеди, (5) шраманки, или новички-монахини, соблюдающие второстепенные заповеди, (6) упасаки, или миряне-мужчины, соблюдающие первые пять заповедей, и (7) упасики, или миряне-женщины, соблюдающие пять первых заповедей.

Мой 83-й год (1922–1923) В том году храм Хуатин (также называемый Юньси, или Пристанище Облаков) был перестроен. К западу от озера Куньмин возвышалась гора Бицзи (Изумрудный Феникс). Когда второй сын индийского царя Ашоки посещал ее, он увидел стаю изумрудных фениксов и решил остаться там с целью практики самореализации и постижения Пути. Его называли «Духом изумрудного феникса», а потом его именем была названа эта гора. Ее ширмообразные вершины в более поздние времена стали местом возведения храма Хуатин. Чаньский учитель Сюань-фэн, живший во времена династии Юань (1280–1367), изучавший и познавший дхарму под руководством своего замечательного наставника Чжун-фэна (1263–1323), построил храм Юаньцзюэ (Полное Просветление), который позже был назван Хуатин (Цветочная Беседка) в честь горы, изобилующей цветами. Два года назад, когда это святое место собирались продать иностранцам, проживавшим в Юньнани, я вмешался, и губернатор Тан, купив этот монастырь, попросил меня стать его настоятелем. В процессе реконструкции выкопали древнюю каменную плиту. Она не была датирована, но содержала надпись из двух иероглифов «Юнь Си» (Пристанище Облаков). Позже ее прикрепили к верхней части ступы Хайхуй, в которой покоился прах учеников. [Проявляя щедрость], академик Чэнь Сяофу обменял свой собственный цветочный сад на этот участок земли, некогда принадлежавший храму Шэнинь и находившийся тогда в собственности местной сельскохозяйственной школы. Таким образом, мы смогли восстановить храм Юньси, с его главным залом и усыпальницами. У подножия горы мы построили новый храм и назвали его Чжаоти. Такое же название получила ближняя деревня. Вырубая деревья в окрестных лесных чащах, мы однажды нашли сверток с золотыми и серебряными монетами на сумму, превышающую 200 000 юаней. Я предложил передать эти ценности правительству для учреждения фонда помощи нуждающимся. Когда присутствующие стали настаивать на том, чтобы находку оставить у себя для решения финансовых проблем монастыря, я сказал: «Согласно буддийским заповедям, монаху запрещено пользоваться деньгами, потерянными другими людьми. Мы и так нарушили заповеди, подобрав этот сверток, и было бы непростительно оставить его на свои нужды. Можно личные богатства раздавать на всеобщее благо для устройства общинных полей или для монахов, когда у них нет пропитания, но я не смею оставить потерянное кем-то имущество в храме». Мое предложение было одобрено, и монеты были переданы правительству на помощь нуждающимся. Провинция Юньнань очень сильно пострадала от длительной засухи, начавшейся в предыдущем году, и было трудно подсчитать количество жертв дифтерии. Все население, от армейских офицеров до человека с улицы, стало вспоминать бывшего добропорядочного губернатора Тана и приветствовало его возвращение на должность губернатора провинции. Вернувшись на этот пост, он пришел к нам в храм и попросил меня помолиться о дожде. Тогда я соорудил для этой цели алтарь, и через три дня хлынул проливной дождь. К тому времени дождя уже не было в течение пяти месяцев. Поскольку дифтерия все еще продолжала свирепствовать, Тан сказал: «Я слышал, что снегопад может остановить эпидемию дифтерии, но сейчас лишь только конец весны. Как мы можем заполучить снег?» Я сказал: «Я сооружу алтарь с этой целью, и вы со своей стороны, пожалуйста, от всего сердца молитесь, чтобы выпал снег». Тан стал соблюдать правила праведной жизни и молиться о снеге. На следующий день выпало около фута снега. Эпидемия внезапно прекратилась, и все воздали хвалу непостижимой буддадхарме.

Мой 82-й год (1921–1922) Весной того года губернатором провинции Юньнань стал Гу Пиньчжэнь. Со второго по седьмой месяц непрерывно шли дожди, и по улицам столицы провинции можно было плавать на лодке. Каждый день с башни над городскими воротами из крупных орудий стреляли по облакам, но рассеять их не удавалось. Начиная с седьмого месяца установилась длительная засуха, так что к зиме с высохшего русла реки начала подниматься пыль. Такого никогда не было в Юньнани. Осенью вспыхнула эпидемия дифтерии, жертвами которой стали несколько тысяч человек. В это время мы с учителем Цзюй-сином жили в храме Хуатин, где из-за бедствий прекратилась всякая деятельность. Однажды мы пошли в город и, возвращаясь обратно к полудню, решили передохнуть под деревом. Там мы нашли сверток с золотыми и нефритовыми браслетами, золотыми заколками, серьгами и часами, а также с восьмью тысячами юньнаньских юаней и более чем с десятью тысячами французских денег. Мы ждали возвращения владельца, но перед закатом, поняв, что нам еще долго добираться до храма, я взял сверток, и мы отправились в путь с намерением вернуться в город на следующий день и попытаться отыскать владельца через объявление в газете. Как только мы достигли подножия горы и собрались переправиться через озеро, у меня перед глазами мелькнула фигура девушки, прыгнувшей в воду. Я поспешил к ней на помощь, поскольку она начала тонуть. Я прыгнул за ней в воду. Она сопротивлялась, не желая принять помощь, и я был вынужден силой доставить ее на берег. Поскольку она намеревалась покончить с собой, мы вынудили ее пойти с нами в храм. Было уже темно, когда мы добрались до места. Мы дали ей сухую одежду и предложили поесть, но она отказалась от еды. Мы пытались ее утешить. После долгого молчания она наконец рассказала, что родом из Чанша и ее фамилия Чжу. Она родилась в Юньнани примерно восемнадцать лет назад, будучи единственным ребенком лавочника, торговавшего лекарствами в их городе на улице Фучунь. Затем она рассказала о том, что с ней произошло. Однажды к ним в дом зашел командующий дивизией по имени Сунь. Он выдал себя за холостяка и попросил у ее родителей руки их дочери. Родители поверили ему, но после свадьбы она обнаружила, что у Суня была еще одна жена. Таким образом, она была обманута, и было слишком поздно что-либо предпринимать. Первая жена, жестокая женщина, ее часто била. Родня мужа пробовала за нее заступиться, но все было напрасно. Ее собственные родители боялись влиятельного военного. Она сказала: «Я потеряла всякую надежду и, собрав кое-что из своих вещей, собралась бежать на гору Петушиная Ступня, чтобы стать монахиней и ученицей учителя Сюй-юня». Не зная дороги, она шла два дня и, опасаясь преследования людьми мужа, пустилась в бегство и потеряла свой сверток. Тогда она почувствовала, что ей осталось только одно – самоубийство. Я спросил, какие вещи она потеряла, и обнаружил, что именно они были в свертке, который мы нашли. Я утешил ее и попросил своего собрата объяснить ей правила монашеской жизни. На следующий день я пригласил семьи Чжу и Сунь, насчитывающие вместе человек тридцать или более того, к нам в храм для обсуждения вопроса. Я также объяснил им значение дхармы. После этого командир Сунь и его первая жена опустились на колени перед священным алтарем, раскаялись в своих прошлых грехах и стали, заливаясь слезами, обнимать друг друга. Собравшиеся были глубоко тронуты и остались в храме на три дня. В связи с этим тридцать человек или более того – мужчин, женщин, молодых и старых членов этих двух семей – сделались приверженцами дхармы и получили наставления перед уходом.

