Опусы шальной разведенки

А нельзя ли мне в друзья какого-нибудь древнего мужика? Который от ботинка прикуривает и разводит на подоконнике чайный гриб? Чтобы умел сделать из спирта настойку, набить татуху калёной струной, завести макаку с толкача и соорудить вибратор из старого пенала? Не то чтобы меня юные эльфы уже вусмерть задрали, но устаёшь же, когда всем твоим знакомым до тебя еще три ванны водки и два экономических кризиса? Я бы такого назначила почетным психотерапевтом своим. Уважала бы крепко, ценила. Приходила бы к нему грустненькая, сипленькая. С потухшим взглядом и грузом непережёванных обид. И просила бы его севшим голосом: – Слыш, Петрович. А назови меня сикухой? Очень надо. А он мне: – Жизни ты еще не нюхала, Алена. Ну куда тебе замуж. Диссертацию пиши по клиодинамике. Профессию получай. Какие женихи еще, жри с хлебушком! Тапки надень, пол студёный. Сало рубай, диета у нее. Наголодалась, ущипнуть не за что. Капусту вот приложи. Пинк Флойд ей фигня, дура!

А есть кто в твиторе? Я там совсем одна, добавляйтесь ржать, наблюдая, как я пытаюсь себя впихнуть в 200 знаков. Сегодня у меня день твитора, потому что лапидарность - брат креативности. https://twitter.com/franni_glass

Когда сидишь на диете, сны видишь гастрономические. Сало со сгущенкой, селедку с козинаками. Мне, например, приснилось пиво. Приснилось так явно и вызывающе, что я силой мысли выдернула себя из одеял и на некрепких ногах поплелась к холодильнику. Там, в белой бездне утраченных надежд, должно было ждать оно: холодное, нефильтрованное, кем-то недопитое с вечера пиво. Предвкушая грех, открыла холодильник. Никакого пива, тем более – недопитого, там, разумеется, не было. Недопитое пиво предполагает, что на днях тут ошивался мужик, покупал себе это самое пиво и даже пил его. Возможно, в голом виде. И, скорее всего, закинув ногу на ногу и закурив в темной кухне возле окна. Молчал и выглядел по–домашнему. А потом глянул в телефон, помрачнел, вспомнил про жену – и был таков. И осталась от него недопитое пиво и пара медиаторов, затерявшихся в простынях. Только что же тут делать мужикам, если я лежу в одеялах, переваривая соевый изолят? И молча прислушиваясь к боли в натруженных гирей мослах? Мужикам неинтересно "лежу", им уложить надо. Чтобы вот это вечно пиздящее, выпендривающееся и как–то слишком уж умное мурло в какой–то момент просто молча легло – и не дергалось. Тогда да, тогда веселье. Поесть, чтоли? Сытая баба - она чаще пьяная. А это и романтика, и социализация, и мемуары к старости.

