В контексте

Парадокс повтора. Парадокс повтора Повтор создает комический эффект. Вы возразите, что повторенная шутка перестает быть смешной. Я парирую ощущением, что, если шутку повторить трижды, четырежды, многажды, есть шанс на нервный, но всё же смех. Вспомните, сколько раз извиняется Червяков из чеховской «Смерти чиновника». Сколько раз представляет свою семью всё ещё чеховский Тонкий. Но есть хронотоп, где повтор не комичен, а трагичен — исправительный лагерь. Из рассказа «Май» Шаламова, сборник «Артист лопаты»:

Была тысяча способов продлить наслаждение пищей. Можно было лизать этот хлеб, пока он не исчезнет с ладони; можно было отщипывать от него крошки, мельчайшие крошки, и сосать каждую крошку, ворочая ее во рту языком. Можно было поджарить на печке, всегда топящейся, подсушить этот хлеб и есть темно-коричневые, обожженные кусочки хлеба — еще не сухари, но и не хлеб. Можно было резать хлеб ножом на тончайшие пластины и только тогда подсушивать их. Можно было заварить хлеб горячей водой…

Старки и чекисты Север суров и север помнит. И пусть Винтерфелл добрее и справедливее Магадана, того, что находится севернее и глубже Магадана, я нашёл поразительное сходство «Игры престолов» Джорджа Мартина и «Колымских рассказов» Шаламова.

Кровь Первых Людей по-прежнему течет в жилах Старков: мы считаем, что тот, кто выносит приговор, должен и нанести удар. Если ты собираешься взять человеческую жизнь, сам загляни в глаза осужденного. Ну а если ты не в силах этого сделать, тогда человек, возможно, и не заслуживает смерти.

Думаю, каждый, кто знаком с «Песнью льда и пламени» помнит, как в начале саги Нед Старк собственноручно казнит дезертира из Ночного дозора. Но немногие вспомнят рассказ Шаламова «Первый чекист»:

— …Сейчас, говорят, специальные исполнители есть. А знаешь, как у Дзержинского было поставлено дело? — Как? — Если Коллегия выносит вышака, приговор должен привести в исполнение тот следователь, который вел дело… Тот, который доказывал и требовал высшей меры. Ты требуешь смертной казни для этого человека? Ты убежден в его виновности, уверен, что он враг и подлежит смерти? Убей своей рукой. Разница очень большая — подписать бумажку, утвердить приговор или убить самому… — Большая… — Кроме того, каждый следователь должен был сам найти и время и место для этих своих дел… Разно было. Одни в кабинете, другие в коридоре, в подвале каком-нибудь. Все это при Дзержинском следователь подготовлял сам… Тыщу раз подумаешь, пока станешь просить для человека смерти…

Давайте литературную разминку! Напишите в комментариях фамилию русского поэта. Главное — не повторяться. Я начну: Пушкин P.S. Мне нужно 100 русских поэтов для неизвестных целей

Суп цитируется Что появилось раньше — курица или яйцо? Книга или цитата, которая ушла из этой книги в народ? Не знаю. «Счастливые часов не наблюдают». Откуда это? Фразеологизм? Сильно ли я навру, если скажу, что из «Горе от ума»? А эти слова там есть, уж поверьте, их говорит Софья в первом действии, аккурат перед тем, как расскажет свой выдуманный сон. Но этот пост не о комедии Грибоедова. Пост о том, как я учил анатомию, когда ещё планировал стать военврачом. Все премудрости устройства человеческого тела нам объясняли ярко и подробно. У плечевого сустава, например, очень высокая подвижность, оттого и вывихи случаются часто. А у локтевого… Сложные слова «супинация» (вращение наружу) и «пронация» (вращение внутрь) нам объясняли так: вытяни руку вперед ладонью вниз, скажите «супу дай!» и разверните ладонь. СУПу дай — супинация. Ждём суп, а кастрюлю пронесли мимо, ладонь опустилась. ПРОнесли мимо — пронация. И вот то же самое я читаю у Шаламова, сборник «Артист лопаты», рассказ «Курсы»:

На занятии по общей хирургии, когда опытнейший преподаватель Меерзон никак не мог втолковать курсантам «супинацию» и «пронацию», Силайкин встал, попросил слова и протянул руку с ладонью лодочкой вверх: «супу дай», и повернул ладонь: «пронесли мимо». Все — в том числе и Меерзон — запомнили, вероятно, на всю жизнь мрачную мнемонику Силайкина и оценили его колымское остроумие.

