роскошь солнца

невозможно описать ту силу воли, какой ему стоило хотеть чего-либо

Умер Шамшад Абдуллаев. В его стихах и прозе всё, кажется, подчинено одному стремлению, о котором он проговорился сам: «Необходимо уловить что-то внутри материи, что лежит в её основе, не будучи этой основой. Я бы определил это гипотетично и гадательно как непрерывность, которой не избежать. Самое главное, что в мире есть нечто, что пребывает, не будучи этим миром. Вот его и надо зафиксировать, сделав это с помощью естественных примет» В художественных текстах Абдуллаева нет драмы и нарратива, но есть бесконечное вглядывание, он пролезает во все дыры снятого пространства, умножает образы, глубит фракталы, разминает мира плоть до формы и смотрит, где и что первое зашевелится, ждёт сигнала, чтобы идти за ним. И делает всё это сознательно: «Самое неприятное в литературе, что в ней пишущему приходится говорить, приходится слышать собственный голос, но в текстах выигрывает не твой авторский голос, а гул, никому не принадлежащий, гул, который веет мимо читателя, куда-то в сторону» Постоянное смещение в сторону, рассеивание фокуса, избежание акцента — это характерно для текстов Абдуллаева. Потому что акценты — слишком человеческое, чтобы быть поэтическим, и сквозит от них всё какой-то мотивированностью — вот уж что точно Абдуллаев сильнее всего не любил. Мотивированность, вынужденность, обязательность, причинно-следственные связи — ладно бы это всё было ошибочно, это же — самое главное — скучно. И поэзия, и проза, по мнению Абдуллаева, «состоят из одного вещества — из немотивированности, заставляющей нас испытывать интерес к жизни». Эта установка не обязательна для человека, но для поэзии бесспорна. Есть разные рамки, разная оптика. На отдельно взятый мир можно посмотреть совершенно по-разному, но если подходы верны, то все они сойдутся в важнейшей точке. Сам в себе знойный и тяжёлый, беззвучно расстелившийся в веках Мавераннахр, в котором жил и который всегда писал Шамшад Абдуллаев, — наверное тот же, нет — точно тот же, в котором жил и работал Абу Мансур аль-Матуриди, и в нём всё так же очевидно, что в мире есть нечто, что пребывает, не будучи этим миром, и его надо зафиксировать — с помощью естественных примет. Пружинист полдень — он лиловой кожей в изгибе открывает путь цветения, и тяжелей гнездо, и смерть не опускается на дно искрящегося мёда. Земля в испарине, что сохнет, втекая в древесину, — так череда часов крепчает и ту неловкость исключает, что держит дрожью стебель перед ветром. Весь водоём спокоен — он вбирает до глубины своей сиянье мака. Любовь поспешна, и уста чреваты солью и молчаньем

Тяжелый, искрящийся аромат полуденного солнца, но пчела ударилась о белую стену, словно вылетела из накаленного термометра; мгновение переходит в миг. Я заметил мужчину, похожего на Дилана Томаса: (руки в карманах) пересекает пустырь, консервные банки, и яркий зной бодрствует над шаблонным прахом. Поодаль стоят загорелые, грязные, вялые дети – молчат, будто льстят задыхающейся тишине. В такую минуту промолвить слово труднее, чем принять переплетение поваленных бревен за трупы влюбленных; ослепление, бегство. Рой мух беснуется в золотящемся дыме. В светлой комнате на полированный стол опустилась пчела, готовая стать ощущением времени. Я проснулся; под шиферной крышей скворец безумно трещал: сгинь, сгинь. (Шамшад Абдуллаев, 1.11.1957-23.10.2024). 💔

о т ц в е л а з е м л я н и к а о т з в у ч а л а б е з л ю д н о в е ч е р н я л е с н а я и о с т а л о с ь т а к о е с м о т р я щ е е у м н о е С о л н ц е Т А К О Е О С Т А Л О С Ь

📌 открытие дня