Мой 81-й год (1920–1921) Весной губернатор Тан попросил меня устроить еще одну бодхимандалу и совершить буддийские обряды в упокоение душ умерших на земле и в воде, после чего я давал толкование сутрам. Монастырь Хуатин на западе Куньмина представлял собой древнюю святыню в окружении красивейших пейзажей, но монахи не могли поддерживать его в надлежащем состоянии и с каждым днем он ветшал все сильнее. Потом было решено продать его европейцам, намеревающимся построить на его месте клуб, на что было получено разрешение у местных властей. Я был опечален этим и поговорил с губернатором Таном, призывая его сохранить это святое место. Он выслушал меня и провел тайное совещание с местной знатью, среди которой были Ван Цзюлин и Чжан Чжосянь. После этого последний пригласил меня на вегетарианский обед, во время которого я получил официальное предложение, написанное на красной бумаге, занять должность настоятеля монастырского храма, что позволило бы им тогда восстановить святыню. Они трижды повторили свою просьбу устно, и я в конце концов согласился. В том году упасака Чжан Чжосянь принес пару гусей в монастырь Юньси и выпустил их там на свободу. Меня попросили объяснить им монастырские правила, и обе птицы склонили свои головы как бы в знак согласия следовать им. После этого они подняли головы и казались очень счастливыми. Потом они стали ходить вместе с монахами в главный зал и глядеть на читающих сутры монахов. В течение трех лет они ходили следом за монахами даже тогда, когда те совершали ритуальное шествие вокруг статуй Будды и бодхисаттвы. Все служители храма любили их. Однажды гусыня из этой пары подошла к дверям главного зала и замерла на какое-то время, потом прошла по кругу три раза, подняла голову и, взглянув на статуи, испустила дух. Ее перья оставались глянцевыми, когда ее клали в деревянный ящик-гроб. Гусак беспрестанно крякал, будто не мог перенести разлуки со своей подругой. Через несколько дней он отказался от пищи и перестал плавать, а затем появился в главном зале и стал смотреть на статуи Будды. Расправив крылья, он умер. Его также положили в небольшой деревянный ящик и похоронили рядом с его подругой. Примечание Цэнь Сюэлюя: Осенью того года Гу Пиньчжэнь, командующий армией Юньнани, задумал свергнуть губернатора Тана, который пользовался поддержкой двадцати полков. Так как Тан уважал учителя Сюй-юня, он пришел к нему однажды ночью за советом. Учитель сказал: «Хотя вы завоевали сердца людей, но этого нельзя сказать в отношении армии. Если разразится конфликт, ни одна сторона не одержит победы, а наши соседи воспользуются случаем и вторгнутся в Юньнань. Вам лучше всего уехать и ждать до тех пор, пока не настанет время вернуться». Тан прислушался к его совету и отпросился в отпуск, передав пост губернатора Гу Пиньчжэню, а сам отправился в Аннам [бывшее название Вьетнама] и затем в Гонконг. Об этом учитель рассказал мне десятью годами раньше.

Мой 80-й год (1919–1920) Весной была организована бодхимандала* в храме Павших героев, где начались ритуальные буддийские церемонии в упокоение душ умерших на земле и в воде. В то же время была объявлена амнистия, и убиение животных в пищу было запрещено. Тогда же губернатор Тан послал чиновников на мирные переговоры с Яном и У, с обсуждением вопроса об их назначении военными командирами. После того эти два мятежника стали лояльными к властям провинции. Примечательным было то, что после начала буддийских ритуальных церемоний пламя свечей в различных святых местах принимало форму цветов, походивших на распустившийся лотос, в удивительном разнообразии. Участники церемонии толпами приходили посмотреть на это необычное явление. К концу сорок девятого дня и на протяжении молитв о благосостоянии усыпанные драгоценными камнями хоругви появились в облаках над головой. Увидев это, толпа опустилась на колени в благоговейной молитве. После окончания церемонии губернатор Тан пригласил меня в свой дом с просьбой прочесть сутры в упокой души умерших членов его семьи. Когда он снова увидел знамения, то преисполнился твердой веры в дхарму, и все члены его семьи стали буддистами. Я остался в Куньмине на зиму. *Хотя термин «бодхимандала» часто используется в значении «храм» или «священное место» вообще, он имеет специфический контекст в данном случае. «Ритуал Земли и Воды», совершенный Сюй-юнем, включает изготовление табличек, предметов культа и т. п. в форме защищающей мандалы, принесения в дар пищи и символических жертвоприношений, считающихся эквивалентными тантрическому обряду, способному указать мертвым путь к нирване или к благоприятному перевоплощению. Инициатором этого обряда был лянский император У-ди (464–549), который провел его на горе Цзиньшань в Чжэньцзяне, увидев во сне некоего бхикшу, посоветовавшего ему совершать подобные церемонии в упокой умерших.

