В контексте

Чем угостить начальство Допустим, к вам в гости пришёл начальник. Не тимлид бигтеховский какой, с которым вась-вась и на «ты», а самый что ни на есть шеф. Чем угощать? Допустим, рыбой. Но тоже не абы какой! Пескарей, что ли, в сметане подадите? Окуня на стол бросите? Вряд ли ведь. Сёмгу достанете, или на худой конец речную форель слабой соли. Есть ещё один вариант, гоголевский — лабардан. Из «Ревизора»:

Хлестаков. Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба? Артемий Филиппович (подбегая). Лабардан-с.

Лабардан — это просоленная и провяленная треска без хребтовой кости. В XIX веке в Россию, по крайней мере, центральную, треску импортировали из Голландии. Блюда из этой рыбы считались деликатесом. Я, признаться, по вкусу треску от минтая не отличаю, но Хлестакову понравилось:

Завтрак у вас, господа, хорош... Я доволен, я доволен. (С декламацией.) Лабардан! лабардан!

#гоголь #ремарки

Дрочёна — не то, что вы подумали Есенин, в отличие от чеховского героя, не имеет в виду ничего такого. Просто упоминает блюдо белорусской и украинской кухни. Но что это за блюдо? То ли омлет, то ли картофельная запеканка. Даль пишет, что дрочёна бывает из яйца, замешанного на молоке. А историк Забелин говорит, что не молоко, а молочко, к тому же маковое. Суворовец М. Сырников утверждает, что в архиве князя Куракина есть упоминание о миндальной дрочёне. Тот же Сырников пишет, что

вероятно, ни одно другое древнее блюдо не было позабыто единственно из-за неблагозвучности своего названия

Согласимся? А может, кто-то даже пробовал? #ремарки #есенин

В хате Пахнет рыхлыми дроченами; У порога в дежке квас, Над печурками точеными Тараканы лезут в паз. Вьется сажа над заслонкою, В печке нитки попелиц, А на лавке за солонкою — Шелуха сырых яиц. Мать с ухватами не сладится, Нагибается низко́, Старый кот к махотке крадется На парное молоко. Квохчут куры беспокойные Над оглоблями сохи, На дворе обедню стройную Запевают петухи. А в окне на сени скатые, От пугливой шумоты, Из углов щенки кудлатые Заползают в хомуты. Сергей #Есенин, 1914 год

Что имел в виду этот грубиян Мы с вами давно выяснили, что классики — такие же люди. А значит, среди них должны быть и те, кто не чураются самых грубых, пошлых, физиологических тем. Вот что пишет Чехов в «Трёх сёстрах»:

Соленый. Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.

Маша. Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?

Что имеет в виду Солёный? С чем сравнивает женское философствование? Для чего нужно тянуть за палец? Для меня ответы на эти вопросы очевидны, потому что мы гуляли во дворе толпой мальчишек, каждый из которых приносил в компанию кусочек фольклора — от чёрного-чёрного гробика на колёсиках до вот этого самого «дёрни за палец!». Стоит дворового пацана дёрнуть, тот тут же испускает газы. И получается, чеховский герой сравнивает женское философствование именно с этим физиологическим процессом. #чехов

Плевать, впрочем, на них всех. Надоели они мне ужасно. Я считаю Тургенева самым исписавшимся из всех исписавшихся русских писателей Фёдор Достоевский, из письма к Николая Страхову от 11 июня 1870 года

Зачем смотреть на казнь В 1870 году Иван Тургенев написал очерк «Казнь Тропмана» — не рассказ, а именно очерк, писатель лично наблюдал за тем, как на шею парижского преступника опустился косой нож гильотины.

Я видел, как палач вдруг черной башней вырос на левой стороне гильотинной площадки; я видел, как Тропман отделился от кучки людей, оставшихся внизу, и взбирался по ступеням (их было десять… целых десять ступеней!); я видел, как он остановился и обернулся назад, я слышал, как он промолвил: «Dites a monsieur Claude…» Я видел, как он появился наверху, как справа и слева два человека бросили на него, точно пауки на муху, как он вдруг повалился головой вперед и как подошвы его брыкнули... Но тут я отвернулся

Тургенева можно понять. Вы бы не отвернулись? От жестокого зрелища гаснущей в глазах жизни и падающей на эшафот головы, переставшей быть человеком. Но я знаю человека, кто бы точно не отвернулся. Фёдор Михайлович Достоевский в письме к Николаю Страхову:

Я прочел между прочим "Казнь Тропмана" Тургенева. Вы можете иметь другое мнение, Николай Николаевич, но меня эта напыщенная и щепетильная статья возмутила. Почему он всё конфузится и твердит, что не имел права тут быть? Да, конечно, если только на спектакль пришел; но человек, на поверхности земной, не имеет права отвертываться и игнорировать то, что происходит на земле, и есть высшие нравственные причины на то. Homo sum et nihil humanum... и т. д. Всего комичнее, что он в конце отвертывается и не видит, как казнят в последнюю минуту: "Смотрите, господа, как я деликатно воспитан! Не мог выдержать". Впрочем, он себя выдает: главное впечатление статьи в результате — ужасная забота, до последней щепетильности, о себе, о своей целости и своем спокойствии, и это в виду отрубленной головы!

