Издательство «Иллюминатор»

«Осенняя» «Мадонна с младенцем» Джованни Беллини «Никто другой не умеет так, как он, соединять все помыслы зрителя на какой‑то неопределенной сосредоточенности, приводить его к самозабвенному и беспредметному созерцанию. Это созерцание бесстрастно и бесцельно. Или, вернее, цель его неизвестна, и оно само становится высочайшей целью искусства. Рассеянное воображение Беллини часто бывает обращено к простым вещам, оно охотно смешивает великое с малым. Он часто пишет пейзаж, деревню и горы, о которых всегда думается в Венеции», — так о творчестве «венецианца из венецианцев» писал Павел Муратов в «Образах Италии». Когда Беллини обращался к религиозным сюжетам, на его картинах почти всегда появлялись любопытные детали из повседневной жизни Венеции XV века: то дорога, где крестьянин гонит волов, то скачущий всадник, то два незнакомца, беседующие под деревом, то обезьянка на мраморной вазе, на которой начертана надпись художника. В этой «Мадонне с младенцем» (ок. 1470), кажется, нет необычных деталей, кроме гирлянды из огненно-рыжих плодов. Что же это? Скорее всего, Беллини изобразил Mомордику харанцию (Momordica charantia) из семейства Тыквенных. Этот овощ из тропических стран в конце XV столетия был для венецианцев диковинкой, и Беллини, вероятно, заметив где-то в городе яркие затейливые плоды из Азии или Африки, не смог не запечатлеть их на своей картине. Напомним, самих тыкв в то время в Европе не было. До экспедиции Христофора Колумба оставалось чуть больше двадцати лет. В первом комментарии можно посмотреть, как разные виды момордики изображали в ботанических атласах XVI–XIX веков.

​​Древнегреческое гостеприимство, ставшее мифом Кажется, что легенды и сказания древних эллинов — это в основном сюжеты о преступлениях, возмездии, бедах и страданиях. Но, как пишет Михаил Гаспаров в книге «Занимательная мифология», «дошел до нас и рассказ о добрых, праведных людях». «Это было в те времена, когда боги еще спускались на землю. Так ходили однажды по селам Фригии Зевс и Гермес в виде бедных странников <…>. Только в одной бедной хижине, крытой тростником и соломою, ласково приняли их старик и старуха, мирные Филемон и Бавкида. Гости входят, пригнув головы, присаживаются на рогожу, перед ними столик с хромой ножкой, подпертой черепком, вместо скатерти его доску натирают мятой. В глиняных мисках — яйца, творог, сушеные ягоды, Бавкида чистит овощи, Филемон раздувает огонь в очаге. Вот и вино, смешанное с водой, из глиняной чаши его черпают деревянным вощеным черпачком. И вдруг хозяева видят: чудо — сколько ни пьешь, вино не убывает. Тут только они догадались, кто перед ними, и в страхе взмолились: “Простите нас, боги, за убогий прием!” В ответ им хижина преображается: глиняный пол становится мраморным, кровля вздымается на колоннах, стены блещут золотом, а могучие боги стоят перед ними во весь рост, и Зевс говорит: “Просите, чего хотите!” — “Хотим остаться в этом вашем храме жрецом и жрицею и, как жили вместе, так и умереть вместе, чтоб не пришлось ни мне ее хоронить, ни ей меня оплакивать!” Так и стало; а когда пришел смертный срок, Филемон и Бавкида, сидя на ступенях храма и вспоминая прошлое, на глазах друг у друга обратились в дуб и липу, только и успев деревенеющими губами молвить друг другу: “Прощай!” На том месте еще много веков спустя показывали дуб и липу, выросшие стволами из общего корня; чудесному дереву молились и на ветви его вешали венки».