*Собрание шастр махаяны, приписываемых Асанге. Три из них были переведены на китайский язык Парамартхой в 563 г

Я сказал: «Может быть, Тан согласится. После того как я обсужу вопрос с ним, официальный ответ будет дан его представителями, которые обсудят все в целом с вами». У сказал: «Я сожалею о том, что побеспокоил почтенного старого учителя. Если вопрос будет решен удовлетворительно, мы будем очень вам признательны». Я сказал: «Не стоит благодарности. Все, что я делаю, это так, между прочим. Ведь я все равно бы прошел через эти места». Ян и У оказали мне всякие почести, и вечером у нас состоялась дружеская беседа. Они предлагали мне остаться на несколько дней, но поскольку мне нельзя было терять время, я простился с ними на следующее утро. После завтрака они дали мне денег на дорогу, еды и повозку, приказав своим людям меня сопровождать. Я отказался от всего за исключением небольшого количества еды в дорогу. Примерно через половину ли от их штаб-квартиры я увидел нескольких человек, которые, стоя на коленях, в поклонах касались головой земли в знак уважения. Я узнал в них бандитов, которые били меня днем раньше. Они умоляюще спрашивали: «Простит ли нас бодхисаттва?» Я утешил их, призывая совершать добро и воздерживаться от дурных поступков. Они, заплакав, удалились. В Куньмине меня встретили чиновники провинции, посланные губернатором Таном. Я остановился в храме Юаньтун. Вечером пришел Тан и сказал: «Я не встречался с почтенным учителем в течение нескольких лет. За это время одного за другим я потерял своих близких: бабушку, отца, жену и брата. Я в глубокой скорби. Кроме всего этого, в провинции повсюду орудуют бандиты. Они мешают людям жить. А между тем души убитых ими офицеров и солдат нуждаются в упокоении. Поэтому я хочу сделать три вещи: (1) совершить буддийский ритуальный обряд, с молитвенной просьбой к Будде защитить нас от бед и с молитвой об упокоении душ умерших, (2) превратить храм Юаньтун в большой монастырь во имя распространения буддадхармы и (3) основать университет для обучения молодежи. Мои люди могут присмотреть за университетом, но, кроме почтенного старого учителя, никто не может помочь мне решить две другие задачи». Я сказал: «Вы дали великий и редкий по нынешним временам и для нашего края обет. Он исходит из сознания бодхисаттвы. Я не справлюсь со всем, но есть много добропорядочных монахов, которые могут помочь вам в строительстве монастыря, только Юаньтун очень маленький храм и не сможет дать приют больше чем сотне людей. Пожалуйста, подумайте об этом. Что касается буддийских ритуальных обрядов, то они не потребуют много времени, и я буду рад совершить их для вас». Тан сказал: «Вы правы, из Юаньтуна не получится большого монастыря. Мы сможем обсудить этот вопрос позже. Теперь о ритуале. В какой форме мы его совершим?» Я сказал: «Сознание и Будда – единое целое. Поскольку вы решили совершить буддийский ритуал во благо страны и народа и облагодетельствовать как живых, так и мертвых, я предлагаю сделать три вещи: (1) запретить забой животных для еды на время совершения обряда, (2) объявить амнистию и (3) облегчить страдания бедствующих». Тан сказал: «Первое и последнее может быть осуществлено, но второе является компетенцией министерства юстиции и мне не подвластно». Я сказал: «Сейчас накопилось столько проблем в стране, что центральное правительство неспособно справиться со всеми. Если вы договоритесь с департаментом юстиции провинции, вы сможете объявить амнистию и снискать божественное благословение для своей страны». Тан кивнул в знак согласия, и тогда я повел речь о двух бандитских главарях, Яне и У, с которыми встречался по пути в Куньмин, и предложил отпустить с миром их людей, все еще содержавшихся в плену, с целью умиротворения всех мятежников. Тан был доволен моим предложением и сразу стал обсуждать вопрос об объявлении амнистии. Год приближался к концу. Когда упасаки Оуян, Цзинъу и Люй Цюи прибыли в Куньмин для сбора средств на строительство Китайского центра по изучению Дхармы в Шанхае, они также остановились в храме Юаньтун. Я предложил им выступить с толкованием «Махаяна-сампариграха шастры»*. Новогодние дни я провел в Куньмине.

Мой 79-й год (1918–1919) Губернатор Тан Цзияо приказал магистрату Биньчуаня организовать сопровождение своему личному представителю в пути на нашу гору с письмом, в котором меня приглашали в Куньмин. Я отказался от предлагаемого мне паланкина и военного эскорта и пошел пешком в столицу вместе со своим учеником Сю-юанем. В Чусюне какие-то бандиты стали меня обыскивать. Они нашли письмо губернатора и начали меня бить. Я сказал им: «Нет нужды меня бить. Я хочу видеть вашего главаря». Они привели меня к Ян Тяньфу и У Сюэсяню. Увидев меня, У закричал: «Кто ты?» «Я настоятель монастыря на горе Петушиная Ступня», – ответил я. «Как тебя зовут?» – спросил By. «Сюй-юнь», – сказал я. «Зачем ты идешь в столицу провинции?» – поинтересовался У. «Для совершения буддийского ритуала», – ответил я. «Зачем нужны буддийские ритуалы?» – спросил У. «Чтобы молиться о благе народа», – сказал я. У сказал: «Губернатор Тан Цзияо бандит. Почему ты хочешь ему помочь? Он плохой человек, а раз ты его друг, значит, и ты плохой человек». Я сказал: «Трудно сказать о ком-то, хороший он человек или нет». «Почему?» – спросил У. Я ответил: «Если говорить о доброй природе человека, то тогда все люди хорошие. Если говорить о дурной природе человека, то тогда все люди плохие». «Что ты имеешь в виду?» – спросил У. Я ответил: «Если бы вы и Тан трудились вместе на благо страны и народа и если бы ваши подчиненные делали то же самое, разве вас не считали бы хорошими людьми? Но если вы и Тан называете друг друга негодяями и в силу предрассудков воюете друг с другом и приносите страдания людям, то разве можно вас назвать хорошими людьми? Невинные люди будут вынуждены следовать либо за вами, либо за Таном, и все станут бандитами, и тогда все будут самыми несчастными людьми». Услышав это, оба бандита рассмеялись, и У сказал: «Все, что ты сказал, верно, но что же мне делать?» Я ответил: «По моему мнению, вам следует прекратить вражду и заключить мир». У сказал: «Ты хочешь, чтобы я сдался?» Я сказал: «Нет, я не имею этого в виду. Призвав к миру, я имею в виду, что все добрые люди вроде вас должны жить в мире в этой стране. Я просто призываю вас оставить свои предрассудки и работать на благо страны и народа. Разве это не хорошо?» У спросил: «С чего начать?» «С Тана», – ответил я. «С Тана? – сказал он. – Нет, он убил и посадил в тюрьму многих наших людей. За это нужно отомстить. Как мы можем сдаться?» Я сказал: «Пожалуйста, поймите меня правильно. Я имею в виду следующее: поскольку Тан – чиновник центрального правительства, он в силах установить мир, и вы бы тоже тогда стали чиновником, назначенным Пекином. Что касается ваших людей, которые были убиты, то и они не будут забыты, так как я отправляюсь в Куньмин, где совершу буддийский обряд во спасение душ всех павших на поле сражения. В отношении заключенных я попрошу Тана объявить амнистию, которая коснется и их. Если вы не прислушаетесь к моему совету, вражда будет продолжаться и чем она кончится для вас, неизвестно. И вы, и Тан обладаете силой, но ваша сила ограниченна и не может сравниться с его огромными людскими ресурсами, финансами и мощной поддержкой центрального правительства. Я не прошу вас сдаваться. Я здесь оказался не зря, и внутренний голос мне подсказывает, хотя я немощный монах, использовать свой язык для того, чтобы призвать к прекращению вражды и помочь стране и народу». Ян и У были глубоко тронуты и попросили меня действовать от их имени. Я сказал: «Я не подхожу на эту роль, но если вы изложите свои условия, я передам их Тану». Тогда они тщательно подумали и выдвинули шесть условий: (1) освободить всех их людей, содержащихся в тюрьмах, (2) не расформировывать их войска, (3) не понижать в чине, (4) дать возможность командовать своими собственными войсками, (5) не производить расследования их прошлой деятельности, (6) одинаково обращаться с обеими армиями.