Это сейчас я мечтаю о чём-то предвыспренном типа конца экзистенциального ужаса или вселенской любви. В детстве всё было конкретней – я мечтала пнуть соседского гуся. Этот кусок жирной тушёнки расхаживал по двору, как живой, но я точно знала, что он притворяется. Стоило подойти к калитке и дернуть замок, чтоб позвать Анфиску гулять, как этот хтонический сгусток ужаса расщеперивал свои крылья – и с шипением кидался мне под ноги. Приходилось лезть на забор, разрывая жопу на лоскуты, падать с обратной стороны – и скрываться в полях. А потом, сидя на черешневом дереве, бесконечно проматывать в голове альтернативный сюжет. Вот Брундуляк несется, оскалив клюв, прямо под ноги маленькому Бибигону, но тот выставляет сабельку и со всей дури бьет тупорылое существо по его мерзкой башке. На одной из черешен я основала церковь второго пришествия Бибигона. Антихристом у меня считалась Сельма Лагерлёф, убеждавшая детей в том, что гуси – милейшие существа, куда-то там дотащившие Нильса. В Чистилище, куда. В жерло огненной горы. Вы скажете, что в моей религии есть неточности. Мол, мы тут учёные и Чуковскому тоже всё детство молились. Мол, Брундуляк – это и не гусь вовсе, а индюк с гораздо более мерзким рылом. Вот что я вам отвечу, господа представители конфессий. Индюк – это такой же гусь, только с мошонкой на рыле. И павлин - тоже гусь, только с веером в жопе. Все беды человечества – от разнообразия гусей, которые шипят на всех подряд без разбору и некому пнуть их по наглым харям. Месяц я ходила к Анфиске, наблюдая гуся через забор и разрабатывая голосовые связки. – Анфиииииска – орала я зычно, претендуя на карьеру пароходного гудка. Унижение – то ещё. Анфиска выбегала из хаты, открывала опасную калитку и начинала не понимать мой священный ужас перед нечистой силой двора. Честно говоря, я начинала догадываться, что гусь украл её душу. Проповедуя черешне, я всё дальше уходила в свою религию, придумывая всё новые и новые главы моей антигусиной библии. Вот гомельский гуселов сделал себе дудку и увел всех гусей под воду. Вот храбрый магнуст перегрыз главному гусю шею – и второстепенные гуси покинули джунгли. Вот огромный питон загипнотизировал всех гусей – да и сожрал их на глазах у пантеры. Но главный стих этого апокрифа не выходил у меня из головы. Я должна была пнуть чертову птицу в лицо. Через неделю мы уехали во Львов, где мне сильно досталось от братьев. Это был мощный тимбилдинг, потому что когда ты защищаешься от двух переростков-опёздолов, проблемы с гусями отходят на второй план. Вернулась в деревню сияющим Бибигоном, готовым к гусиному Армагеддону. Тропа, поле, калитка, гузло Анфиски, торчащее из грядок. Чего-то не хватает, чувствую. – А где гуси-то – спрашиваю? – Та пожрали на свадьбу – говорит. Вот так вот. Вот такой финал. Труп врага самым метафорическим образом проплыл по моей реке, как и обещал древний китайский старец, некстати попавшийся мне среди детских книжек. Я отошла к забору – и горько заплакала, осознав всю силу незакрытого гештальта. С небес хмыкнул Вертгеймер, в груди что-то сдавило – и замерло навсегда. Этим же вечером я полезла на черешню и основала там церковь преследователей Лао Дзы. Прошло уже тридцать лет – а я до сих пор мечтаю пнуть ему в морду. Труп врага, мать твою, просто подожди. А дальше-то что делать, ты не подумал? Заведёте гуся – назовите его Лао Дзы, пожалуйста. Вам всё равно, а у меня к нему дельце.

А пока никто не видит – с вами забытая, но просто так не сдающаяся рубрика "неудачные свидания". Пригласил меня на рандеву очень Важный Мужчина. Для женщины это обычно – любое мудило, которое пару лет воротило от неё свой божественный лик. Но потом пригляделось и осознало, наконец, что она – лучшее, что может случиться с ним в пубертатный период. Для мужчины это обычно – лет в 30, иногда в 35. И тут важно не прошляпить свое счастье, угодив прямёхонько во внезапно расширившийся коридор допущений. Я угодила. Мудило потеплел. Он был как Чайлд Гарольд 21 века – вечно пьян, слегка разочарован, небрежен с дамами и красив, как римлянин времен упадка. Что с таким делать? Для смелости я немного выпила. Ну, как немного? Я всадила почти бутылку вина, чтобы не рехнуться от восторга при виде его нарядного рыла. И оделась, на всякий случай, как женщина альтернативной духовности: чулки в сеточку, помада, каблуки. Приготовилась соответствовать. Чайлд Гарольд ждал меня возле метро в сизой дымке заводских труб. – Куда пойдем? - кокетливо спросила я, предполагая три наиболее вероятных ответа – в кабак, в клуб, к тебе. – В планетарий - удивил кавалер. Я подавилась и подтянула чулки. Шутит? Издевается? Допился до белой горячки? Чайлд Гарольд пожал плечами и изобразил бровями кривую кардиограмму. После чего уверенно взял меня за руку и потянул к мрачному шатру планетария. Мы прошли вдоль кирпичного завода, постояли у решетки, постояли у билетной будки, постояли у проходной, постояли у гардероба. Мы постояли везде, где логичнее было бы прилечь, и, наконец, зашли в душноватое и тёмное нутро планетария. Кроме нас в пасти звездного купола топтались два школьника и один лысый гамадрил в камуфляже. Погас и без того скудный свет, заиграла торжественная музыка, по куполу поплыли планеты. Видимо, следовало задрать ебло к звёздному небу над головой вопреки всем моральным законам. Если вы ни разу не пробовали спьяну задрать харю к звёздам и постоять так минут 15 – попробуйте. Потрясающий эффект. Я вынула потную ладошку из лапы своего звездочёта – и на цыпочках побежала к выходу. Вино просилось наружу фонтаном, но излить впечатления было некуда. В таких заведениях почему-то никогда не рисуют на земле зеленые стрелочки с надписью "к туалету". Зато в предбаннике располагают нелепую экспозицию, затрудняющую и без того нервное движение к цели. Я метнулась влево. Метнулась вправо. Ничего. Справа стояла светящаяся инсталляция "Полая луна". Вообще-то, полная, разумеется. Но если открыть верхнюю крышку... Выхода не было. Вы когда-нибудь портили свидание, которого ждали два года? А за первые полчаса? Еще на стадии "он взял меня за руку"? Я могла бы остаться в его памяти как женщина, которой он подарил звезды. Но осталась как женщина, наблевавшая в луну. Не знаю, какой из этого следует вывод. Что-то про Канта, наверное. Иммануила Ивановича, ебись он.

