Лютый мертвый литературовед

С точки зрения структуры волшебной сказки, "Обломов" — это роман, где Василиса Прекрасная (и Премудрая) вышла замуж даже не за Кащея, не за Дракона (Ольга была очень умная женщина), а за Серого Волка. Потому что у Серого Волка были трудолюбие и мозги (и он был такой же задрюченный отличник-достигатор).

Папрашу! Почему у Вэней пентакли, когда они жезлы?

А чо, а чо я вам в клубе принесла! https://youtu.be/hs5GXVkkihA?si=Jgm1NbC-AkfbF8pZ За качество записи понять и простить. Ульяна Лопаткина в партии Мехменэ-Бану, этот тот Париж, который стоит всех месс этого мира. Я видела в этой партии Терёшкину и это очень большое счастье. Мехменэ-Терешкина куда более человечная. В первую очередь та Мехменэ — благороднейший и достойнейший человек, женщина, которая работает царицей. Женщина очень больших страстей и человек, которого с аппетитом сожрало глубочайшее личное несчастье: отдать красоту за жизнь любимой сестры оказалось намного проще, чем видеть чужое счастье и чужую взаимную любовь. Да, она женщина-коза, но нельзя не сочувствовать этой козе, ибо вот так был пойман и совращён лучший. Искушение Мехменэ-бану отлично показало, кто она на самом деле есть. Мехменэ-Терешкина человек, в котором есть, что есть и потом годами доедать.И у Терешкиной Мехменэ-бану ломается и об своё уродство, и об чужие любовь и счастье, и об то, что награды за своей правильный выбор и хорошее поведение в этой жизни нет и не может быть. Мехменэ-Лопаткина гораздо страшнее. Когда она выходит и начинает танец, ты не видишь прекраснейшую и первейшую балерину конца двадцатого-начала двадцать первого века, не видишь её ослепительную, алмазную красоту. Ты видишь Власть. И эта Власть страшна, как Ад и Погибель. Там от человека только шкурка, все остальное почти сожрано и перемолото. У этой Мехменэ-бану умирает не просто любимая сестра — остатки её человечности, умирает её душа. Чародей не сделал её уродливой, он лишь показал граду и миру лицо правительницы без вуали красоты и прочего фотошопа. Власть и деньги, которые она предлагает Чародею, дело наживное, и они оба это прекрасно знают. Здесь Мехменэ-бану прожевали каменными челюстями, и её конфликт, по сути, в том, что для такого уровня власти все окружающие становятся объектами, которых он подчиняет своей воле, а если они сопротивляются, то ломают и уничтожают. Это история о том, как человек в несчастье становится тираном, и оказывается заперт в адском склере одиночества, которое построил своими же руками. А ведь чтобы разрушить склеп, надо было всего лишь увидеть в другом живого человека и уважить чужой выбор.

Наше серебряновечное всё АА Блок в пять лет написал вот такое стихотворение: Жил на свете котик милый, Постоянно был унылый, – Отчего – никто не знал, Котя это не сказал.

Попрошу: на четыре и все строго по делу! (По войне и миру на все шесть).

Есть, однако, значительная разница, когда фразу: "Из кустов раздавался отборный мат" произносят: 1) Касательно ОЭ-фандома; 2) Касательно кустодиев из Вахи; 3) Касательно обычных дворовых кустов.

А помните я рассказывала вам о тесте на определение уровня гендерной долбанины? Мысленно поменяйте героине пол на мужской и посмотрите, не затрещит ли история. Возьмём, допустим, "Лёгкое дыхание" Бунина. Жил-был популярный гимназист Олежа Мещерский. Олежа был популярен и очень влюбчив, ему даже директор гимназии делал замечания о слишком вольном поведении. Олежа его оборжал. Потом Олежу застрелила женщина-казачка из условного Екатеринодара (да, я в курсе, что это звучит всрато) за то, что он её, взрослую бабу тридцати лет сначала соблазнил, а потом сказал, ссорян, ошибка, ты мне не нравишься. Во время расследования выяснилось, что перед выпускным классом Олежу соблазнила, когда родителей не было дома, мамина подруга, адвокатша и депутатка Госдумы. Олеже, в общем, не понравилось это растление малолетних, о чём он у себя в дневнике и написал, что ему было отвратительно и гадко. Крыша у пацана ехала, его дружочек вспоминал, как однажды они гуляли по парку, и Олежа сказал, что у настоящего мужика должна быть красивая фигура и ненапряжный нрав. Вот этот ненапряжный нрав и умение быть на расслабоне у него есть. ... Не кажется ли читателю, что это очень большой уровень ебанины и что Олеже надо было дойти до психиатра ещё позавчера?

https://youtu.be/qpIHdONcXFQ?si=PZYrby6aPOw40AHc Господи, какая ржака, какая чудовищная ржака!

https://philol-journal.sfedu.ru/index.php/sfuphilol/ru/article/view/1808/1630 А вот здесь интересная статья Райковой. О традиции так называемых смертных колыбельных я и забыла.