Мой 77-й год (1916–1917) Поскольку я намеревался привезти в Китай нефритового Будду, подаренного мне упасакой Гао несколько лет назад, я снова отправился к Южному морю [чтобы забрать его]. Узнав, что большинство народностей, с которыми мне предстояло встречаться по дороге, исповедуют буддизм, я проложил свой путь через их земли. Я снова посетил Рангун, где отдал дань почтения Великой Золотой Пагоде. Потом я навестил упасаку Гао, а также дал толкование сутрам в монастыре Лунхуа, откуда пароходом направился в Сингапур. По прибытии офицер полиции объявил пассажирам: «Наш друг, президент Китайской Республики, восстанавливает монархию на материке, и всех бунтовщиков арестовывают. Все пассажиры, являющиеся китайцами с материка и намеревающиеся остаться здесь, должны подвергнуться допросу прежде, чем им будет позволено сойти на берег». Более пятиста пассажиров было доставлено в полицейский участок для допроса, но в конечном итоге их отпустили, за исключением нашей группы из шести монахов. Нас подозревали в принадлежности к левому крылу группировки Гоминьдан. Со всеми нами обращались как с заключенными. Нас связали и избили. Потом нас оставили на солнцепеке и запретили двигаться. Если мы двигались, нас снова начинали бить. Нам не давали ни воды, ни пищи, ни возможности справить нужду. Это продолжалось с шести утра до восьми часов вечера. Когда мой преданный ученик Хун Шэнсян и бизнесмен по фамилии Дун узнали о том, что нас задержали, они пришли в полицию и добились нашего освобождения под залог в пять тысяч долларов за каждого. У нас сняли отпечатки пальцев и выпустили. Потом наши заступники пригласили нас на товарный склад Шэнсяна, где предложили провести новогодние дни. Позже нам оказали помощь в перевозке нефритового Будды в Юньнань. Мой 78-й год (1917–1918) Весной началась перевозка нефритового Будды из павильона Гуаньинь. Было нанято восемь грузчиков с условием, что основную сумму денег они получат на горе Петушиная Ступня. Конвою предстояло в течение нескольких недель неведомыми путями продвигаться по горной местности. Когда мы достигли горы Ежэнь, грузчики, подозревая, что внутри нефритового Будды могут находиться банкноты, золото и драгоценные камни, спустили его на землю, заявив, что он слишком тяжелый и дальше они его не понесут. Поскольку они запросили сумму, в несколько раз превышающую договорную, я делал все, чтобы их успокоить, но они стали вести себя шумно и агрессивно. Я понял, что бесполезно пытаться их урезонить. Увидев большой валун у дороги, весивший несколько сот цзиней, я улыбнулся и спросил: «Что тяжелее, валун или статуя?» Они хором отвечали: «Валун в два или три раза тяжелее статуи». Тогда я двумя руками поднял валун на высоту фута от земли. Раскрыв рты от удивления, они перестали шуметь и сказали: «Старик-учитель, ты, наверное, живой Будда!» После этого они перестали спорить, и когда мы достигли горы Петушиная Ступня, я выдал им щедрое вознаграждение. Сам бы я никогда не поднял тот валун, это с святой помощью. Позже я отправился в Тэнчун дать толкование сутрам в местном монастыре.

Мой 76-й год (1915–1916) Весной после чтения заповедей произошло странное событие. В уезде Дэнчуань жил джентри по фамилии Дин, получивший степень на госэкзаменах при прошлой династии Цин. У него была только восемнадцатилетняя незамужняя дочь, которая однажды вдруг упала в обморок, и семья не знала, что делать. Очнувшись, она заговорила мужским голосом и, указывая на своего отца, обругала его и сказала: «Дин! Пользуясь своим влиянием, ты оклеветал меня как разбойника и из-за этого меня казнили. Я Дун Чжаньбяо из Сичуаня в округе Дали. Ты меня еще помнишь? Теперь я вынес тебе обвинительный приговор в присутствии Бога Смерти* и собираюсь тебе отомстить за преступление, совершенное тобой восемь лет назад». После этого девушка схватила топор и погналась за отцом. Дин перепугался, спрятался где-то и не осмеливался вернуться домой. Всякий раз, когда дух являлся и вселялся в девушку, она переставала быть собой и доставляла домашним и соседям много хлопот. В это время монастырь Петушиная Ступня послал двух монахов, Су-циня и Су-чжи, в свое представительство в Дэнчуане и, проходя мимо дома Дина, они увидели большое количество людей, окруживших девушку, находившуюся в состоянии одержимости. Один монах сказал: «Не надо тебе этого делать». Девушка ответила: «Нечего монаху вмешиваться в чужие дела!» Монах сказал: «Конечно, это меня никоим образом не касается, но мой учитель всегда говорил, что вражду не следует продолжать, а следует прекратить. Если этого не сделать, она только усилится и никогда не кончится». Девушка подумала немного и спросила: «Кто твой учитель?» Монах ответил: «Почтенный настоятель Сюй-юнь из монастыря Чжушэн». Девушка сказала: «Я слышал о нем, но никогда не встречался с ним. Не согласится ли он дать мне наставления?» Монах ответил: «Его сердце преисполнено сострадания, к тому же он дал обет спасти все живые существа. Почему же он должен отказать тебе?» Монах также посоветовал девушке попросить Дина выделить деньги на коллективный молебен, призванный ее освободить, но девушка сказала: «Мне не нужны его деньги. Он убийца». Монах сказал: «А что если жители этого города дадут тебе денег во имя обретения покоя?» Девушка гневно сказала: «Если я не отомщу, то никогда не успокоюсь. С другой стороны, если будет продолжаться вражда, ей не будет конца. Я посоветуюсь с Богом Смерти. Пожалуйста, приди сюда завтра». Когда злой дух покинул девушку, она встала и, заметив скопление народа вокруг, покраснела от растерянности и удалилась. На следующий день одержимая девушка предстала перед монахами и обвинила их в том, что они не выполнили обещанного. Монахи извинились, объясняя, что монастырские дела задержали их в представительстве. Девушка сказала: «Я посоветовался с Богом Смерти. Он сказал, что монастырь Чжушэн – святое место и что я могу пойти туда при условии, что вы будете меня сопровождать». Таким образом, монахи вернулись на гору вместе с девушкой и десятью другими людьми, рассказавшими детали предшествующих событий. На следующий день был сооружен алтарь для чтения сутр и наставлений девушке. После этого в доме Дина воцарился мир, а жители Дэнчуаня стали часто совершать паломничество в монастырь [Чжушэн]. *В Ведах говорится о том, что Богом Смерти изначально был Яма и что в его чертогах пребывают души усопших. В буддийской мифологии он считается царем мира теней и правителем ада и потому судит мертвых и определяет им меру наказания]