Слово "дача" просочилось в мою жизнь недавно – куцее, кастрированное, отдающее то ли Чеховым, то ли Горьким. У нас никаких дач, понятно, не было. Были фазенды. Потому что казыгангарунгерум, вот почему. И если вы думаете, что это на даче – бартачить, то вы ничего не знаете про фазенды. Фазенда располагалась в обязательной пешей доступности от квартир – но так, чтобы ехать в неё было зазорно, а идти неблизко. Километрах в пяти по пыльной дороге, по полю, коровнику, собачнику и нутриевому хозяйству. Чтоб русский дух, чтобы навоз по щиколотку, чтоб под калошами утробно урчало. Идти нужно было тоже в говне, которое и хранилось-то в отдельном шкафу или на балконе. Говно называлось тельняшка, штормовка, трико и калоши. Напяливаешь на себя это пыльное, грязное, отдающее копытами коня облачение – и чешешь на фазенду жуков давить. Потому что попросишь картохи-то, тунеядка. Жуков сперва собираешь голыми руками – и те, которые твердые в полоску – ещё ничего. А вот которые мягкие в крапинку – теми все трико забрызгать можно. Давить лучше калошами на дороге. Кирпичом в глаза летит. Собрал жуков – молодец. Но капустки-то тоже попросишь? Дави гусениц, захребетница. Гусеницы всю хряпу пожрали. А клубнику-то, клубнику-то любишь, гадина? В виде варенья хотя бы? Дави улиток. Этих – кирпичом, они хитрожопые. На фазенде всё время нужно было кого-то давить, превозмогая фиалки в грудине. А потом - костёр. Ну, как потом-то. После того, как в спину от бати уже пару лопат прилетит. Потому как нежная сильно. Как-то батя завел себе щенка. Ему сказали – охотничий, но наебали знатно. Дворняга скулила на цепи, толщиной с саму дворнягу – и росла непропорционально охоте. Батя назвал её Бай. Потому что поэт был и алкоголик. Ему, вишь, сильно нравилась эта немудрящая рифма: Бай-Чорнобай. Кормить кабыздоха самому было лень, а потому калоши мои переехали с балкона в прихожку. Два раза в день с ведром каких-то объедков я перла через поле, коровник и нутриевое хозяйство плеснуть одинокой псине горячих помоев с бидона. Ну, каша там какая-то. Кости. Фиалки в грудине царапали сердце, щенок выл и сходил с ума, а я даже подойти к нему толком боялась. В глаза ему не могла смотреть. Наступила зима, ударили морозы. На ржавом гараже фазенды замерз ржавый замок. Я достала с балкона валенки, чтобы приладить к ним калоши. – Не надо – сказал батя. – А Бой? - спросила я. – Пристрелил, чтоб не мучался. Бесполезная псина. Весной батя вновь поставил в прихожку калоши и выдал распоряжения. Нужно было копать, рыхлить, корчевать и разбрасывать навоз. Потому что попросишь зимой картошки-то с капустой. Клубнику вот тоже некоторые любят. – Не попрошу – сказала я и огребла затрещину. Буду в школе жрать, а здесь не буду. А когда большая вырасту - буду картошку покупать в магазине. Отец заржал. Купленная картошка в его мире была чем-то вроде летающих жигулей. "Вспомнишь меня еще, неженка, с магазинами-то своими". Вспомнила вот. И заказала картошки с доставкой. Когда я вырасту большая – заведу себе огромного пса, похожего на медведя. И поселюсь с ним на даче. И буду часами смотреть ему в глаза. А потом он насрёт в мои грядки, выроет мои клубни – и мы снова закажем с ним картошку из магазина. Потому что, честно говоря, можем себе позволить.

