Дневник ясности

Они говорят: напиши, напиши об этом. Ведь ты же поэт! Ты молчать не имеешь права! И больше не хочется быть ни за что поэтом. Тем более в мире, который давно отравлен. Отравлен тем дымом, летящим над Крокус-Холлом. Тем дымом, который тянулся и над Норд-Остом. Тем дымом, который заполнил в Беслане школу. Пиши, ты поэт, ведь тебе это очень просто. Мне трудно дышать, говорить невозможно вовсе. Звоню всем друзьям, умоляя: возьмите трубку. Они говорят: напиши, ну тебя же просят. А ручка не пишет, как сильно трясутся руки. Я всё представляю: такой долгожданный вечер. Любимая группа с оркестром, места в партере. Но вместо экстаза тебя накрывает вечность. Я всё представляю. Мой голос сейчас потерян. И свечи горят. И московское небо плачет. И мокнут игрушки в которые не сыграют. На траурных фото: мужчина, супруги, мальчик. И траурным фото не видно конца и края. Я тихо молюсь, хоть молитв никаких не знаю. Я молча курю, представляя, что это ладан. Судьба у России - чтоб стала сильнее - злая. Прошу, обнимите всех близких. И будьте рядом. #МальвинаМатрасова

Ещё к теме отношения средневековой церкви к написанию книг. Когда канонизировали Фому Аквинского, то не хватало одного из оснований, а именно – сотворения чудес при жизни. Тогда папа встал и сказал, что каждая страница его «Суммы Теологии» есть чудо.

О депрессии Состояние, которое св. отцы именовали унынием (это наша современная депрессия), имеет, как известно, разные причины. Бывает так, что в организме что-то сбивается и всё – как результат, ужасное недомогание и опустошённость. И пока не разберёшься со здоровьем, легче не станет. А бывает и так, что депрессия имеет психологические и духовные причины. Когда я писал в итогах прошлого года, что осознал депрессию как дар Божий, то я имел ввиду прежде всего духовный и отчасти психологический её вид. Почему же дар? Прежде всего потому, что отрицательность (не всякая, конечно) связана с необходимостью. Если хочешь жить полноценной душевной (психологически) жизнью, то придётся умирать как индивид и рождаться как личность. А если хочешь жить полноценной духовной жизнью, придётся умирать уже как личность и рождаться как богочеловек, как Христос. Умирать тяжело, но кто сказал, что должно быть легко. Это прелесть нашего времени – избегание борьбы. Но оказывается, напротив, если этого избегать, то мы только продлеваем смерть, от смерти которой и зарождается жизнь. Не умрёт зерно, не родится плод. Психологический пример: чтобы смочь выстраивать здоровые отношения с другими людьми, нужно стать самостоятельным и опирающимся только на себя. Умереть как объект действий и родиться как субъект. Однако в духовной жизни кризис выстраивается в противоположную сторону. Я, которое видит в качестве причины исключительно себя, не видит Бога. Бог же не удовлетворяется этим, иначе бы Он перестал бы быть Самим Собой. А потому Он всеми силами изнутри и извне начинает ломать нашу самость. Да, Бог из любви Своей разрушает наше конечное благо, разрушает нас самих, заставляя отречься от себя и всего конечного. Именно поэтому депрессия – это дар. Ведь это явление себя как смертного, отсюда и ощущение одиночества и даже стремление к смерти, но если увидеть в этом Божий перст, то перестаёшь цепляться за умирающее и оживаешь. То есть порой депрессия – это не указание на ошибку, а указание на необходимость найти наконец решение. И поэтому вхождение в неё действительно не зависит от нашего желания. То, что себя исчерпало, уже не может стать нашей опорой. Объективно. Нужно смириться и принять этот духовный закон как свой собственный. Сегодня, читая Иоганна Арндта, наткнулся на замечательный фрагмент. Он, собственно, и вдохновил на этот пост, который что-то давно не получалось у меня сделать. Вот она: «Поскольку же мы возлагаем надежду на самих себя, на наши возможности, силы и дарования, то Богу приходится нередко сокрушать, уничижать, смирять, опустошать нас и даже совсем лишать нас самих себя и всего нашего, чтобы взамен дать нам Себя. А этого не может произойти, пока Он совершенно не уничтожит в нас надежды на самих себя, которая более всего противна Его благодати».