Мой 75-й год (1914–1915) Военный генерал-губернатор Юньнани Цай Сунпо уехал в Пекин, а на его место был назначен Тан Цзияо. Я намеревался вернуться на гору Петушиная Ступня для отдыха и передал руководство Буддийской ассоциацией ее комитету. Вернувшись на гору, я немедленно начал заниматься ремонтом монастыря Синъюнь и храма Лоцюань в Сяяне. Как только я закончил составление планов этих ремонтных работ, настоятели монастырей горы Хэцин и ее окрестностей пригласили меня на гору Лунхуа с просьбой дать толкование сутрам. Вслед за этим настоятель Чжэн-сю пригласил меня в монастырь Цзиньшань в Лицзяне с просьбой изложить учение, содержащееся в сутрах. Таким образом, мне представилась возможность совершить паломничество к пещере Тай-цзы на горе Сюэшань. Я посетил Вэйси, Чжундянь и Адуньцзы, оказавшись в конце концов на границе с Тибетом, где посетил тринадцать великих монастырей. Затем я возвратился на гору Петушиная Ступня, где провел новогодние дни. Добавление: В том году, в то время как я остановился на горе Лунхуа, давая толкование сутрам, во всех четырех уездах округа Дали неожиданно разразились землетрясения. Самые сильные случились в Дали, практически все здания рухнули, включая городские стены, за исключением пагоды Юйбао в монастыре, которая стояла, как прежде. Во время землетрясения образовалось множество трещин в земле, откуда извергались языки пламени, распространяющиеся повсюду. Горожане пытались спастись бегством, но земля раскалывалась у них под ногами, нередко ввергая их в расщелины. А когда они пытались выбраться наружу, края смыкалась, раздавливая тела, притом головы некоторых оставались над землей. Это мрачное зрелище напоминало огненный ад, упоминаемый в буддийских текстах. Видеть все это было просто невыносимо. В городе было несколько тысяч домов, и большая часть жителей пострадала, мало кто выжил. В то время в городе была мастерская позолоты, принадлежащая Чжао по прозвищу Вань-чан и Яну по прозвищу Чжань-жань. Пожар утих перед их жилищем, и от землетрясения оно также не пострадало. В их семьях было более десяти человек, которые сохраняли спокойствие, словно ничего ужасного не происходило. Один человек, знакомый с этими семьями, сказал, что они чтили дхарму в течение многих поколений, соблюдая посты и молитвенно произнося имя Будды. Я был рад услышать о них.

Мой 73-й год (1912–1913) Вернувшись в Юньнань, я немедленно занялся организацией филиалов буддийской ассоциации и созвал общее собрание в храме Вэньчан. Там же я попросил учителя Ляо-чэня открыть еще один филиал в провинции Гуйчжоу. Прибыло большое число тибетских тулку и лам из дальних регионов. Мы решили образовать группы с целью распространения дхармы и открытия буддийских школ, больниц и других благотворительных организаций. В том году произошло необычное событие: один сельчанин принес в буддийскую ассоциацию юньнаньско-тибетского региона ворона, чтобы выпустить на свободу. Он уже умел говорить и вначале еще ел мясо, но после того, как птицу познакомили с буддизмом и научили читать мантру с произнесением имени Будды, она отказалась есть мясо и стала ручной, оставаясь на свободе. Весь день напролет она неустанно взывала к Амитабхе и бодхисаттве Авалокитешваре. Однажды ее схватил орел и поднял в воздух, но и там она не переставала взывать к Будде. Будучи птицей, она не переставала думать о Будде в тяжелый момент. Так как же мы, люди, можем себе позволить быть хуже птицы? Мой 74-й год (1913–1914) После открытия буддийская ассоциация начала работать над описью монастырского имущества и новыми проектами, что требовало частых контактов с гражданскими властями. У нас были серьезные проблемы с Ло Жунсюанем, главой гражданской администрации провинции, который чинил нам препятствия. Постоянное вмешательство военного губернатора, заступавшегося за нас, оказалось недостаточно эффективным. Тибетские хутукту и Буддийская ассоциация попросили меня отправиться в столицу и обратиться напрямую к премьер-министру Сюн Силину, который был рьяным последователем буддизма. Он оказал всемерную помощь, и Ло Жунсюаня перевели в столицу, а вместо него гражданским губернатором был назначен Жэнь Кэчэн. По возвращении в Юньнань я обнаружил, что Жэнь настроен на служение дхарме и готов оказать любую посильную помощь.