Ровно в шесть утра из окна второго этажа маленького двора в самом центре Петербурга высовывается всклокоченная сонная баба – грозная, как пьяный десантник. – Сюда иди, ёба! Слыш, ты! Вот ты, ты, на мафоне! Сюда иди, я сказала! Ты что, вчера не понял? Я кран завтра забуду закрыть, слыш? Я тебя протоплю, понял? Я газ не закрою, курить буду! Я ружье куплю белке в глаз! Из мафона на репите картавит кавказская народная рэп-композиция про гепарррррда. Женщина не знает, кто и зачем её сочинил, но она точно помнит, где в этом городе взять ружье. Дворник Али поднимает ввысь ангельские глаза, говорит "высё, высё, я понел" – и идет греметь мусорными баками под окном женщины-десантника. Которая, конечно, больше не заснёт. Она нервно прикурит от газовой колонки, поставит на ближнюю левую конфорку прогорклый кофе и погрузится в темные глубины своего нутра. А оттуда, как из колодца, кто-то картаво запоёт с ярко-выраженным акцентом: покорила меня сука твоя правда мы бежим с тобой как будто от гепарррррда посмотри ведь это рядом наша панда мы бежим с тобой как будто от гепарррррда На следующее утро всё повторится. Замкнутый круг, уроборос, шесть утра и гепарррды в центре культурной столицы. Когда вы спросите, что я люблю больше – центр Питера или кавказский кальянный рэп – я недоуменно пожму плечами. Это одно и то же, чуваки. Две большие одинаковости. Саунд-трек поста – Серёжа Драгни. От души, брат - https://www.youtube.com/watch?v=NKDM0JPoAyY&fbclid=IwAR1dlAqRH8q-UWhJegaDa8ETpY3bts5Soqe0nLzsBcz5091c4_AniMJHpVc

Только соберешься спать, как тебе пишет человек по имени Яна Выменева. Что Выменитебемоём, Яна Выменева. На кого ты меня, Яна, выменяла. Обуянна я твоим чудным именем и надеюсь ты - Вениаминовна.

Вчера мою подругу забанили на фейсбуке за то, что она посмела назвать своего бывшего известным парнокопытным семейства полорогих. Причина, в общем, серьезная: попытка лишить незащищенную группу населения права принадлежности к человеческому роду. Так и вижу, как раненое в сердце парнокопытное несется по альпийскому склону к потаённой пещерке жалоб и предложений. И жмет дистальной пальцевой фалангой на секретную кнопочку административных взысканий. "Защити, Маричек, вступись за человеческий род. Без тебя не разберемся". Куцая бородёнка развевается на ветру, а пахучие железы выделяют из–под хвоста фонтан детской радости и счастья. Допрыгал. Нажал. Светлый праздничек, Курбан–байрам. Где-то хмыкает с небес сборщик податей Левий Матфей, лично сравнивший спасителя с плацентарным млекопитающим семейства псовых, трубно хохочут Крылов и Эзоп, морщатся Камю и Киплинг. И только мы с подругой молча достаем с запылившейся полки словарь русских синонимов, походя соображая, а не достать ли еще и китайский. Не знаете, как там у Цукербурга с иероглифами? Нормально, или серединка на половинку?

Спокойной ночи 😘

Из всего кинематографа меня интересуют сказки и мультики. Я никогда не сяду смотреть триллеры, ужасы или криминальные драмы с кровищей, а в социальной чернухе типа "Левиафана" я всё детство снималась. Я с огромным трудом ориентируюсь по картам. Мне вообще сложно понимать мир с высоты. Моя самая сильная привязанность была к человеку из Интернета. Мы так никогда и не встретились. Я не уверена, что это нормально. Я ненавижу зиму, зимний спорт, холод, снег и теплые вещи. Я люблю юг и южан и предпочла бы круглый год ходить в шортах. Я люблю поэзию, но она меня редко восхищает. Рифмовать вообще не сложно. Школа и университет научили меня виртуозно врать с покерфейсом, то есть, были вполне полезными. Меня тянет к семейным людям, у которых семеро по лавкам, собаки, коты, дачи, домашнее консервирование и фотографии в рамках, но ирония в том, что жизнь я делю, в основном, с теми, кто, как и я, старается не оставлять на Земле следов. Я не знаю английского. Это стыдно и это комплекс. Один из моих братьев стал православным священником. Воистину, кровь еще не повод для родства душ. Мне до сих пор сложно позволять себе выглядеть глупо. Наверное, я что-то придумаю, чтоб это побороть. Нормальные люди меняются и делают это специально. Только идиоты вечно орут о том, что они такие какие есть, даже не пытаясь разобраться, а из какого, собственно, сора, сделана эта их хваленая индивидуальность. Запомните меня такой, это ненадолго. В детстве у меня было маловато хороших книг, поэтому те, что были и мне нравились, я знаю наизусть. Целиком. До сих пор. Думаю, самое сложное в жизни – это до старости сохранять в себе любопытство. Я не уверена, что у меня получится.