Пока слушал лекции о средневековой философии наткнулся на две забавные миниатюры. На первой изображён суд над душой, где написанные книги перевешивают человеческие грехи. Если не ошибаюсь, изображён Исидор Севильский, стоявший у начала собственно христианской философии и европейской учёности. На второй – язычник Аристотель, мусульманин Аверроэс и христианин Луллий совместно ведут свои войска против заблуждений. Такой вот тесный контакт культур и религий.

Когда Ты нас любишь, Ты любишь нас лишь ради Себя, так же, как истиннейшее правило высшей справедливости не позволяет и нам любить что-либо, помимо Тебя. И если благодать велика, то любовь того, кто любит Бога, сможет, поистине сможет дойти до той высоты, где он уже не будет любить ни Тебя, ни себя ради себя самого, но будет любить и Тебя, и себя только ради Тебя. Тем самым он окажется преображённым в Твой образ, по которому Ты сотворил его: Ты, в истине Твоей суверенной природы и в природе Твоей истины, не могущий любить ничего: ни человека, ни ангела, ни Тебя самого, кроме как ради Тебя самого. Гильом из Сен-Тьерри

В самом деле, в человеческой душе не может не быть интереса ко всему, что относится к религии, и это совершенно естественно: ведь религия стала возможна лишь через определение способности желания; таким образом, эта теория подтверждается всеобщим опытом, и приходится только удивляться, почему уже давным-давно кто-нибудь не вывел её из этого опыта. Представим себе, что кто-нибудь принялся бы опровергать какое-нибудь другое непосредственно достоверное положение, например, что между двумя точками возможна только одна прямая линия, — мы, скорее всего, посмеялись бы над ним или его пожалели, но вряд ли бы мы на него рассердились. А если бы какой-нибудь математик вздумал при этом разгорячиться, так либо из недовольства самим собою, что он не в силах тотчас же разъяснить тому его заблуждение, либо же предполагая, что за столь упрямым отрицанием кроется злая воля — его, математика, рассердить (то есть неморальное). Однако даже и это неудовольствие будет совсем иного рода, нежели то, какое охватывает каждого, и больше всего — самого образованного человека, когда кто-нибудь отрицает бытие Бога или бессмертие души; гнев наш в этом случае перемешан со страхом и отвращением — несомненный знак, что мы рассматриваем эту веру как драгоценное наше достояние, а того, кто посмеет на это достояние покуситься — как нашего личного врага. Этот интерес тем шире, чем больше идей мы соотносим с религией и можем с ней связать; и потому следует ещё серьёзно задуматься, прежде чем решать, действительно ли терпимость, господствующая в душе, где ей не на что опереться, где не бывало долгих и пристальных размышлений, может считаться чертой, достойной уважения. Из этого же самого интереса проистекает и, наоборот, то ощутимое отвращение, которым мы раз и навсегда проникаемся к представлениям, казавшимся нам когда-то священными, после того как, взрослея, мы убеждались или давали убедить себя в том, что они таковыми не являются. А ведь о других мечтах нашей юности, вроде бескорыстной готовности всех людей помогать друг другу или чистейшей невинности, достойной пастухов Аркадии и т.п., мы вспоминаем со смешанным скорбно-радостным чувством, возвращаясь в те годы, когда мы ещё могли предаваться столь приятным мечтам; не стоит и говорить, что представления, этим мечтам противоположные, равно как и те житейские опыты, благодаря которым мы оставили мечты и познакомились с действительностью, никак не могут быть нам сами по себе приятны. Но о заблуждениях первого рода мы ещё долго потом вспоминаем с досадою; и много требуется времени и размышлений, чтобы и на них взглянуть хладнокровно; феномен, которого никак не объяснишь тёмным представлением о вреде, происходящем от подобного рода идей (ведь не то что на представление, а и на самый настоящий очевидный вред мы глядим обычно с большим равнодушием); единственное объяснение — что святое дорого нам и что всякую чужеродную примесь к нему мы воспринимаем как его осквернение. Этот интерес проявляется, наконец, даже и в том, что никаким другим родом знаний мы не стремимся так поделиться, как религиозными воззрениями, если почитаем их за лучшие, как будто бы они несли нам величайшую честь; мы жаждем сообщить их другим, заведомо будучи уверены, что это предмет для всех без исключения интересный. Правда, правила хорошего тона запрещают подобного рода беседы, но ведь, с другой стороны, именно это обстоятельство свидетельствует, по-видимому, о всеобщей и чрезмерной к ним склонности. Иоганн Готлиб Фихте