«Сундук Монтеня», Наталья Мавлевич Перевод — бесконечное расширение опыта и сознания, перевод веселит и пьянит, как вино, дарит блаженство и мучения, как любовная страсть, подчиняет себе, как наркотик (но совершенно безопасный для здоровья), учит смирению, терпению, обогащает ум и душу. Кем быть? Разумеется, переводчиком. В свое время меня очень впечатлил «Подстрочник» Лилианны Лунгиной. Начав читать «Сундук Монтеня», я испытала те же чувства. Что не удивительно, ведь Наталья Мавлевич была семинаристкой Лилианны Зиновьевны. Как все-таки на нас влияют наставники! О своих учителях Наталья Мавлевич пишет с огромным теплом и уважением. Причем не только о реальных исторических персонажах, но и о героях книг, которые оказали на нее влияние. Каждая глава — история о тексте и его роли в судьбе рассказчицы. Жизнь не стояла на месте, пока шла работа над переводом. И Наталья Мавлевич очень тонко подмечает, что с ней происходило. Особенно нравится то, что даже о сложных событиях она рассказывает чутко и жизнелюбиво. «Сундук Монтеня» — книга, которую я советую всем, но ни кому не хочу отдавать из домашней библиотеки. Оформление выше всяких похвал, прекрастно обрамляет историю. P.S. Меня многое приятно изумило в этой книге, но особенно заинтриговало упоминание бурундука. Уточнила у автора — чистая правда! На сегодняшней встрече задам авторам-переводчикам еще какие-нибудь вопросы, так что приходите! #обзор

Друзья, сегодня в 19.00 состоится онлайн-конференция проекта ProTranslation, посвященная переводу. О своем ремесле и своих книгах будут беседовать: Владимир Бабков, автор книги «Игра слов»; Григорий Кружков, автор книги «Записки переводчика-рецидивиста»; Наталья Мавлевич, автор книги «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика»; Яна Хлюстова, автор книги «Поймать Вавилонскую рыбку»; Елена Худенко, автор книги «Найдено при переводе»; Иван Чаплыгин, автор книги «Думай о смысле». Слушатели дискуссии смогут задать авторам вопросы. Участие бесплатно, но нужна регистрация. Как пишут организаторы, очень важно подтвердить электронный адрес! Модератор встречи, переводчик и блогер Рита Ключак в своем утреннем обзоре советует всем книгу Натальи Мавлевич «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика».

Средневековая мода — какая она? «Такой преувеличенной роскоши <...> мода последующих времен более никогда не знала, во всяком случае в столь всеобщей и столь устойчивой форме. Позднее мода также бывала экстравагантной <…>, однако безудержная чрезмерность и перегруженность, характерные для франко-бургундского платья в течение целого столетия, не знают равных». Вместе с Йоханом Хёйзингой изучаем гардероб европейской знати XIV–XV веков.

Поиграем в двухколонник «Хочется дополнить книгу Норы Галь скрытым от читателя опытом самой Норы Галь — проследить за ее поисками точного слова». Дочь Норы Галь, редактор и литературный критик Эдварда Кузьмина приглашает внимательного читателя заглянуть в творческую лабораторию мастера перевода и с помощью наглядного двухколонника отмечает «основные линии, по которым Нора Галь уходит от подстрочника, от рабской копии — к той творческой свободе, с какой писал бы автор прямо на русском языке». Выбрали для вас несколько примеров из статьи Эдварды Кузьминой «Поиграем в двухколонник», вошедшей в наше издание книги «Слово живое и мертвое».

Больше, чем просто книги со скидкой! В этом году лето совсем не спешит уходить. И пока нас радуют удивительно теплые деньки — самое время подобрать книги для длинных осенних вечеров, которые вот-вот придут на смену затянувшемуся августу. С 18 по 26 сентября все наши издания можно заказать со скидкой 35 %.

​​Музыка как игра и дар свыше Что общего между музыкой и игрой? «Ритм и гармония», — отвечает автор исследования Homo ludens Йохан Хёйзинга. Как игра с ее свободным самоограничением и упорядочиванием создает необходимые условия для существования культуры, так и музыка помогает человеку «восстановить необходимый порядок вещей». Любопытно, что в языке древних греков слово “музыка” — μουσική (мусикé) относилось «вообще ко всем искусствам и знаниям, подвластным Аполлону и музам». Мусические искусства, отмечает Хёйзинга, тесно связаны с культом и празднествами, в противоположность пластическим и механическим искусствам, которые «лежат вне сферы действия муз». Особенно ясно взаимосвязь культа, танца, музыки и игры описана в «Законах» Платона. «Боги, говорится там, из сострадания к человеческому роду, на гóре рожденному, в отдохновение от забот установили благодарственные празднества, дав людям для этого муз и Аполлона, предводителя муз, и Диониса, дабы и они участвовали в этих празднествах и через это божественное праздничное единение неизменно вновь восстанавливался необходимый людям порядок вещей».