Вообще, счас будет выпадание из шкафа: для написания этой работы я не стеснялась гонять нейросеть в качестве поисковика и головы, об которую я думаю. Я, знаете ли, решила проверить, может ли она заменить мясокостного хумана вроде меня. Что здесь скажешь: ЛЛМ-ка — дура, постоянно повторяется, врёт, переливает из пустого в порожнее, выдаёт ссылки на несуществующие научные работы, за ней буквально приходится проверять каждое слово. Это электронная скотина и над ней надо стоять с кнутом и пиздить за нейросинтаксис и цифровой склероз. Несколько раз меня чуть не довели до падения и вызова Аццкого Сцотоны с рогами и копытами. Особенно, когда этот электронный скатын попытался подсунуть мне несуществующую монографию моей бывшей рецензентам и обозвал Вольфа Шмида Владимиром. Под конец я шипела и называла чат Гопоты порождением Скайнета. Вывод: это секретарь, причём секретарь, который очень не любит работать, а уж никак не угроза. Это машина, машина — дура, чтобы нормально ехать, ей нужен водитель с мозгом. Как работает художественный текст как текст она понимает плохо, в какой-то момент я сама начала объяснять ей на пальцах. Так что нет, я без работы и без читателей не останусь. Но нейросеточка — это инструмент, владение им — это конкурентное преимущество. Иметь его в своём арсенале очень и очень полезно. Вот Claude поумнее, он вообще очень хороший и исполнительный котик. Им я вычитывала финальный файл в два приёма.

https://ficbook.net/readfic/01a06b80-c32e-72c8-97bb-704f8ca2634c На фикбуке, версия причёсанная.

Никто не принимает решения «довести ребёнка до безумия», но никто и не останавливается, чтобы спросить, что с девочкой вообще происходит и почему она такая заторможенная. В итоге Чехов заставляет читателя удерживать две мысли одновременно: убийство совершено и непоправимо, но, простите, а ответственность была чья, кто вовсю пользовался чужим бесправием, Варька отвечала за хозяйского ребенка, но а за её здоровье и благополучие кто отвечал? Именно это двойное видение и составляет этическую сложность рассказа. Чем больше мы понимаем обстоятельства, тем меньше имеем права на простое объяснение; но чем яснее видим обстоятельства, тем труднее ограничиться одним осуждением Варьки. Парадоксальным образом мы приходим к выводу, что элементарное желание сна, на которое имеет право каждый человек, в жестокой системе, построенной на огромном объёме бесплатного труда, бесправии, социальном неравенстве и эксплуатации воплощается не просто дорого, а непоправимо и чудовищно дорого. Есть ещё один исторический вопрос, который естественно возникает после финала: что произошло с Варькой после того, как Чехов поставил последнюю точку? Здесь нельзя додумывать за Чехова, который намеренно заканчивает текст за несколько часов до развязки катастрофы. Однако мы можем попытаться пофантазировать. Уголовное законодательство Российской империи различало ответственность несовершеннолетних и учитывало возраст и способность действовать «с разумением»; для детей и подростков наказания были существенно мягче, чем для взрослых. Поэтому тринадцатилетнюю Варьку нельзя автоматически представлять как взрослого преступника, которого просто отправили бы в обычную тюрьму, на каторгу или на виселицу. Точный исход дела зависел бы от обстоятельств, прежде всего от оценки её возраста и психического состояния. Могли ли хозяева убить Варьку? Теоретически могли, но практически в государстве с развитой бюрократией это было сделать уже намного труднее, чем в начале девятнадцатого века. Скорее всего, дело попало бы в руки полиции и здесь всё зависело от того, насколько в себе проснулась бы Варька. Исторический комментарий возвращает нас к главному этическому вопросу рассказа: кто отвечает за ребёнка, если ситуация, в которой находится Варька, бытовая и законодательная рамка всецело созданы взрослыми? Мне кажется, самый главный вывод, который стоит здесь из чеховского рассказа состоит в том, катастрофа и большая трагедия, как всегда у Антона Павловича, начинаются очень незаметно, что называется, мало по маслу, задолго до убийства — в тот момент, когда совершенно обычным считается повесить на тринадцатилетнюю девочку ответственность взрослого и результат требовать от неё как от взрослого, дееспособного, всецело отвечающего за себя, образцово вменяемого человека, который никогда не устаёт. Даже не человека. Андроида. В общем-то, «Спать хочется» ещё и рассказ о том, что каковы цветочки — таковы и ягодки. Хочешь ты того или нет, на кусте волчец ягоды не вырастет черника. И если ты проявляешь бесчеловечность к тому, кто на тебя работает, рано или поздно он рассчитается с тобой, или с тем, до кого сможет дотянуться, той же монетой, ровно по той причине, что ты сам научил человека так поступать с собой, в выстроенной тобой системе отношений он иначе не умеет. 2200 2460 4572 6497 Я закончила! Господи, я закончила