Нет здоровья в тех, кому не нравится что-либо в творении Твоём, как не было его у меня, когда не нравилось мне многое из созданного Тобой. И так как не осмеливалась душа моя объявить, что Господь мой не нравится ей, то и не хотела она считать Твоим то, что ей не нравилось. И отсюда дошла она до мысли о двух субстанциях… Блаженный Августин

Неповторимость подлинной личности состоит в том, что она по-своему открывает нечто новое для всех, лучше других и полнее других выражая «суть» всех других людей, своими делами раздвигая рамки наличных возможностей, открывая для всех то, чего они не знают, не умеют, не понимают. Ее неповторимость не в том, чтобы во что бы то ни стало выпячивать свою индивидуальную особенность, свою «непохожесть» на других, свою «дурную индивидуальность», а в том, что, впервые создавая (открывая) новое всеобщее, она выступает как индивидуально выраженное всеобщее». Эвальд Васильевич Ильенков

Ровно 100 лет назад родился знаменитый советский философ, специалист по теории диалектики, истории философии, методологии наук о человеке Эвальд Васильевич Ильенков.

Внимание! В силу непредвиденных обстоятельств завтрашний стрим переносится на понедельник в 17:00.

Некоторое время назад ходили с супругой на масштабную выставку работ Сурикова. Не могу назвать его своим любимым художником, но кое-что мне приглянулось. Особенно понравилась работа «Апостол Павел объясняет догматы веры в присутствии царя Агриппы, сестры его Береники и проконсула Феста». Как известно, Суриков любил изображать сильных личностей: Боярыню Морозову, Ермака, Степана Разина, Суворова, – подчёркивая тем самым своё сибирское происхождение. На этой работе изображён апостол Павел, который, объясняясь на суде перед правителями, выглядит гораздо более свободным, чем они. Даже больше: он единственный, кто владеет ситуацией. Владеет не эмпирически, ведь мы знаем, что его после казнили, а духовно: будучи отверженным, он оказывается камнем просвещения всего языческого мира. Это он сам прекрасно понимает, отчего и свободен даже при внешнем подчинении. Вспоминается строка из послания к Римлянам: «Я не стыжусь благовествования Христова, потому что оно есть сила Божия ко спасению всякому верующему».

БАЛАНС ЗАКОНА И БЛАГОДАТИ: «Когда я пишу слово «делание», то я хорошо понимаю, что те, кто ничего не хочет слышать об отвержении себя, также осудят и понятие «делания», как якобы принадлежащее к области Закона. Но не о делании ли говорит Апостол Павел, назидая Тимофея, чтобы он упражнял себя в благочестии, воинствовал, как добрый воин Христов, подвизался добрым подвигом веры и так далее? О, как прискорбно, что люди – и благочестивые люди! – так легко скатываются в крайности! А ведь истина недолго останется истиной, если слишком накренять её только на одну сторону. Некогда, чтобы отвергнуть иудейское оправдание делами и утвердить оправдание во Христе, нужен был Павел. А в наше время нужны Пётр и Иаков, дабы указать нам Духом Святым на то, что написанное по данной ему премудрости возлюбленным ими братом Павлом не всегда понимается правильно, но то извращается, а то доводится до крайности. Однако истина должна всегда оставаться истиной. Я ясно вижу коварство врага нашего спасения при нынешних «битвах с Законом». Драгоценнейшая заслуга Христова, Его Кровь, Его раны – прекрасный повод для диавола, чтобы чрез поверхностно понимаемое «удобное» Евангелие уничтожить Крест Христов и отвратить духовно пробуждаемые души от святого делания внутреннего христианства, от его силы и сока и от живого опыта богообщения, обретающегося в этом делании. Намерение врага – выманить человека на поверхностный уровень помыслов и чувств, в то время как глубинное наше повреждение остаётся непознанным и неумерщвлённым. Поэтому в наши дни служители Божии должны особенно стараться, чтобы возвещать Христа и Его Евангелие всесторонне, в полноте, тем более когда они имеют дело с живым сердечным обращением человека к Богу. Им надлежит настаивать на необходимости внутрь-пребывания во Христе, отвержения себя и истинного освящения, без которых, вне всякого сомнения, никто не увидит лица Божия» (с) Герхард Терстеген «Путь истины» 🖋ТГ-канал "Антитезис #пиетизм #лютеранство #терстеген

Пятница, 16 февраля, 17:00. Проект посвящён возникновению и формированию христианского вероучения с его логической стороны. Ведущий проекта – Алексей Ковальчук, автор сего канала, священник РПЦ, исследователь мистицизма и философии религии. Пишите здесь в комментариях свои вопросы и мысли на эту тему.