Сегодня мы празднуем день рождения Григория Кружкова — одного из наших любимых авторов! Благодаря его переводам мы с вами можем отправиться в захватывающее путешествие по восьми векам зарубежной поэзии. А если взять с собой на борт «Записки переводчика-рецидивиста», можно узнать, как и когда на карте литературных сокровищ появился каждый из островов поэтического архипелага Григория Кружкова, открыть многие тайны мастерства толмачей, а еще взглянуть на их ремесло тринадцатью разными способами — делимся некоторыми из них!

​​Ошибка Эразма Затаив дыхание, Пандора открыла… Нет, не из ящика вылетели и разлетелись по миру заботы, болезни и несчастья, а из пифоса — большого сосуда для хранения продуктов. В таком же пифосе, например, ночевал нищий мудрец Диоген, а днем зажигал фонарь и выходил на поиски человека. Как же пифос стал ящиком? Всё произошло в XVI веке, когда Эразм Роттердамский готовил к печати большой сборник греческих и латинских пословиц Adagia с комментариями (последнее прижизненное издание включало 4151 пословицу!) и по оплошности прочитал «пифос» как «пиксис» (по-гречески — «ящик»). Потом эту ошибку перевода закрепили известные художники XVIII–XIX веков (например, Данте Габриэль Россетти, Джон Уильям Уотерхаус), изображавшие Пандору именно с ящиком. Ничего удивительного: Эразм совсем не знал отдыха. Как замечает Йохан Хёйзинга, «за восемь месяцев он делал работу, на которую нужно было бы потратить шесть лет», потому читал «не иначе как tumultuarie [второпях], то то, то это у разных авторов». «Не издавай столь поспешно, — предостерегал Эразма его друг Томас Мор. — Ведь они [завистники и недоброжелатели] только и ждут, чтобы поймать тебя на неточностях». Все мы люди, все мы несовершенны, даже Эразм. И этот пример как нельзя лучше иллюстрирует подход Хёйзинги: его книга — не восторженный панегирик, а исследование сложной личности роттердамца, который показан как живой человек со своими слабостями и недостатками: «В этой безоглядности и поспешности, с которой работает Эразм, также сказывается одно из неразрешимых противоречий его натуры. Он хочет быть осторожным и осмотрительным — ему приходится быть напористым и небрежным. Душа требует первого из двух, но дух подхлестывает его, и слова без передышки вырываются из-под его пера до того, как он успеет все хорошенько продумать». Кто знает, быть может, крылатое выражение «открыть ящик Пандоры» дошло до нас благодаря ошибке Эразма: вышли из обихода античные пифосы, мог кануть в Лету и пифос Пандоры.

​​Перевести игру слов «А не слишком ли это вольный перевод?! Какая-то дерзкая отсебятина!» Такие отзывы могут получить даже признанные мастера перевода. Скажем, читатель в спешке заглянул в исходник, заметил знакомое слово и, не найдя его в переводе, требует вернуть пропажу. А если в этом самом фрагменте автор шутит? Конечно, можно перевести слово в слово, дать сноску «непереводимая игра слов» и расписать, в чем заключается смысловая эквилибристика. Но засмеется ли тогда читатель, как того хотел автор? Едва ли. Потому сноска «непереводимая игра слов» — плохое решение, отмечает Нора Галь в книге «Слово живое и мертвое». «Это — расписка переводчика в собственном бессилии. Конечно, порой ты и впрямь бессилен перед какой-то уж очень головоломной задачей. Тогда вернее совсем пожертвовать игрою слов здесь и, может быть, взамен сыграть в другом месте, где у автора ничего такого и нет, а переводчику что-то придумалось. Но чем меньше потерь, тем, понятно, лучше, и отступать без боя стыдно». Другой мастер перевода Лилианна Лунгина называла такой принцип «коэффициентом игры» и на семинарах для молодых переводчиков учила сохранять этот показатель. Это «грубо говоря, количество каламбуров на страницу. Нет аналогий какой-то словесной шутке, французской идиоме, значит, найди возможность пошутить в другом месте», — вспоминает одна из «семинаристок», автор книги «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» Наталья Мавлевич. Но бывают особые случаи. В «Голубчике» Эмиля Ажара (или Ромена Гари — одного из главных шутников, хамелеонов, протеев французской литературы) «не посчитаешь, “сколько раз” [на одной странице встречается каламбур], весь роман — сплошная игра на разных уровнях. Коэффициент приближается к 100 %» — признается Наталья Мавлевич. «Вот такая, например, фраза — целое ожерелье из сросшихся каламбуров: “Нарастало всеобщее нервное истощение, духовное оскотение и бессердечная недостаточность последних предметов необходимости”. <…> Так вот, если сравнивать отдельные абзацы перевода с оригиналом, то иной раз может показаться, что игра возникла на пустом месте — ничего похожего у автора тут нет. Зато было и будет по соседству». Это и есть «переводимая», а главное, переведенная мастером игра слов.