Наверное, не Шаламов это придумал, но как оно процитировалось в моей жизни.

Где поэзия бесполезна

Наумовский крест был гладким. Он висел на темной обнаженной груди Наумова, мешая прочесть синюю наколку-татуировку — цитату из Есенина, единственного поэта, признанного и канонизированного преступным миром: Как мало пройдено дорог, Как много сделано ошибок.

Лирические строки в контексте исправительного лагеря (в начале поста я цитирую «На представку» из цикла «Колымские рассказы» Шаламова), конечно, теряют элегическую интонацию. Поэзия, искусство, а то и всё человеческое в хронотопе лагеря теряют смысл, потому что никак не помогают выживанию. Наумов вряд ли знает есенинское стихотворение целиком, но мы-то можем погуглить: Смешная жизнь, смешной разлад. Так было и так будет после. Как кладбище, усеян сад В берез изглоданные кости. Вот так же отцветем и мы И отшумим, как гости сада… Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо. Погуглить, чтобы понять: это стихотворение на Колыме невозможно. В пейзаже нет берёз, жизнь не смешная, а страшная, и о человеке никто не вспомнит, не потому что он одинокий одиночка, а потому что бригадир коногонов, блатарь Наумов проиграл твою телогрейку в карты. Протестовать бесполезно — дневальный вполне по-есенински «наточит нож за голенище», а затем вонзит «под сердце финский нож». И, может быть, самое страшное здесь — это безэмоциональность рассказчика, которого волнует не смерть, не убийство, а то, что «теперь надо было искать другого партнера для пилки дров».

Мужчина и мальчик, умница и калека «поэт, чувствующий подспудные силы, движущие миром», «умница с удивительной памятью», «книгочей», «исследователь», «эгоцентрик», «честолюбец — цепкий, стремящийся укрепиться в жизни, вырваться к славе, бессмертию», «жалкий, злой калека, непоправимо раздавленная душа», «маленький беззащитный мальчик, жаждущий тепла», «настоящий мужчина» Догадываетесь, о ком это? Из книги Сиротинской «Мой друг Варлам Шаламов»

Запрещено много говорить Это из письма Чехова, разумеется, вырвано из контекста. Проверка связи. У вас работает телеграм?

Судите строго Я записал видео по результатам исследования 10 000 заголовков. Говорящая голова, весёлые картинки, поразительные истории. Раз вы здесь, то, может быть, вам будет интересно взглянуть на литературу под новым, техническим углом. На ваш строгий суд — смотреть на Ютуб. Буду рад любой обратной связи — в комментариях здесь и там, а также в личные сообщения. Это было труднее, чем я думал. Спасибо!

За что режут заглавия Заголовки нередко менялись по требованию цензуры. Вспомним пару историй. «Мёртвые души» Гоголя забраковали, потому что, с точки зрения христианства, душа бессмертна, а упоминание ревизских душ — антигосударственное высказывание. Впрочем, когда цензоры разобрались, что Николай Васильевич не покушается ни на первое, ни на второе, позволили произведению увидеть свет. Первое издание вышло с заголовком «Похождения Чичикова, или Мёртвые души». Солженицын хотел назвать историю об Иване Денисовиче «Щ-854» с подзаголовком «Один день одного зэка». Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», предложил более литературный и безопасный заголовок — «Один день Ивана Денисовича». Именно его в итоге одобрил Хрущев для публикации. Другой кейс Солженицына: «Матрёнин двор» изначально имел другой заголовок, «Не стоит село без праведника». Изменение произошло тоже по инициативе Твардовского и тоже было нацелено на то, чтобы избежать цензуры. Как считаете, советская цензура действительно бы не пропустила «Не стоит село без праведника»?