В эту пятницу проведу очередной стрим проекта «Ортодоксия и ереси». Тема – «Монархианство: возврат к абстрактному монотеизму». Самая первая теоретическая задача, вставшая перед христианством, состояла в том, чтобы объяснить, как одновременно Бог может быть совершенно отличен от мира и при этом родиться в мире как человек. Объяснить как возможен Сын, а не только Отец. Над решением этого вопроса христианские умы бились более трёх веков и в итоге явилась идея Триединства Бога. После того, как гностики и иудеохристиане, отрицавшие боговоплощение (первые отрицали человечность Сына, вторые его божественность), уступили место античной концепции Логоса, возникла новая проблема. Если Логос как разум Бога, пронизывающий мир – это есть Сын, а Христос – это в полноте воплотившийся Разум; если этот Разум в Боге рождается только для творения мира и его спасения, то Сам Бог как Отец оказывается свободным от Своего Сына, совершенно не нуждается в Нём. А значит, Сын меньше Отца, не той же самой природы. Поэтому если Сын есть второй Бог, если Он не являет полноту божественности в мире, а Бог сохраняет её для себя только в Отце, то о каком вочеловечении Бога и спасении может идти речь? Это становится ясно. И возникают первые в истории христианства борцы с идеей Триединства – монархиане. Они утверждают, что есть только один, совершенно не различающийся в себе, Бог. На встрече поговорим, какие два различных варианта решения этой проблемы они предлагали и почему они оказались неудовлетворительными.

Вот и закончился последний НеКурс по немецким мистикам. За прошедший год их было целых 5. Мы читали и обсуждали труды Майстера Экхарта, Генриха Сузо, Иоганна Таулера, Валентина Вайгеля и Якоба Бёме. Даже не верится, что состоялось 31 обсуждение, а участие приняли около 30 человек со всего мира. Хочу всех благодарить за интерес и поддержку проекта! Рад был со всеми познакомиться и пообщаться. Мы вместе убедились в актуальности разработанного немецкими мистиками духовного содержания. Действительно, современная теология имеет два популярных извода. Это либо традиционалистская теология, которая мыслит Бога антропоморфически, как чувственную личность. Либо же это моральная теология. В последней Бог выглядит исключительно трансцендентно. В ней можно подражать Иисусу как нравственному учителю, но Бог сам по себе бездеятелен: ведь мир и человек действуют исключительно по своим законам. Обе теологии догматичны в своей противоположности. И обе, как ни странно, особо не нуждаются в идее Троицы, а работают и при строгом монотеизме. Мистицизм же вновь развивает триадологию, где утверждается триединая, а потому живая сущность, которая движется как в себе, так и вне себя. А в движении уже нет догмата, потому что догмат это всегда аксиоматизация одного из моментов движения. И вот на Западе, там где католическое вероучение толковало благодать преимущественно как тварную энергию, появляются немецкие мистики и указывают, что сам Бог, а не что-то иное открывается в мире здесь и сейчас, что мир есть откровение Бога, ведь Слово плоть бысть. Наиболее яркий из мистиков, Бёме, напишет о том, что динамическая внутренняя жизнь Троицы порождает внешний, отличный, но не оторванный от Неё, мир, который на внутреннем уровне всё же продолжает пребывать в Боге. Это позволит ему истолковать зло как отрыв внешнего мира от внутреннего, как акцентирование той стороны реальности, которая должна быть связана с общей динамической жизнью Бога. Иными словами, зло есть паразитирование на Боге. Оно зажигает и выводит из подчинения в Боге то, что в Нём всегда было, но было управляемо Им. Бёме бьётся над задачей: откуда берёт силу дьявол, чтобы отпасть от Бога? Если от себя, то он Бог, если от Бога, то Бог-дьявол. И указывает, что Бог может проявиться только в своей противоположности, как свет, который для явленности нуждается во тьме. Поэтому он вводит идею необходимого противоволия, ибо одна воля никогда себя не обнаружит без противодействия себе. Однако если в Боге тьма (как противоволие) всегда подчинена свету, то в дьяволе и грешнике она затмевает свет. Всё это и сподвигло далее уже философскую мысль преодолеть порочную просветительскую антропологию, где человек от природы добр. Оказалось два варианта преодоления: немецкий романтизм и немецкий идеализм. Романтизм выступил против засилия человеческого рассудка, ибо видел спасение в иррационализме. Обратите внимание на слова из Фауста Гёте: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Чисто Бёмевское наследие. Немецкие идеалисты тоже раскритиковали рассудок, но, противопоставив ему разум, сохранили интеллектуальный характер философии, определив рассудок как падший разум. Таким образом они восстановили концепцию грехопадения, которая была уничтожена просветителями.