Хозяин не обязан был отчитываться перед полицией о том, сколько часов работала его няня, сколько раз он её ударил и когда ей разрешили спать. Частный дом оставался пространством, куда трудовое законодательство проникало гораздо слабее, поскольку чисто викторианское разделение на публичную и домашнюю сферу (да, даже в доме сапожника) никуда не делось. В этом месте исторический контекст становится особенно важным для рассказа. Возраст Варьки поэтому не выглядит неправдоподобным. Девочки-подростки действительно могли поступать в услужение и работать няньками или одновременно выполнять несколько видов домашней работы. Страшно здесь не то, что Чехов придумал невероятную ситуацию, а то, что он помещает катастрофу в обычный для своего времени быт. И здесь у читателя, и особенно читателя юного возникает ещё один вопрос: как Варька вообще оказалась в этом доме и почему не может просто уйти? Потому что служанка без рекомендаций, да ещё несовершеннолетняя, да ещё без родственников и дружеских связей в городе, без умения читать и писать — это первая жертва бандитов или первая кандидатка в бордель. Чехов почти демонстративно лишает Варьку фигуры взрослого человека, который мог бы выступить на её стороне. Варька вообще не рассчитывает на то, что кто-нибудь придёт её забрать, не думает о том, что можно пожаловаться матери на несправедливость и грубость. В её сознании хозяева существуют как непосредственная власть и данность. Для художественного смысла это даже важнее, чем точное семейное положение героини. Варьке не к кому обратиться с простой просьбой: «Найдите мне другое место». У неё нет взрослого посредника между собой и хозяевами, нет собственного заработка или имущества, нет положения, позволяющего торговаться с нанимателем. Она зависит от места настолько сильно, что терпит то, чего ребёнок в нормальной ситуации терпеть не должен. Вопрос «почему она просто не ушла?» предполагает у Варьки свободу выбора, которой у неё фактически нет. Уйти означает лишиться заработка и, возможно, средств к существованию. Социальная защита в Российской Империи считай, что отсутствует, а та, что появится в двадцатом веке через много лет будет куплена ценой чудовищно большой крови и создана женщинами, которым пришлось решать массовую проблему детей-сирот. Найти другое место самостоятельно тринадцатилетний ребёнок тоже не может так, как взрослый работник, у которого, не устану это повторять, есть не только рекомендация, но и хоть какая-то развитая горизонтальная сеть взаимной поддержки. Чехов не проговаривает всё это в виде социальной справки, но именно поэтому каждая попытка Варьки удержаться за место у сапожника выглядит такой отчаянной. Отсюда становится яснее и распределение ответственности в рассказе. Младенец полностью зависит от взрослых. Варька полностью зависит от взрослых. Но заботу о младенце взрослые передают Варьке, тогда как заботу о самой Варьке не берёт на себя никто, потому что, та-дам, ей по причине полной оторванности от привычной среды и типичной человеческой атомизации, очень характерной для первых волн урбанизации, попросту некуда пойти и девочка всё стерпит. Это не позволяет заменить один простой приговор другим и сказать: «На самом деле виноваты хозяева, а Варька ни при чём». Чехов устроил ситуацию сложнее. Ответственность взрослых (которые, судя по, мгм, оформлению обстановки и повелению скорее всего сами бывшие крестьяне или горожане во втором поколении, перетащившие в город усвоенные в деревне или от родителей нормы) заключается в том, что они создали условия, в которых один ребёнок был поставлен отвечать за жизнь другого беспомощного ребёнка. По этой причине жестокость хозяев так страшна в своей обыденности, и полной, полнейшей неосмысленности. Они не замышляют преступления и, вероятно, не представляют, к чему приведёт их обращение с Варькой. Для них она просто девочка-прислуга, которая должна выполнять работу, потому что таких вот нянек в большом и среднем городе как грязи.