В России за 20 лет меняется всё, а за 200 лет — ничего

2 главных вопроса литературы Вся литература эксплуатирует один сюжет. Привет товарищу Кэмпбеллу. Но, как по мне, этот сюжет — жизнь, а значит, пусть все книги рассказывают одну историю, их вариаций, инвариантов, бесконечное множество. И ещё одно сальто: большинство вариаций упираются в 2 вопроса: кто? и где? Взять хоть Гомера. Кто? Одиссей, «Одиссея». Где? В Трое (Илионе). «Иллиада». Большинство произведений, какую эпоху ни возьми, тяготеют к корням. А потому любой список литературы украшают стройные ряды антропонимов («Гамлет», «Евгений Онегин», «Мастер и Маргарита») и хронотопов («После бала», «Накануне», «Чистый понедельник»).

Не кто, а где: потерянный заголовок романа Достоевского Удивительна литературная география России. Неширокие улочки, стыдливо втискивающиеся между богатыми домами чиновников, города N, центральная площадь Калинова, где никогда не будет часов, тяжёлый лошадиный запах Скотопригоньевска, славная история города Глупова, наконец. А главный герой романа Достоевского «Игрок» приезжает в немецкий Рулетенбург. И именно так, по замыслу Фёдора Михайловича, должно было называться произведение о губительной страсти к азартным играм. Вмешался издатель Стелловский — Достоевский послушался и изменил заголовок. «Рулетенбург», признаться, в качестве заглавия мне нравится больше. Сразу заметен масштаб: целый город греха!

На всё воля редактора Однажды Иван Тургенев — классик, маэстро, величина — пришёл в «Вестник Европы», чтобы напечатать новую повесть. Редактор М.М. Стасюлевич взглянул на заглавие рукописи и сказал: — Вань, ну ты совсем дурак? Тургенев ответил: ящерица. Тургенев недовольно промолчал и согласился изменить заголовок, чтобы повесть скорее напечатали. Так, «После смерти» превратилось в «Клару Милич». Но в истории русской литературы были не только редакторы-самодуры. Для рассказа того же Тургенева Некрасов, не только поэт, но и издатель журнала «Современник», придумал отличный заголовок — «Певцы». А изначально рукопись носила гордое имя «Притынный кабачок». Видите, авторский вариант названия не всегда лучший.

Заголовки-айсберги Вообразите: всю свою корпоративную жизнь вы дружите со Славой. Пьёте кофе, обсуждаете решения начальства и даже пару раз играли за одну команду в квиз на корпоративе. А потом выясняется, что Слава — не Вячеслав, не Святослав, а Ярослав. С книгами тоже так бывает. Допустим, школьная поэма Лермонтова «Песня о купце Калашникове» на самом деле называется «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Сокращённое название вполне логично, ведь главный герой произведения — именно Калашников. Но и оригинальный порядок персонажей в заглавии неслучаен. Лермонтов стилизует произведение под народную песню времён Ивана Грозного. Поэтому герои в заголовке расположены согласно статусу — от высшего к низшему. Среди заголовков есть и другие айсберги. «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта на самом деле называется «Путешествия в некоторые отдалённые страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей». «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо при полном параде — это «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим». Кроме обритых заголовков, есть у этих книг и другое сходство: и «Гулливера», и «Крузо» мы ассоциируем с детской литературой. И скорее всего, вы читали именно сокращённую, адаптированную версию этих знаковых романов.