Мой 72-й год (1911–1912) Весной, вслед за наставлениями, началась 49-дневная чаньская медитация из семи семидневок, продолжительность сидячей медитации во время которой измерялась сгоранием благовонных палочек. Была создана летняя база со своим распорядком и дисциплинарными правилами. На девятом месяце до провинции Юньнань дошли известия о том, что в Ухане вспыхнула революция, и начались беспорядки. Город Биньчуань был осажден, и все шло к большим бедствиям. Я выступал в роли миротворца, когда вследствие недоразумения командующий Ли Гэньюань послал войска с целью осады горы Петушиная Ступня, но будучи удовлетворен моими разъяснениями, не только отозвал войска, но и принял доктрину тройной драгоценности (Будда, дхарма, сангха). Примечание Цэнь Сюэлюя (ученика Сюй-юня): Учитель продиктовал всего несколько строчек, но я читал полный отчет об этих событиях в архивах провинции Юньнань. Из них я кое-что процитирую. То, что учитель скромно умолчал о подробностях, лишь свидетельствует о его высоких моральных качествах. Заметки о произошедших событиях в архивах провинции Юньнань Той зимой, в результате разногласий между Китайской буддийской ассоциацией и Великим молитвенным собранием в Шанхае, я получил телеграмму от первой с просьбой незамедлительно прибыть в Нанькин. Прибыв туда, я посетил учителей Пу-чана, Тай-сюйя, Жэ-шаня и Ди-сяня и обсудил спорные вопросы с ними. Мы договорились о том, что будет учрежден Центр буддийской ассоциации при храме Цзинъань. Потом я отправился вместе с учителем Цзи-чанем в Пекин, где мы остановились в монастыре Фаюань. Через несколько дней учитель Цзи-чань неожиданно почувствовал недомогание и отошел в мир иной, сидя в медитации. Я занялся похоронами и доставил гроб с его телом в Шанхай. Центр буддийской ассоциации при храме Цзинань был официально учрежден, и там была совершена памятная служба в честь учителя Цзи-чаня. Я получил официальные документы, узаконившие образование филиалов ассоциации в провинциях Юньнань и Гуйчжоу и на граничащей с Юньнанью тибетской территории. Когда я намерился вернуться в Юньнань, упасака Ли Гэньюань вручил мне рекомендательные письма, адресованные губернатору Цай Сунпо и другим чиновникам провинции, с просьбой защитить буддийскую дхарму.

Поздравляем всех друзей по Дхарме с наступившим новым годом по лунному календарю! После перерыва, который просили некоторые подписчики, продолжаем публикацию автобиографии учителя школы Чань Сюй-Юня ☸ Автобиография Сюй-Юня с 1-го по 112-й годы жизни ➢ Вступление ➣ 1840 - 1854 гг.  - до 14 лет ➢ 1854 - 1860 г.г. - до 20 лет ➣ 1860 - 1867 г.г - до 27 лет ➢ 1867 - 1871г.г - до 31 года ➣ 1871 - 1882 г.г - до 42 лет ➢ 1882 - 1884 г.г - до 44 лет ➣ 1884 - 1885 г.г - 45 лет ➢ 1885 - 1886 г.г - 46 лет ➣ 1886 - 1889 г.г - до 49 лет ➢ 1889 - 1894 г.г - до 54 лет ➣ 1894 - 1897 г.г - до 57 лет ➢ 1897 - 1900 г. г - до 60 лет ➣ 1900 -1902 г.г - до 62 лет ➢ 1900 -1904 г.г - до 64 лет ➣ 1904-1905 г.г - 65 лет ➢ 1905 -1906 г.г - 66 лет ➣ 1906-1907 г.г - 67 лет ➢ 1907 -1910 г.г - до 70 лет ➣ 1906-1907 г.г - 71 год

Мой 71-й год (1910–1911) В результате имперского указа, запрещающего облагать налогами монастырскую собственность, а также прибытия Трипитаки в монастырь вся буддийская община провинции Юньнань обрела мирную жизнь. Губернатор провинции Юньнань Ли послал своего представителя в монастырь справиться обо мне, а также велел членам своей семьи стать моими учениками. Они привезли мне подарки губернатора, и я послал ему письмо с выражением благодарности. Я попросил учителя Цзе-чэня выйти из затворничества и посетить монастыри с целью побуждения их обитателей соблюдать дисциплинарные правила так, как это делаем мы. Я также просил его начать обучение молодых монахов, чтобы искоренить вредные привычки. С тех пор дхарма снова стала процветать на горе Петушиная Ступня. Кроме того, я вел переговоры с начальником уезда Биньчуань об освобождении всех монахов, все еще находившихся в тюрьмах, и об освобождении всех других заключенных, совершивших мелкие правонарушения. Летом я получил письмо от членов моей семьи, которое переслали мне из монастыря Гушань. Мысленным взором я окинул пятьдесят лет, прошедших с тех пор, как я покинул дом, и сочинил три стихотворения, в которых были такие строки: Всего лишь чистая карма в этой жизни, И нечему больше запечатлеться в душе. * * * Давно всё мирское уже позабыто. Не тащи былые привычки в заоблачный край. Когда упасака Чэнь Жунчан, первый секретарь государственной канцелярии, увидел мои стихи, он обнаружил их связь со следующими гатхами бхикшуни Мяо-цзин, начертанными на каменной плите.

Мой 70-й год (1909–1910) Доставку Трипитаки я начал в Пинанге. Когда я прибыл в Рангун, меня встретил упасака Гао Ваньбан. Он уговорил меня остаться в его доме на месяц. Потом он лично сопровождал меня до Мандалая. В Рангуне упасака Гао купил статую лежащего Будды, изготовленную из нефрита, которую он хотел поднести монастырю Чжушэн. Когда пароход прибыл в Синьцзе, я остановился в храме Авалокитешвары, а потом нанял вьючных лошадей для перевозки Трипитаки и нефритового Будды на гору Петушиная Ступня. Более трехсот лошадей понадобилось для перевозки сутр, а статуя оказалась слишком тяжелой для перевозки на лошади. Поскольку не было никаких рабочих, способных оказать помощь, статую пока оставили в монастыре Авалокитешвары с тем, чтобы через несколько лет перевезти ее на вышеупомянутую гору. Упасака Гао провел там более сорока дней, следя за подготовкой конвоя. Он не щадил ни здоровья, ни денег для этой цели. Действительно, люди, подобные ему, редко встречаются. Конвой, насчитывающий около тысячи человек с тремя сотнями лошадей, прошел через Тэнъюэ и Сягуань, приветствуемый народом в городах и торговых центрах. Хотя на дорогу ушло более трех дней, люди и лошади были в хорошей форме. От Сягуаня до уезда Дали дождя не было, но неожиданно раскатисто ударил гром и молнии избороздили облака. На озере Эрхай поднялись волны и появился туман, что представляло собой замечательное зрелище. После прохода через внешние ворота монастыря караван был встречен церемонией приветствия Трипитаки. Когда ящики с сутрами были внесены в помещение в конце этого этапа путешествия, разразился проливной дождь. Потом небо прояснилось.