Скажите честно, вы князь или граф? Кто гордо смотрит на нас с парадного портрета в Эрмитаже — князь N или граф N? Кажется, это совсем незначительная деталь: ведь всё это приближенные императорского двора, дворянство. Однако в XVIII веке между княжеским и графским титулом была колоссальная разница. Как отмечает Юрий Лотман в книге «Беседы о русской культуре», в то время пестрый круг русской знати состоял не только из представителей старинных боярских родов, но и тех, кто, «по определению Пушкина, “торговал блинами” (А. Меншиков) и “пел с придворными дьячками” (А. Разумовский)». «Новая знать происходила из людей случайных и даже темных. Надо было дать ей место среди знати традиционной». Чтобы решить этот вопрос, Петр ввел в России «прежде отсутствовавшие в ней европейские титулы». Так и появилось звание графа. Интересно, что первоначально этот титул именовался «граф Священной Римской Империи»: традиционного графства в России не было, и звание приходилось получать от императора этой далекой державы. «При Петре все новое было в моде — и графство ценилось выше княжеского титула». Позже звание князя получило «дополнительный блеск подлинности в связи с возродившимся интересом к традициям допетровской Руси». Впрочем, замечает Лотман, к концу XVIII века сложилось и «новое княжество». «Связи его с подлинными русскими княжескими родами отсутствовали или были фиктивными. Так, например, Орловы — типичные выскочки Екатерининской эпохи — создали своему роду фиктивную родословную».

Перевыразить по-русски «Ты в порядке?!» — случилось ли землетрясение, произошла ли страшная авария, а может, у героя книги или фильма просто с утра плохое настроение — именно этот вопрос ему задают в зарубежных книгах и фильмах, если английское Are you OK? переводится дословно. Трагедия тут же превращается в пародию. «“Всё в порядке” пишут всюду, без разбору: и в утешение плачущему ребенку (вместо ну, ничего, ничего, успокойся, пройдет, всё обойдется), и о человеке — вместо он жив и здоров, и о машине — вместо она в исправности», — отмечала Нора Галь в книге «Слово живое и мертвое». «Так сохраняется буква подлинника, но искажается его дух, нарушается искренность речи, верность образа». Вот другой пример буквализма. «Старушка втайне чувствует себя одинокой, ей не хватает ласки, тепла. Она хочет завести собаку — и объясняет с запинкой: I want something human. Надо ли переводить дословно: “чтобы рядом было что-то человеческое”!» Такой перевод запутывает: чего же хочет старушка, не совсем понятно. «Пожалуй, и вернее, и яснее, к примеру: Хочу, чтоб рядом была живая душа…», — советует Нора Галь. Лет двести назад «переводили слишком вольно, порою просто фантазировали на тему и сюжет иностранного автора». В начале 30-х годов XX века эталоном стала подчеркнутая, буквальная точность перевода. Примерно в это же время переводчик Иван Кашкин создал переводческую школу, нацеленную на творческое пересоздание иноязычной литературы средствами своего языка. Ко второму поколению кашкинцев принадлежала и Нора Галь, стремившаяся, «как очень точно сказал еще Пушкин», перевыразить по-русски мысль и чувство, интонацию и стиль подлинника.