#тургенев #достоевский

Литературный анекдот № 1 — Правда, что Бродский мяукал на друзей? — Правда, только не Бродский, а Маяковский, и не мяукал, а лаял, и не на друзей, а на Лилю Брик.

Парадокс повтора. Парадокс повтора Повтор создает комический эффект. Вы возразите, что повторенная шутка перестает быть смешной. Я парирую ощущением, что, если шутку повторить трижды, четырежды, многажды, есть шанс на нервный, но всё же смех. Вспомните, сколько раз извиняется Червяков из чеховской «Смерти чиновника». Сколько раз представляет свою семью всё ещё чеховский Тонкий. Но есть хронотоп, где повтор не комичен, а трагичен — исправительный лагерь. Из рассказа «Май» Шаламова, сборник «Артист лопаты»:

Была тысяча способов продлить наслаждение пищей. Можно было лизать этот хлеб, пока он не исчезнет с ладони; можно было отщипывать от него крошки, мельчайшие крошки, и сосать каждую крошку, ворочая ее во рту языком. Можно было поджарить на печке, всегда топящейся, подсушить этот хлеб и есть темно-коричневые, обожженные кусочки хлеба — еще не сухари, но и не хлеб. Можно было резать хлеб ножом на тончайшие пластины и только тогда подсушивать их. Можно было заварить хлеб горячей водой…

Старки и чекисты Север суров и север помнит. И пусть Винтерфелл добрее и справедливее Магадана, того, что находится севернее и глубже Магадана, я нашёл поразительное сходство «Игры престолов» Джорджа Мартина и «Колымских рассказов» Шаламова.

Кровь Первых Людей по-прежнему течет в жилах Старков: мы считаем, что тот, кто выносит приговор, должен и нанести удар. Если ты собираешься взять человеческую жизнь, сам загляни в глаза осужденного. Ну а если ты не в силах этого сделать, тогда человек, возможно, и не заслуживает смерти.

Думаю, каждый, кто знаком с «Песнью льда и пламени» помнит, как в начале саги Нед Старк собственноручно казнит дезертира из Ночного дозора. Но немногие вспомнят рассказ Шаламова «Первый чекист»:

— …Сейчас, говорят, специальные исполнители есть. А знаешь, как у Дзержинского было поставлено дело? — Как? — Если Коллегия выносит вышака, приговор должен привести в исполнение тот следователь, который вел дело… Тот, который доказывал и требовал высшей меры. Ты требуешь смертной казни для этого человека? Ты убежден в его виновности, уверен, что он враг и подлежит смерти? Убей своей рукой. Разница очень большая — подписать бумажку, утвердить приговор или убить самому… — Большая… — Кроме того, каждый следователь должен был сам найти и время и место для этих своих дел… Разно было. Одни в кабинете, другие в коридоре, в подвале каком-нибудь. Все это при Дзержинском следователь подготовлял сам… Тыщу раз подумаешь, пока станешь просить для человека смерти…

Давайте литературную разминку! Напишите в комментариях фамилию русского поэта. Главное — не повторяться. Я начну: Пушкин P.S. Мне нужно 100 русских поэтов для неизвестных целей

Суп цитируется Что появилось раньше — курица или яйцо? Книга или цитата, которая ушла из этой книги в народ? Не знаю. «Счастливые часов не наблюдают». Откуда это? Фразеологизм? Сильно ли я навру, если скажу, что из «Горе от ума»? А эти слова там есть, уж поверьте, их говорит Софья в первом действии, аккурат перед тем, как расскажет свой выдуманный сон. Но этот пост не о комедии Грибоедова. Пост о том, как я учил анатомию, когда ещё планировал стать военврачом. Все премудрости устройства человеческого тела нам объясняли ярко и подробно. У плечевого сустава, например, очень высокая подвижность, оттого и вывихи случаются часто. А у локтевого… Сложные слова «супинация» (вращение наружу) и «пронация» (вращение внутрь) нам объясняли так: вытяни руку вперед ладонью вниз, скажите «супу дай!» и разверните ладонь. СУПу дай — супинация. Ждём суп, а кастрюлю пронесли мимо, ладонь опустилась. ПРОнесли мимо — пронация. И вот то же самое я читаю у Шаламова, сборник «Артист лопаты», рассказ «Курсы»:

На занятии по общей хирургии, когда опытнейший преподаватель Меерзон никак не мог втолковать курсантам «супинацию» и «пронацию», Силайкин встал, попросил слова и протянул руку с ладонью лодочкой вверх: «супу дай», и повернул ладонь: «пронесли мимо». Все — в том числе и Меерзон — запомнили, вероятно, на всю жизнь мрачную мнемонику Силайкина и оценили его колымское остроумие.

Наверное, не Шаламов это придумал, но как оно процитировалось в моей жизни.