Заботу о ребёнке взрослые поручили другому ребёнку, буквально воплотив пословицу: «Сначала няньку, потом ляльку». Варька должна обеспечить младенцу уход, то есть он, еду и безопасность, хотя никто не обеспечивает ей самой ничего этого. Возникает страшный перекос: взрослые перекладывают на ребёнка ответственность взрослого, не передавая ему ни соответствующих возможностей, ни права распоряжаться собственной жизнью. Это особенно заметно в устройстве семьи сапожника. Мать ребёнка не исчезает из рассказа: она появляется, кормит младенца и уходит. Всё остальное изо дня в день делает Варька, которая попросту не успевает восстанавливаться. И Чехова интересует не только отдельная трагедия, но и мир, в котором она стала возможной. «Спать хочется» — это не только рассказ о виноватой и одновременно пострадавшей убийце, не только история о том, как один ребёнок дошел до изменённого состояния сознания и убил другого ребёнка, это ещё и история жесточайшей эксплуатации. Именно поэтому рассказ не сводится к истории о преступлении: за поступком Варьки проступает устройство повседневной жизни, воспринимающее детский труд и бесправие как норму. Как говорили поляки той эпохи: «У детей, как у рыб, голоса нет». Для современного читателя положение Варьки требует пояснения. Сегодня тринадцатилетний ребёнок, постоянно работающий по дому, воспринимается как очевидное нарушение нормы. Больше того, в наших глазах детский труд именно как оплачиваемая работа — это признак очень, очень большого неблагополучия государства и крайней бедности семьи этого ребёнка. Однако, как я уже говорила, во времена Чехова отношение к детскому труду, особенно к труду детей из низших сословий, серьёзно отличалось от привычных нам норм. Рассказ опубликован в 1888 году — уже после появления первых законов, ограничивавших детский труд. В 1882 году государство установило ограничения для малолетних, работавших на фабриках, заводах и мануфактурах: запрещалась работа детей младше двенадцати лет, для подростков устанавливались ограничения рабочего времени и ночного труда, предусматривались и меры, связанные с обучением. Естественно, нормы законодательные, да ещё при отсутствии зубастых профсоюзов, регулярно нарушались, ибо нет преступления, на которое капиталист не пошёл бы ради пятипроцентной прибыли (особенно капиталист дикий), однако здесь важно то, что государство заметило, зафиксировало и проговорили проблему. Как мы знаем из текста, Варька не была фабричной работницей, а домашней прислугой. Фабричное законодательство на неё непосредственно не распространялось. Это существенно: первые меры по защите детей уже существовали, но они не охватывали всех форм труда. Домашняя прислуга находилась в особом положении, здесь всё зависело от доброй воли хозяев, и чем беднее/неблагополучнее были сами хозяева, тем хуже они относились к своим домашним работникам, которых часто не только притесняли, но и регулярно обворовывали. В пореформенной России в города в поисках заработка приезжало множество крестьянских девушек, в том числе совсем молодых, часто они не имели никакого образования и не знали, как себя защитить. На работу устраивались через знакомых, рекомендации, объявления и другие каналы найма; при этом единых и регламентированных правил, которые подробно определяли бы обязанности хозяина и работника, практически не существовало. Например, В. А. Веременко пишет, что труд женской домашней прислуги оставался слабо урегулированным: не было надёжных гарантий относительно условий работы, увольнения и других обстоятельств службы. Это не означает, что прислуга была совершенно «невидимой» для государства. В городах существовал полицейский контроль за проживающими: людей фиксировали в системе паспортного и регистрационного учёта, а сведения о жильцах попадали в домовые документы. К концу девятнадцатого века Российская Империя представляла собой государство с развитым документооборотом и разработанной бюрократической системой. Но это был прежде всего контроль за населением, а не надзор за условиями труда.