Друзья, у нас замечательная новость: в продажу вышло долгожданное издание книги Норы Галь «Слово живое и мертвое»! «Автор этой книжки не лингвист и отнюдь не теоретик», — писала Нора Галь, посвятившая жизнь Слову. Как переводчик она воссоздала на русском тексты более семидесяти англоязычных и франкоязычных писателей, как редактор подготовила к печати множество чужих переводов. Ее заметки, собранные за долгие годы наблюдений за живой устной и письменной речью, стали основой книги, в которой Нора Галь щедро делится с читателями своим богатейшим опытом. Разбирая ошибки переводчиков и авторов, она объясняла, как истерзанный канцеляритом или задушенный штампами текст превращать в живой и человеческий. Статьи Р. Облонской и Э. Кузьминой, вошедшие в наше издание, показывают, насколько сама Нора Галь была требовательна к своим текстам. В каждое прижизненное переиздание «Слова» она вносила изменения, дополняя и улучшая книгу. Завершает издание раздел со статьями, рецензиями, стихотворениями и перепиской автора с читателями — людьми самых разных возрастов и профессий: «вчерашней школьницей и заслуженным профессором-медиком, геологом, инженером-строителем, пенсионером и горняком», чьи отзывы о книге так ценила Нора Галь.

Всё суета сует Среди нидерландских натюрмортов XVII века, на которых, по словам Йохана Хёйзинги, «каждый предмет помимо своего естественного имеет еще и символическое значение», особенно выделяются философско-нравоучительные натюрморты vanitas (от лат. «суета»). Этот термин восходит к Веткому Завету (Еккл. 1:2): Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — всё суета! (лат. Vanitas vanitatum, dixit Ecclesiastes, vanitas vanitatum et omnia vanitas). Художник Эдваарт (Эверт) Колье на аллегорическом натюрморте запечатлел именно это библейское изречение в сокращенном варианте. О чем же должны были напоминать предметы с натюрмортов vanitas? Трубка и пепел — о бренности всего земного. Песочные или механические часы — о быстротечности времени. Череп — о смерти. Игральные кости, карты или шахматы — о превратности бытия (впрочем, шахматы — это еще и символ любви). Корона, скипетр и держава — о непостоянстве земного господства, которому противопоставлен небесный мировой порядок.

Страшный «сон» Тэффи Любимица публики, собиравшая огромные залы, Тэффи испытывала «невыносимое отвращение» к выступлениям, всегда с неохотой соглашалась участвовать в авторских вечерах, надеясь, что мероприятие не состоится или что к назначенному дню все уже забудут, что ее звали. Но порой истории приглашений и выступлений принимали неожиданный оборот. Об одном таком случае, напоминающем ночной кошмар, она рассказала в своих «Воспоминаниях». Согласившись участвовать в диспуте о кинематографе, как всегда утешая себя, что «срок назначается очень отдаленный» —  «только через полтора месяца», Тэффи решила не волноваться раньше времени и благополучно обо всем забыла: «Время шло. Никто меня не беспокоил, никто ничего не напоминал, и я ни о чем не вспоминала». Через полтора месяца, в один «скучный, пустой вечер», писательница отправилась в Литейный театр, проверить, как идут ее пьесы.

Было уже часов десять, и спектакль, очевидно, давно уже начался. У меня вход был свободный, и я прошла в конец зала и разыскала пустое место. Народу было много, но… что это за пьеса? И почему зал освещен? Смотрю — на сцене стол, покрытый зеленым сукном. За столом сидят… Посредине Мейерхольд — его сразу узнала. Арабажин стоит и что-то говорит… Вот Волынский… В конце стола какой-то молодой человек… Мейерхольд, сощурившись, всмотрелся в меня, видимо, узнал, подозвал знаком молодого человека (какая знакомая у него физиономия!) и сказал что-то, указывая на меня… Молодой человек кивнул головой и направился к выходу за кулисы. Что все это может значить? Верно, просто хочет из любезности предложить пересесть поближе… Но что они тут делают? Между тем молодой человек вошел в боковую дверь и уверенно пробирался ко мне. Подошел. — Вы желаете сейчас говорить или после перерыва? — спросил он. — Я… я не желаю сейчас… Я не понимаю… — залепетала я в полном недоумении. — Значит, после перерыва, — деловито сказал молодой человек. — Во всяком случае, мне сказано просить вас подняться на сцену и занять место за столом. Я провожу вас. — Нет… нет… я сама. Господи! Что же это! Он удивленно вскинул бровь и ушел. И тут разобрала я долетавшие со сцены слова: — «Великий немой»… — Роль кинематографа… — Искусство или не искусство… И что-то забрезжило в моей голове, что-то стало принимать еще неясные, но явно неприятные формы… Я тихо поднялась и пробралась к выходу. А у выхода увидела огромный плакат: «Диспут о кинематографе». И среди участвующих отчетливо и ясно свое собственное имя… Прибежав домой, я велела перепуганной моим страхом горничной закрыть на цепочку дверь и никому не отворять, сняла телефонную трубку, легла в постель и засунула голову под подушку. <...> Как хорошо, что все на свете кончается.