Народ говорил, что старый дракон из озера Эрхай прилетал приветствовать императорское издание Трипитаки. Губернатор провинций Юньнань и Гуйчжоу Ли Цзинси, которому император поручил послать своих людей в Дали для приветствия Трипитаки, прибыл с местными чиновниками и знатью и лично засвидетельствовал это чудо. Все они вознесли хвалу безграничности Дхармы Будды. Мы отдыхали в Дали в течение десяти дней. Двигаясь дальше через Сягуань и Чжаочжоу, караван прибыл в уезд Биньчуань, а оттуда направился прямо к монастырю Чжушэн. За все путешествие не случилось ничего плохого, и ни капли дождя не упало на ящики с сутрами. Тексты были помещены в монастырь. В последний день месяца были совершены воскурения. Вся общественность испытывала радость в связи с исключительно благополучным прибытием священных писаний, хотя путь был долгим. Это было добрым предзнаменованием. Прошение о Трипитаке, таким образом, завершилось благоприятным исходом. Было еще одно событие, о котором стоит упоминуть. После того как я прибыл в монастырь Ваньшоу (Долгая жизнь) в Тэнъюэ, во время разговора с Чжан Сунь-линем в зале корова, убежавшая от своего хозяина, вошла и встала на колени, проливая слезы. Вскоре появились хозяин Ян Шэнчан и другие. Я узнал, что Ян мясник, и сказал корове: «Если ты хочешь спастись бегством, тебе следует найти убежище в тройной драгоценности». Корова кивнула головой, и я тут же объяснил животному формулу тройного прибежища. После этого я помог корове подняться, и она стала вести себя совершенно спокойно, как человек. Я предложил хозяину деньги, но тот отказался их взять. Он был глубоко растроган увиденным и, поклявшись изменить род занятий, попросил приобщить его к дхарме. Поскольку он также решил стать вегетарианцем, Чжан Сунь-линь, на которого преображение этого человека произвело глубокое впечатление, дал ему рекомендации для работы в одном магазине.

Во сне я видел старика, похожего на Махакашьяпу, который сидел возле меня. Он сказал: «Бхикшу, ты должен всегда придерживаться заповеди относительно чаши и рясы. Не волнуйся о состоянии твоего тела. Пользуйся сложенной рясой и чашей в качестве подушки, и все будет хорошо». Услышав это, я немедленно соорудил себе подушку из сложенной рясы и чаши. Кладя ее под голову, я оглянулся, но почтенный старец исчез. У меня выступил по всему телу обильный пот, и я почувствовал себя неописуемо счастливым. Теперь я уже был в силах пробормотать несколько слов и послал Мяо-юаня просить рецепта лекарства перед образом Хуа То. Первый рецепт состоял исключительно из дерева мучжи и помета летучих мышей. Приняв его, я снова обрел способность видеть и говорить. Мяо-юань попросил второе лекарство. Оно состояло только из мелкой красной чечевицы, из которой следовало варить кашу и не принимать никакой другой пищи. Через два дня я уже мог немного двигать головой. Следующий рецепт по-прежнему состоял из мелкой красной чечевицы. С тех пор я ел только чечевицу, что позволило мне очистить организм. Мои экскременты были черными, как лаковое дерево. Постепенно пришли в норму органы чувств, и я смог вставать и ходить. Болезнь длилась более двадцати дней. Я был благодарен всем присутствующим за искреннюю заботу обо мне. Я был чрезвычайно тронут добрым отношением ко мне учителя Мяо-юаня, который ухаживал за мной день и ночь. После этого я воздал благодарность Хуа То и дал обет воздвигать его образ всякий раз, когда буду строить или восстанавливать монастыри. Неоднократное гадание предвещало мне удачу. После выздоровления я продолжал толкование «Шастры пробуждения веры». Почти перед самым окончанием установленного для этой процедуры срока монастырь Цзилэ в Пинанге прислал учителей Шань-цина и Бао-юэ с просьбой снова вернуться туда. Король Таиланда в сопровождении своих придворных и высокопоставленных чиновников, а также соблюдавшие дхарму миряне, как мужчины, так и женщины, пришли меня проводить и принесли пожертвования. Сумма оказалась весьма значительной. В благодарность за чтение мною сутр в королевском дворце король подарил мне 300 цинов (около 4450 акров) земли в Дунли. Я передал ее в свою очередь монастырю Цзилэ с условием, что настоятель Шань-цин построит на ней фабрику по производству каучука в качестве источника дохода для всей монашеской общины. Вместе с учителями Шань-цином и Бао-юэ я провел новогодний период на месте будущей фабрики. Мой 69-й год (1908–1909) Той весной вместе с учителем Шань-цином я отправился в храм Авалокитешвары, который он построил у Сэлангора. Оттуда – в Ипох и Пэрак, где посетил несколько святых мест, а затем продолжил путь к монастырю Цзилэ, где дал толкование «Шастры пробуждения веры» и «Кодекса поведения и обетов» Самантабхадры, которые являются приложением к «Аватамсака-сутре». Когда я проходил по малым и крупным городам, число людей, желающих стать моими учениками, было очень большим, и все свое время я проводил в беседах с ними. После того как я закончил трактовку сутр в монастыре Цзилэ, я уединился, на некоторое время прекратив толкование сутр и прием посетителей. В этом монастыре я провел новогодний период.