Где поэзия бесполезна

Наумовский крест был гладким. Он висел на темной обнаженной груди Наумова, мешая прочесть синюю наколку-татуировку — цитату из Есенина, единственного поэта, признанного и канонизированного преступным миром: Как мало пройдено дорог, Как много сделано ошибок.

Лирические строки в контексте исправительного лагеря (в начале поста я цитирую «На представку» из цикла «Колымские рассказы» Шаламова), конечно, теряют элегическую интонацию. Поэзия, искусство, а то и всё человеческое в хронотопе лагеря теряют смысл, потому что никак не помогают выживанию. Наумов вряд ли знает есенинское стихотворение целиком, но мы-то можем погуглить: Смешная жизнь, смешной разлад. Так было и так будет после. Как кладбище, усеян сад В берез изглоданные кости. Вот так же отцветем и мы И отшумим, как гости сада… Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо. Погуглить, чтобы понять: это стихотворение на Колыме невозможно. В пейзаже нет берёз, жизнь не смешная, а страшная, и о человеке никто не вспомнит, не потому что он одинокий одиночка, а потому что бригадир коногонов, блатарь Наумов проиграл твою телогрейку в карты. Протестовать бесполезно — дневальный вполне по-есенински «наточит нож за голенище», а затем вонзит «под сердце финский нож». И, может быть, самое страшное здесь — это безэмоциональность рассказчика, которого волнует не смерть, не убийство, а то, что «теперь надо было искать другого партнера для пилки дров».

Мужчина и мальчик, умница и калека «поэт, чувствующий подспудные силы, движущие миром», «умница с удивительной памятью», «книгочей», «исследователь», «эгоцентрик», «честолюбец — цепкий, стремящийся укрепиться в жизни, вырваться к славе, бессмертию», «жалкий, злой калека, непоправимо раздавленная душа», «маленький беззащитный мальчик, жаждущий тепла», «настоящий мужчина» Догадываетесь, о ком это? Из книги Сиротинской «Мой друг Варлам Шаламов»

Запрещено много говорить Это из письма Чехова, разумеется, вырвано из контекста. Проверка связи. У вас работает телеграм?

Судите строго Я записал видео по результатам исследования 10 000 заголовков. Говорящая голова, весёлые картинки, поразительные истории. Раз вы здесь, то, может быть, вам будет интересно взглянуть на литературу под новым, техническим углом. На ваш строгий суд — смотреть на Ютуб. Буду рад любой обратной связи — в комментариях здесь и там, а также в личные сообщения. Это было труднее, чем я думал. Спасибо!

За что режут заглавия Заголовки нередко менялись по требованию цензуры. Вспомним пару историй. «Мёртвые души» Гоголя забраковали, потому что, с точки зрения христианства, душа бессмертна, а упоминание ревизских душ — антигосударственное высказывание. Впрочем, когда цензоры разобрались, что Николай Васильевич не покушается ни на первое, ни на второе, позволили произведению увидеть свет. Первое издание вышло с заголовком «Похождения Чичикова, или Мёртвые души». Солженицын хотел назвать историю об Иване Денисовиче «Щ-854» с подзаголовком «Один день одного зэка». Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», предложил более литературный и безопасный заголовок — «Один день Ивана Денисовича». Именно его в итоге одобрил Хрущев для публикации. Другой кейс Солженицына: «Матрёнин двор» изначально имел другой заголовок, «Не стоит село без праведника». Изменение произошло тоже по инициативе Твардовского и тоже было нацелено на то, чтобы избежать цензуры. Как считаете, советская цензура действительно бы не пропустила «Не стоит село без праведника»?

В России за 20 лет меняется всё, а за 200 лет — ничего

2 главных вопроса литературы Вся литература эксплуатирует один сюжет. Привет товарищу Кэмпбеллу. Но, как по мне, этот сюжет — жизнь, а значит, пусть все книги рассказывают одну историю, их вариаций, инвариантов, бесконечное множество. И ещё одно сальто: большинство вариаций упираются в 2 вопроса: кто? и где? Взять хоть Гомера. Кто? Одиссей, «Одиссея». Где? В Трое (Илионе). «Иллиада». Большинство произведений, какую эпоху ни возьми, тяготеют к корням. А потому любой список литературы украшают стройные ряды антропонимов («Гамлет», «Евгений Онегин», «Мастер и Маргарита») и хронотопов («После бала», «Накануне», «Чистый понедельник»).

Не кто, а где: потерянный заголовок романа Достоевского Удивительна литературная география России. Неширокие улочки, стыдливо втискивающиеся между богатыми домами чиновников, города N, центральная площадь Калинова, где никогда не будет часов, тяжёлый лошадиный запах Скотопригоньевска, славная история города Глупова, наконец. А главный герой романа Достоевского «Игрок» приезжает в немецкий Рулетенбург. И именно так, по замыслу Фёдора Михайловича, должно было называться произведение о губительной страсти к азартным играм. Вмешался издатель Стелловский — Достоевский послушался и изменил заголовок. «Рулетенбург», признаться, в качестве заглавия мне нравится больше. Сразу заметен масштаб: целый город греха!