​​Понять дух Средневековья «Чтобы понять дух Средневековья как единство и целостность, нужно изучать основные формы средневекового мышления не только по его представлениям о вере и по более высоким воззрениям, но в равной степени <…> по обычной повседневной деятельности». Одной из форм «кристаллизации мысли» в эту эпоху, как пишет Йохан Хёйзинга в книге «Осень Средневековья», был девиз — личное правило или жизненное наставление, которое запечатлевали на предметах гардероба и оружии. По настроению девизы были «большей частью охранительного характера, как и пословицы. Это надежда, порой включающая нечто невысказанное, что вносит элемент тайны». Вот несколько примеров таких девизов: «Tost ou tard vienne» [«Рано или поздно — да сбудется»]; «Va oultre» [«Стремись вперед!»]; «Autre fois mieulx» [«В другой раз — лучше»]. Гораздо большее число девизов имело отношение к любви: «Aultre naray» [«Другую — никогда»]; «Vostre plaisir» [«Ваша услада»]; «Souvienne vous» [«Вас помню»]; Изречения на кольцах носят более интимный характер: «Mon cuer avez» [«Моим сердцем владеете»]; «Je le désire» [«Сего желаю»]; «Pour tousjours» [«Навечно»]. 🔻Леонардо да Винчи. Эмблема. Оборот портрета Джиневры де Бенчи. Ок. 1474/1478

Мне никто не объяснил, почему бабочки летят на свет — бабочки и весь этот зеленоватый балет, который пляшет возле лампы летом, все эти длинные танцовщицы. Я открываю окно во всю ширь, чтобы они хоть случайно вылетели, я тушу лампу... Я жду пять минут — уже как будто нет их в комнате... Куда там! Зажигаю лампу, и опять вокруг лампы хоровод сильфид, равномерно приподнимающийся и опускающийся, точно они соединены невидимым обручем, — иногда постукивающий по стеклу абажура... Почему это так? Что этот свет для них? Юрий Олеша «Ни дня без строчки» #метафора_дня

Человек Соловков В августе 1932 года «ударник Белбалтлага» Дмитрий Сергеевич Лихачёв, осужденный по делу Космической академии наук (1928) на пять лет лагерей, досрочно вышел на свободу. Всю жизнь в записных книжках Лихачёв отмечал для себя это время и осмыслял свой лагерный опыт. Эти записи стали основой его воспоминаний о Соловках. Несмотря на болезни и изнуряющие лагерные работы, в том числе временно исполняющим должность лошади, Лихачёв старался помочь тем, кому было еще хуже. Будучи сотрудником Криминологического кабинета, он организовывал трудовую колонию для беспризорных подростков — разыскивал их по острову, спасая от смерти, вел записи их рассказов: «Мне было так жалко этих “вшивок”, что я ходил как пьяный — пьяный от сострадания. Это было уже во мне не чувство, а что-то вроде болезни. И я так благодарен судьбе, что через полгода смог некоторым из них помочь». В одну из страшных ночей, когда Лихачёва могли расстрелять, в его создании произошел переворот: «Я понял следующее: каждый день — подарок Бога. Мне нужно жить насущным днем, быть довольным тем, что я живу еще лишний день. И быть благодарным за каждый день». В заключении будущий ученый сумел выработать в себе жизненную наблюдательность и даже смог незаметно вести научную работу. Он изучал обычай воровской игры в карты и напечатал на эту тему в лагерном журнале «Соловецкие острова» свою первую научную работу. Всегда внимательный к каждому человеку на своем пути, выйдя на свободу, Лихачёв о многих из них сохранил воспоминания, которые так и назвал — «Люди Соловков».

Вот и завершилась Большая летняя распродажа в Светловке! Друзья, спасибо вам за эти два чудесных дня, за удивительно теплые встречи с нашими авторами! Делимся фотографиями и надеемся вскоре снова увидеться!