Немного фактов обо мне для новоприбывших. Смешного мало, можно не читать. Если я говорю, что заболела, то почти со 100% вероятностью у меня болит голова. Она болит иногда по 70 часов кряду – и с этим реально ничего нельзя поделать: только пережить в темном холодном чулане, лишенном звуков. Иногда я соглашаюсь со всем, что вы говорите, просто потому что почти сразу потеряла к вам интерес. Мне дешевле вам кивнуть, чем спорить. Я не интересуюсь политикой настолько, насколько это возможно делать, не впадая в маргинальность. Это часть информационной гигиены и залог душевного здоровья. Я говноед и чаще всего мне плевать, чем набить желудок. Этим объясняется та легкость, с которой я в "диетические" периоды могу неделями питаться вареной курицей, ничем ее не приукрашивая. В другие времена это может быть хлеб с салом или растворимый суп. Я курила почти 20 лет, причем, последние пять – по две пачки "восьмерки" Ричмонда в день. Бросила без каких–либо усилий, просто перестав. Почти все неприятные события своей жизни я не помню, или помню неверно. Если нанять психолога, он, наверняка, поможет мне написать книжку, потому что не пропадать же всей этой альтернативной биографии. Я не могу уснуть в состоянии алкогольного опьянения. Мне нужно несколько часов, чтоб привести себя в форму, и еще несколько часов после. Поэтому я почти не пью, и уговаривая – вы меня мучаете. Колл–маркетинг и коммивояжеры могут довести меня до нервного срыва. Однажды я с кулаками набросилась на юношу, который поставил ногу в дверной проём квартиры, чтоб продать мне фильтры для воды. Я вообще не понимаю, зачем литература, если не для наслаждения красотой слога. За сюжетом следить? Есть же кино. Я праздную День Святого Валентина, 23 февраля и Старый новый год. Могу надеть на голову тыкву в Хелоуин. Для человека, оторванного от своих корней, это обычная тяга к любым готовым ритуалам и традициям. Я не боюсь старости, но очень боюсь начать звучать по–стариковски. Поэтому, скорее всего, я в теме "баттл–рэпа", знаю топовых блогеров и прекрасно понимаю новояз двадцатилетних. От имени мужика я пишу легче и увереннее: вы никогда ничего не заподозрите, я проверяла много раз на самых чувствительных людях. Я знаю, что не все лечится затяжным путешествием в экзотические страны. Вашу бессодержательность и одиночество океан только обострит. Но путешествия и жизнь в другом культурном контексте точно избавят вас от кучи глупостей и стереотипов, которые вы почитаете частью своей личности. Если вам кажется, что вы занимаете в моей жизни слишком важное место, спросите меня о тех, кто был до вас. Мы дружили годами или жили вместе, но сейчас не общаемся даже в социальных сетях. Нет, мы не ссорились. Да, это нормально. Мне очень неловко, когда кто–то рассказывает анекдоты. Я не знаю, куда деться от стыда. Вероятно, я ничего так не ценю в людях, как способность сомневаться в своей безусловной правоте. А легкость в признании себя неправым – это вообще суперсила. Я моментально копирую акцент, интонацию и темп речи. Я не специально. Если я начала заикаться – я не смеюсь над вашей особенностью, оно само. Я полагаю, что верный способ хорошо чувствовать русский язык – это знать одновременно украинский, чешский, польский, а еще почитывать какую–нибудь дичь на старославянском. За полчаса я могу собраться на другой конец глобуса, не говоря уже о свидании. С возрастом человеческая тупость бесит меня все больше, но и козыряние образованностью впечатляет все меньше. Я вернее поведусь на бескорыстие, щедрость и скромность. Мне неприятен тип самоиронизирующего неудачника в литературе и жизни. Я даже Довлатова через преодоление читаю, не то что вас. Вся моя одежда – черная. Есть пара экстравагантных красных платьев, но в них я чувствую себя неважно. Я не умею копить деньги, отказывая себе во всем хорошем ради чего-то тоже хорошего, но побольше. Я - расточитель и сибарит каждый день, а не один долгожданный день. Когда умер мой отец, моя злость стала тихой и бесполезной: она перестала сподвигать меня на какие-то личные достижения.