Я спросил его: «А что вы там делали, сэр?» Он ответил: «Я был британским консулом в Тэнъюэ и в Куньмине и посещал монастыри в этом районе». Затем британский консул спросил о цели моего пребывания за границей. Я сказал, что везу Трипитаку в Юньнань и что стеснен в дорожных расходах, что я в первую очередь посетил Куала-Лумпур в поисках пожертвований. Он спросил: «Есть ли у вас какие-нибудь официальные документы?» Тогда я представил ему официальные доказательства и предъявил книгу, регистрирующую пожертвования. Консул занес в нее запись на 3 000 юаней [По тем временам это была значительная сумма и могла составлять половину годового оклада консула]. Это было удивительное событие. Потом он пригласил меня к трапезе, состоящей из жареного риса и овощей. Когда пароход прибыл в Сиам, я сошел на берег, расставшись с ним. Затем я остановился в монастыре Лунцюань, где дал толкование «Сутры Кшитигарбхи». Однажды меня навестил тот самый британский консул и вручил мне еще 3 000 юаней. Чтобы построить зал для хранения Трипитаки по возвращении в Юньнань, мне была необходима большая сумма, выражающаяся в нескольких десятках тысяч юаней, но до консульского пожертвования я смог собрать лишь незначительную сумму. Через несколько дней после того, как я закончил толкование «Сутры Кшитигарбхи», я приступил к толкованию «Вселенской Двери» [«Вселенская дверь» относится к одной из глав «Лотосовой сутры», в которой говорится о вселенском сострадании бодхисаттвы Авалокитешвары. Авалокитешвара дал обет проявиться в любой необходимой форме для избавления живых существ от страдания, при этом должно соблюдаться единственное условие: преданные ему последователи должны непоколебимо верить в его силу. В широком смысле «Вселенская дверь» представляет суть учения махаяны о всеобщем спасении] перед аудиторией в несколько сот человек. Однажды, сидя со скрещенными ногами, я непроизвольно погрузился в самадхи и таким образом забыл все о толковании сутр. После того как я просидел так в течение девяти дней подряд, эта новость распространилась по столице (Бангкоку). Король, приближенные министры, а также мужчины и женщины из среды учеников пришли засвидетельствовать свое почтение. Я вышел из самадхи, и, когда закончил трактовку сутр, король Таиланда пригласил меня в свой дворец, чтобы я дал трактовку сутрам там. Он преподнес мне много подарков и уважительно попросил меня принять его в ученики. Образованные люди и простой народ сделались моими учениками. Их было несколько тысяч человек. После этого самадхи обе мои ноги онемели и я с трудом мог ходить. Вскоре все мое тело потеряло чувствительность и, поскольку я не мог даже держать в руке палочки для еды, меня кормили другие. Буддисты вызвали китайских и западных врачей, но лекарства, иглоукалывание и прижигания не помогли. Когда я потерял зрение и слух, все врачи не знали что делать. Я, однако, был безразличен ко всему этому, находясь в отрешенном состоянии. Но оставалось нечто, от чего я не мог себе позволить отрешиться. Это был банковский чек, зашитый в воротник. Об этом никто не знал, и поскольку я не мог сообщить об этом ни устно, ни письменно, то в случае моей смерти и кремации вместе с этим чеком Трипитаку не удалось бы доставить на гору Петушиная Ступня и зал для ее хранения не на что было бы строить. Какое тяжелое кармическое бремя я взвалил бы на себя в этом случае? Думая об этом, я плакал и молча молился, обращаясь за помощью к Махакашьяпе. В то время учитель Мяо-юань, который в прошлом останавливался со мной на горе Чжуннань, случайно оказался рядом. Он увидел, что я плачу и шевелю губами, и наклонился надо мной, внимательно прислушиваясь. Я попросил его дать мне немного чаю, чтобы немного взбодриться и продолжить молитву, обращенную к Махакашьяпе. После чая мое сознание прояснилось и я уснул.

Мой 68-й год (1907–1908) В первый месяц той весны я отправился в Шанхай и в Амой благодаря содействию учителей Вэнь-чжи и Чжуань-дао. Прибыв туда, я получил телеграмму с горы Гушань с уведомлением о том, что старый настоятель Мяо-лянь ушел в паринирвану на горе Гушань. В это время монахи всех монастырей Амоя отправились на гору Гушань на церемонию ритуальной кремации тела настоятеля, чья ступа была перенесена в малый зал монастыря до принятия решения относительно места ее упокоения. Я немедленно отправился на гору Гушань, где руководил возведением пагоды и помогал в церемонии прочтения буддийских наставлений усопшему. Я был весь в работе, и на десятый день четвертого месяца, как только закончилось сооружение пагоды, начался проливной дождь, длившийся пятнадцать дней подряд и доставивший всей общине много неприятностей. На восьмой день следующего месяца после окончания церемонии передачи заповедей бодхисаттвы дождь прекратился. На девятый день погода наладилась, и начали в большом количестве приходить люди, образованные и простые. На десятый день, когда ступу (с пеплом) поместили в пагоду, было расставлено сто столов с вегетарианской пищей на открытой площадке, где все собрались на чтение сутр. После чтения молитв и преображающей пищу мантры неожиданно налетел смерч и поднял всю пищу в воздух, и яркий красный свет начал струиться из ступы, поднимаясь к крыше пагоды. Все присутствующие были поражены. После того как закончились церемонии и мы возвратились в монастырь, начался проливной дождь. Половина останков была помещена в ступу, а другая половина была отправлена на юг в монастырь Цзилэ в качестве священной реликвии. Когда я прибыл в Пинанг с Трипитакой и останками покойного настоятеля Мяо-ляня, монахи из монастыря Авалокитешвары и другие пришли встретить меня. Их было несколько тысяч. После чтения сутр во время повторения преображающей пищу мантры неожиданно налетел смерч и разбросал повсюду тысячи жертвенных цветов. Шкатулка с останками источала яркий свет, уходивший вдаль к крыше пагоды в двух ли оттуда. Эти два удивительных явления имели место во время совершения мною ритуальных обрядов и четко засвидетельствованы мною лично. По этому поводу Будда говорил: «Эзотерические практики непостижимы». Я ничего не знал о жизни и самосовершенствовании настоятеля. Он не настаивал ни на чаньских методах, ни на методах Чистой Земли, но главной целью его жизни он считал восстановление разрушившихся монастырей и обращение в буддизм всех, кто к нему приходил. Явления, связанные с его кончиной, были поистине удивительными. После того как он мне, новичку, обрил голову многие годы назад, я ничего о нем не слышал. Я действительно был виновен, не проявляя должной благодарности своему учителю, и мой последний контакт с ним выражался в заботе о его ступе и в упокоении его светозарных останков. Я вспомнил его последние слова, по которым можно было судить о том, что он знал о своей грядущей смерти. Поскольку невозможно очень точно что-то предугадать в этом отношении, я просто излагаю факты для тех, кто придет мне на смену и сделает свои собственные выводы. Затем я пароходом отправился в Даньна, и монастырь Авалокитешвары пригласил меня дать трактовку «Хридая сутре» (Сутра сердца). Оттуда на другом пароходе я отбыл в Сиам (Таиланд), но поскольку на нем не было вегетарианской пищи, большую часть пути я провел сидя, скрестив ноги. Один англичанин пришел на нашу палубу и, взглянув на меня несколько раз, спросил: «Куда достопочтенный учитель направляется?» Услышав, что он говорит по-китайски, я ответил: «Я держу путь в Юньнань». После этого он пригласил меня в свою каюту и предложил мне пирожных и молока, от чего я вежливо отказался. «Где вы обычно останавливаетесь в Юньнане?» – спросил он. «В монастыре Инсян на горе Петушиная Ступня», – ответил я. Он сказал: «Монашеский кодекс там превосходно соблюдается».