Недавно задумался о том, что только в христианстве грехопадение мыслится как первородный грех, то есть как врождённое повреждение человеческой природы. Признаюсь, долгое время, пока я стоял на моралистических позициях, эта идея была мне неясна. Сейчас всё иначе. Интересно, что акцент на врождённости греха ставится именно в той религии, где есть богочеловек, Христос. Здесь вся религиозная история понимается как путь от Адама ко Христу, от противобожественного субъекта к божественному, от человечности к богочеловечности. Христианство вовсе не удовлетворяется простым улучшением изначальных человеческих качеств, оно не религия закона. Но требует революции в образе мыслей и жизни человека. Требует тех самых смерти и воскресения. Требует осознания своей конечности в бесконечности. Именно поэтому просвещённому рассудку легко читать нагорную проповедь Христа и притчи, но оказывается вовсе непонятной сама вечная история Христа, его страсти и воскресение. Хотя как известно, если Христос не воскрес, то вера тщетна. Поэтому если в классических версиях ислама и иудаизма конечность есть нормальное состояние человека (из земли вышел, в землю отыдешь), то христианство настаивает на том, что конечность должна быть преодолена, в землю отыдешь и должен отойти, но только для того, чтобы из земли восстать, воскреснуть. Поэтому для христианства человек вне богочеловечности, вне Христа не совсем и человек. А отпадение, именно его осознание, и есть начало богостановления. В этом вся драма вочеловечения, смерти, воскресения и вознесения Бога.

Я взгляд не мог свой долго отвести от этой удивительной картины. Там после очень долгого пути отец встречал вернувшегося сына. Он выбежал на шаткое крыльцо, сын шёл к нему по узенькой дорожке. И встреча сына блудного с отцом зачем-то пробрала меня до дрожи: вот сын прильнул лицом к его груди. А вот к его ногам прилипла глина. Не знаю, что там будет впереди, но вижу, что была дорога длинной: пыль тысячи ветров на волосах, одежда в дырах, пятнах и заплатах. Не смог я разглядеть его лица, но видел ту котомку, что когда-то была полна монет. Теперь - пуста, лежит у ног в земле немым упреком. Хотел стать всем - а кем теперь он стал? Бродяга, нищий, человек без прока, вернувшийся к отцовскому крыльцу без чести, багажа и без гостинцев. И сил осталось, только чтоб к отцу, к его груди, устало прислониться. Остался запах хлева и мольба: прими меня, хоть я и недостоин. Сотри меня с фамильного герба и вычеркни из всех былых историй, я раб твой - им отныне мне и быть. Покорно я снесу любую ношу. "Вы все мне - сыновья, а не рабы. И я вас никогда в беде не брошу!", - как будто отвечал ему отец. И, от отцовства так и не отрёкшись, воззвал он к людям, дому и крыльцу: "несите всё! Сейчас же и побольше! Мой сын пришёл домой! Где сапоги? Где самые красивые одежды? Несите ему перстень лучший мой! Мой сын вернулся лучше, чем был прежде! Гордыню растеряв, отбросив спесь в своей дороге по большому миру, он возвратился. И теперь он - здесь! Отметим это грандиозным пиром! " Вот слезы на морщинистых щеках, вот в бороде теряется улыбка. Он сын его - поэтому никак не может не простить ему ошибки родной отец. И место за столом по-прежнему его. Всегда сыновье. Дождался сына и отец, и дом - и каждый день он ждал его с любовью. Сын думал: он всё предал, промотал и самого себя, и всё наследство. Он помнил дом, но он не знал, что там его ждут так же, как в далёком детстве. В разлуке стала голова седа, за это сына здесь давно простили. А я смотрю, и узнаю себя на этой удивительной картине. #мальвинаматрасова