Написала в фейсбуке про старинного кореша (Есть сейчас такое слово? Можно его говорить? Или решат, что я еще при Брежневе родилась?). Ну, и отхватила 11 сообщений в личку формата «фу, реклама, отписон». Это, конечно, реклама. И весьма корыстная. Мы, как водится, обменялись с героем поста новостями - и за пять минут договорились о двух вещах. - Я снимаюсь у него на канале в качестве цыганского экскурсовода по Питеру – А он знакомит меня с ментом и выдает за него замуж. Последнее уточняется, мент пока не в курсе. Засим всё, доброе утро. Я работаю в рекламе 17 лет. Если какая-нибудь блатная рожа когда-нибудь предложит мне чеканную монету за упоминание своего сраного бренда, канала или новой плитки на красавице Москве – она сперва купит у меня уникальный пылесос, высасываших клещей из подушек и жир из подбородка. Потом вступит в секту свидетелей порочного зачатия Джигурды. После чего, не успев понять, что происходит - окажется в ЗАГСе. Где скоропостижно на мне и женится - потому что кран кто-то должен в доме чинить и мусор по утрам выбрасывать. А не реклама. Всех люблю, спасибо, что взаимно. Приходите в пост с картинкой цветного мужика - смотреть, как мы меня менту сватаем. Пятница же. Нужно больше куражу-провианта.

Привет, свежеподписавшиеся! Будем друг друга любить.

Провела ревизию в бельевом шкафу. Хваталась за сердце, нюхала соли, представляла, как беспощадным солнечным утром в мою однушку на Манежном вваливается толстый историк моды Александр Васильев и орет с порога, не поздоровавшись: – Благодарим вас за участие в нашем новом проекте "Сексуальный приговор". Сейчас мои помощницы Надежда Бабкина и Эвелина Хромченко приговорят вас к смерти на электрическом стуле с вибрацией. Я сижу на полу над горой черных кружев, как царь Кощей над забытым златом и растерянно стряхиваю пепел в чашку кожаного бюстье с золотой оторочкой. "Как часто вы это носите?" – сурово вопрошает Хромченко, одетая в чулки и шляпу. – Ну, понимаете – мямлю я испуганно – я это еще до карантина купила. Так-то оно дорогое, но были скидки, я подумала, мало ли. Сосед собирался кран смотреть. Течет там. – Течет, значит – вбивает гвоздь в мою самооценку пламенеющая Эвелина – а это? Нет, вы посмотрите, посмотрите. Вы что, действительно носите все эти драные трусы? – Не сметь! – трубит Бабкина, выливая на руки санитайзер. Это не драные! Это специальные вырезы, она же сказала вам про кран. Я тоже такие надеваю, когда муж оплачен на час, а течет у меня на два. Вот же вырезы – приставляет она мои трусы к своим не по возрасту узким бедрам. Только у меня вопрос: "Почему трусы на два размера меньше, чем надо"? – Ну, понимаете – говорю. Еще же до карантина... Хромченко меж тем засовывает в огромный мусорный пакет игровой костюм горничной, боди "Сандра", корсаж "Джаннет", "Озорную монахиню" и латексный комбинезон с золотыми пестисами. – А это мы оставим – вопит историк моды, прилаживая страпон на красных ремнях к седлу велотренажера. Спорт должен приносить радость! "Будете заниматься спортом?" – заглядывает он в мои охуевшие глаза. Я киваю, краем глаза замечая, как в мешок летит мой любимый беби-долл с медвежатами. Не выдерживаю, ору им: Стой, бляди! Медведей не дам! Должна же остаться у человека хоть какая-то надежда. Три пары глаз осуждающе смотрят на распростёртое над медведями тело. "А давайте спросим у нашего независимого эксперта" – предлагает Васильев. В дверь входит Анатолий Вассерман в бороде и жилете. "Кран чинится очень просто: нужно выкрутить винт, который фиксирует рычаг, осторожно снять рычаг с крана, следом выкрутить резьбовой винт, снять купол смесителя и пластиковый уплотнитель, удалить накопившийся налет и поменять прокладку". – Спасибо нашему независимому эксперту – удовлетворенно мурлычет Васильев. Выбросьте весь этот эротический запас и выдайте ей костюм фрилансера. Вассерман торжественно вносит на руках безразмерную серую пижаму и жилетку с карманами – как свадебные кольца на подушке. "Нужно одеваться в соответствии с тем, как живешь" – резонирует Васильев. Бабкина утирает слезу. Хромченко высокомерно глядит поверх очков. – А секс и не нужен – пожимает плечами Вассерман. Чего вы с ним носитесь-то, не пойму. Но бросив внимательный взгляд на чудом уцелевший беби-долл с медвежатами, лезет в карман жилетки и, смущаясь, достает оттуда отвертку. "Это если уж у вас совсем течет" – говорит.