Заметался пожар голубой... Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить. Был я весь — как запущенный сад, Был на женщин и зелие падкий. Разонравилось пить и плясать И терять свою жизнь без оглядки. Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз злато-карий омут, И чтоб, прошлое не любя, Ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан, Если б знала ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным. Я б навеки забыл кабаки И стихи бы писать забросил, Только б тонко касаться руки И волос твоих цветом в осень. Я б навеки пошел за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали... В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить. Сергей #Есенин, 1923 год

Неожиданный преемник Платонова Такое настроение сегодня было — открыл Платонова. И сразу захотелось ругаться: почему никто раньше не заставил меня прочитать хотя бы строчку этого писателя? Это ведь чудо какое-то.

«Котлован»: В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. «Чевенгур»: Захар Павлович остался в деревне один — ему понравилось безлюдье. Но жил он больше в лесу, в землянке с одним бобылем, питаясь наваром трав, пользу которых заранее изучил бобыль.

Знаменитая избыточность Платонова: бесконечные уточнения, нагромождения сущностей, косноязычие и канцеляризм — всё то, что опытный редактор-столяр выпиливает из фанеры текста. Всё то, что создаёт магию этого писателя. И вы уж меня простите, но я знаю рэпера, который иногда и наверняка несознательно подражает Платонову в деле избыточности. Это Guf.

«Мимо облав»:

Если подумать от противного: Не дай бог меня тормознут — и это уже не административное наказание, а уголовное.

В треке лирический герой садится пьяным за руль (осуждаю!) и справедливо опасается, что его остановят гаишники. Из этого контекста явно следует, что после слов «не административное» будет «наказание». Согласитесь, здесь напрашивается эллипсис — слово легко пропускается, да и рифма уже есть! Нет, Guf уточняет: не административное наказание. А затем бьёт в живот ещё одним уточнением: не административное наказание, а уголовное. И знаете, это так плохо, что хорошее некуда. #ремарки

Лермонтов — dead inside. С пруфами Хрестоматийным в школьной литературе считается сравнение стихотворений «Туча» Пушкина и «Тучи» Лермонтова. Глядя на них, легко прийти к, может быть, ложной максиме: Пушкин — оптимист, солнце; Лермонтов — пессимист, луна. Ну, посудите сами:

Пушкин: Довольно, сокройся! Пора миновалась, Земля освежилась, и буря промчалась, И ветер, лаская листочки древес, Тебя с успокоенных гонит небес.

Лермонтов: Нет, вам наскучили нивы бесплодные… Чужды вам страсти и чужды страдания; Вечно холодные, вечно свободные, Нет у вас родины, нет вам изгнания.

На самом деле, пессимистичность Лермонтова не умозрительна, а вполне подтверждается цифрами. По крайней мере, в сравнении с Пушкиным. Так, Михаил Юрьевич намного реже использует слова, связанные с весёлым застольем — см. таблицу выше. Зато слова, связанные со страданием, ложью и смертью у Лермонтова встречаются чаще. Допустим, «мука» — 117 раз против скромных 56 у Пушкина.

Меры веса Писательский вес по машинам Они измеряли в беседе: Гений — на «ЗИЛе» длинном, Просто талант — на «Победе». А кто не сумел достичь В искусстве особых успехов, Покупает машину «Москвич» Или ходит пешком. Как Чехов. Самуил Маршак, 1961 год

Что хотел сказать автор? Отвечает Пушкин Хорош классицизм своей прямолинейностью. Читаешь фамилию героя — Скотинин — и сразу всё ясно. А есть ведь ещё прекрасный жанр басни с прописанной моралью в конце. Истина, истина и никаких сомнений. И вот, казалось бы, Жуковский — поэт-романтик, представитель литературного хаоса, а всё равно жаждет готовых ответов. Из письма к Пушкину:

Ничего не знаю совершеннее… твоих Цыган! Но, милый друг, какая цель? Скажи, чего ты хочешь от своего гения? Какую память хочешь оставить о себе отечеству, которому так нужно высокое…

Ответ Александра Сергеевича:

Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии — поэзия, как говорит Дельвиг (если не украл этого)

#пушкин