Что делает нормальная баба, когда её бросает мужик? Слушает Радиохед, пьет Зинфандель, худеет, покупает красную помаду, стрижет челку, ждет, пока отрастет, пьет водку, спит с лучшим другом, уезжает в Италию, пьет Кьянти, спит с Лоренцо, спит с братом Лоренцо, толстеет, больше не может пить. Что делает идиотская баба при аналогичных обстоятельствах? Пытается выяснить, какие конкретно нейронные структуры интерпретируют так называемую душевную боль и на всякий случай пишет диссертацию о влиянии опиатов на эмоциональные травмы.

– Да нет – говорю. Ждут меня. Извините. Спасибо вам. И пошла увольняться, пообещав себе больше никогда не связываться с постсоветской торговлей. А у Светки хорошо дело пошло. Она через месяц инструктором стала, а потом лидером подразделения, или как там эти секты себя именовали. Однажды сидим с соседками на подоконнике, "Новость" курим – а она с работы идет с блоком "Мальборо" подмышкой. Всем по пачке дала, не зажопила. И водки потом купила дорогущей - "Боцман", "Полтинник". И пельмени пожарила на всех. Скотство, конечно, так неэкономно расходовать продукт. С них же бульона еще можно было две кастрюли на суп получить. Но что-то ей подсказало жарить. Может, Достоевский. Филфак, все-таки. Душа нараспашку. Нежная, чувствующая. Рефлексирующая.

Моя первая работа случилась еще в институте. Стоял голодный девяносто восьмой, и мы всем этажом дожирали остатки тухлой солонины, вываривая её по четыре часа в заплеванной кухне общежития. Вонь стояла лихая и трупная, и за банку нормальной тушенки каждая будущая учительница русского языка и литературы могла уже, кажется, отдаться кому попало. Пельменей еще попросить со слоном. Шоколадку. И сигарет пару блоков. Одна из нас тогда устроилась в караоке-бар: единственное подобное заведение на весь город. Местные там не харчевались – на какие деньги? Зато каждую субботу северным ветром туда приносило крепких парней из города-героя Сургут. Они приезжали в специализированный колледж напротив – то ли на повышение квалификации, то ли на понижение социальной ответственности. Богатые гости, невиданные. Их командировочные, северные и суточные могли покрыть потребности пяти этажей нашего общежития в водке, икре и ананасах. Но бы бы тушенкой брали, конечно. К десяти вечера мы со Светкой приходили в бар к той подруге и усаживались за стойку с "Буратиной", имитирующим шампанское. Светка – в белом блузоне с треугольным кружевным воротничком. Я – в ангорковом джемпере дивного фиолетового цвета и коричневой юбке-резинке. Красивые, злые, голодные. Северные вваливались уже пьяными и заказывали петь. Хитами были "Человек в телогрейке или просто ЗКа", "Третье сентября" и, почему-то, "Как молоды мы были" Градского. Парни пели из рук вон плохо, мы со Светкой – как гибрид русалки и Хворостовского. Бизнес-стратегия была простая и понятная: мы им вокал, они нам – колбасу. Но план не сработал ни разу. Мужики угощали исключительно водкой и томно заглядывали в глаза, уточняя, а правда ли, что Иваново – город невест. Правда, правда. Бутерброд бы – и можем мендельсона из бутылки выдуть. Через неделю неоплачиваемого вокала Светка отчаялась и припёрла газету с вакансией. Там требовались курьеры на доставку. Платили баснословно – не иначе как бандитов на кладбища доставлять. Мы стрельнули у соседок каблуки и пошли устраиваться. Фирма оказалась солидная – тогда как раз зарождались все эти магазины по распространению дефицита. Нам досталось впаривать китайские утюги американского производства с таможенного склада где-то под Магаданом. Жуткие, пластмассовые, ломающиеся еще в руках. Втридорога, разумеется. С элементами бытового НЛП и цыганскими фокусами из рукава. На работу нас везли в микроавтобусе с тонированными стеклами. Парковались в частном секторе и буквально в болотах, чтобы не попасться на глаза бандитам или ментам. Каждой выдавался список адресов. Частный сектор жил тогда богаче города – там всё и начиналось. Я шагнула в избу какой-то зажиточной бабки с курями и коровой, мастерски задвинула ей свой первый утюг и села на табурет дожидаться, пока бабка достанет деньги из наволочек. Голод во мне боролся с омерзением и я зачем-то представляла, что это моя собственная бабка. Слышали про контракты с совестью? На столе высилась стопка подсохших блинов. И чайник стоял красный, в горошек. Я сказала себе, что моя бабка точно предложила бы мне чаю с блинами. А раз закрысила, стало быть, чужая это бабка, китайская. На второй день нам выдали какие-то волшебные тренажеры от остеохандроза, сделанные из полой палки, круглой шайбы и двух пальчиковых батареек. Нужно было врать, что палки из циркония, шайба из серебра, а батарейки служат 80 лет. И излучают лунные вибрации. И окроплены святой водой из Иерусалима. Деталей я не помню – но врать нужно было до смешного нагло. Мы рассредоточились по району. Я пнула чью-то калитку и на меня уставились два пронзительно синих глаза. – Игорь Денисович? – охнула я и повисла на плетне, как дохлая хризопелия. Игорь Денисович преподавал у нас ту часть русской литературы, от которой слабому человеку пунцово и стыдно. В ней в крайнем случае мочили старушек топором, но уж никак не впаривали те топоры старушкам по спекулятивной цене. – Чего у тебя? – спросил моральный ориентир. Я спрятала циркониевый вибратор за спину. – Ничего – говорю. Заблудилась. – Ну, заходи, раз заблудилась. Чай будешь? Мать блинов испекла.

Тётки! Женщины – для дружбы, мужчины – для секса. Когда-нибудь я устану со съехавшим пенсне объяснять эту не то чтобы в муках рожденную истину. К тому же, с привлечением чужого чрева, потому как еще в глянцевом сериале всея Руси "Секс в большом городе" аналогичное утверждалось устами одной из героинь. А раньше – Пушкиным. А еще раньше – Плутархом и Иисусом. Не пытайтесь на чистом глазу рассказывать мне о "просто друге", к которому вас тянет пьяными ночами поговорить обо всём сущем и разверзнутом, но никакого секса там даже и в мыслях нет – нассу в глаза божьей росой, сломаю о моральный закон во мне и урою под звёздным небом. Смотрите уже правде в глаза и тупые сериалы для девочек – это полезное и психиатрическое занятие. Держите тело в чистоте и приглядности: прыщи, очки и тургеневская скромность прекрасно излечиваются теми деньжищами, которые вам уже, вероятно, платят за ваши прокачанные за счет подростковых комплексов мозги. Гоните того домашнего в растянутых трениках и небритых тестикулах мужа, сожителя, или кто там у вас есть, если есть – и спите, наконец, с этим, который про пьяные ночи в разговорах до утра. Иначе зачем вы столько времени выкручивали свое влажное бельё перед посторонним мужиком? Дядьки. Ну, с вами всё нормально, привет вам, давайте дружить.

Когда мне привезли стулья из Икеи, я схватилась за отвертку. И четыре часа просидела с ней на полу, выскребая на паркете сакраментальное слово из трех букв. Когда мне привезли велотренажер из Спортмастера, я схватилась за сердце и просидела на полу уже сутки, горланя заклинания на вульгарной латыни. Не помогло. Как потом рассказал специально обученный мужик, приглашенный на мой праздник упадничества и патриархата – агрегат я умудрилась собрать не только вниз башкой, но и немного наизнанку. Из половины деталей – остальные лишние. Уже тогда на моей изнеженной туше начал потихоньку проступать узнаваемый лик советского инженера. Пинджак в ёлочку, очки коромыслом, лысина венчиком. Вчера мне привезли бюджетный черный вентилятор из Эльдорадо. По суперскидке за акции и баллы. Ибалла я этот конструктор, господа присяжные. Две кривые полые трубы, служащие, видимо, крестообразном фундаментом этого кондиционера для нищеёбов, совершенно невозможно сложить крестом. Потому что у них впуклость и выпуклость не совпадают, а не потому, что у меня руки работника АвтоВаза. Чувствую что-то новое внутри. Что-то хтоническое, доставшееся, видимо, от папеньки-прапора. Например, острое желание купить синюю, как детские глазёнки, изоленту – да и обмотать это чудовище по самые лопасти. Стоять не будет, но хоть лежа попердит. Подует мне в рыло. Охладит могучий лоб.