9. Этическая перспектива и исторический комментарий На последнем уровне анализа стоит задать вопрос: как рассказ предлагает нам оценивать произошедшее? С формальной точки зрения всё очевидно: Варька убивает младенца. Но Чехов не строит рассказ как историю о преступнице, которую читателю предлагается осудить, меньше всего Чехова интересует чтение морали читателю и дидактизм в духе Льва Толстого, вот тот самый, с задранным старческим пальцем. Уже сама первая фраза называет Варьку не просто нянькой, а «девочкой лет тринадцати». Это уточнение оказывается принципиальным: перед нами не взрослая женщина, сознательно принявшая на себя ответственность за ребёнка, а ребёнок, которому поручили заботу о другом ребёнке скорее всего после того, как её поставили перед фактом. И в общем-то, если отбросить лишние экивоки и кружева, то «Спать хочется» — это очень страшная история о том, как один ребёнок убил другого ребёнка Чехов не даёт читателю отделаться простым осуждением Варьки: слишком много в рассказе показано такого, что заставляет спросить не только «что она сделала?», но и «как получилось, что тринадцатилетняя девочка-сирота дошла до такого?». Это не отменяет ответственности Варьки за совершённое, убийство остаётся убийством, но заставляет рассматривать её поступок внутри всей ситуации, которая к нему привела, и внутри той системы отношений власти, к которой она принадлежит. Разумеется, очень важно различать объяснение и оправдание. Истощение, бессонница, непосильная работа, побои и полная зависимость от хозяев объясняют, как Варька дошла до катастрофы, но не делают убийство нравственно допустимым. Варьке тринадцать лет, она не может вот так просто взять и уйти со службы по причине своей социальной изоляции и полнейшей незащищённости, и уж тем более не может отказаться от распоряжений или защитить себя от жестокого обращения хозяев. Младенец тоже беспомощен, плач — это его способ общаться с миром. По сути, двое детей оказываются в ловушке отношений, которые они не создавали и не способны изменить. Особенно важно, что хозяева не выглядят инфернальными злодеями и свинолюбами. Они ну…обычные, заурядные настолько, насколько это вообще можно вообразить. Они не собираются доводить Варьку до преступления: их жестокость почти целиком состоит в привычке считать её труд чем-то само собой разумеющимся. Для них нормально, что тринадцатилетняя девочка ночью качает младенца, а днём выполняет многочисленные хозяйственные работы. Чехов показывает не исключительный случай, а порядок жизни, в котором никто не думает, что ребенок не может работать столько же, сколько взрослый, не может нести такую же ответственность и выдавать такой же качественный результат. Как мы помним автобиографическую трилогию Горького, «в люди», то есть на работу прислугой или в лавку шли с одиннадцати-тринадцати лет, детский труд был обыденной частью жизни Российской Империи, мальчиков и девочек, только вчера, считай, приехавших из деревни, почти никто не считал за людей. Отношение к прислуге что в богатых домах, что в домах лавочников и ремесленников было в первую очередь функциональным как раз по причине дешевизны неквалифицированного домашнего труда. Обратите внимание, Варька отчаянно держится за место, при этом не думает никому жаловаться, что косвенно подтверждает то, что её мать умерла: девочка явно одинока, у неё нет ни одного взрослого, способного её защитить и она крайне не хочет оказаться на улице, и покатиться вниз, таких историй на рубеже веков, но без благополучного финала в духе книжек Диккенса более чем хватало. Формально хозяева несут ответственность не только за Варьку, но и за младенца. Дорожат они ребёнком сколько-нибудь? Здесь важно сделать оговорку: отношение к жизни детей, да ещё в мещанской, явно не особо благополучной среде отличалось от сегодняшнего. Наши дети чудовищно дорого нам стоят, но во времена Чехова ребёнок — это неизбежное следствие супружеской жизни. Детей было очень много, рождаемость — очень высокой, детская жизнь и особенно жизнь младенца не стоила почти ничего.

https://youtu.be/SJVmeJaS44s?si=Q63nUGOhSnNuxNS_ Отличная Минерва, отличные дети, очень классная картинка. Снейпа потерплю, как нагрузку в советских книжных магазинах.

безопасное место в мире, оказывается в пространстве рассказа одновременно и могилой. Жизнь, смерть и сон оказываются переплетены до неразличимости, неразделимы (напоминаю, всё ещё внутри поехавшей Варькиной головы). Отдельного внимания заслуживает калоша, которая появляется в воспоминании Варьки. Здесь предмет уже связан не просто с окружающей обстановкой, а с работой памяти и восприятия. В измученном сознании Варьки калоша многократно увеличивается и заполняет собой комнату. Обычный предмет труда превращается в воображаемое убежище: Варька мечтает засунуть в неё голову и поспать. Отдельно следует сказать о картошке. Будучи на втором курсе, в состоянии жесточайшего стресса и депривации сна автор как-то раз не только проехал свою остановку на электричке и чуть не укатил за Можайск, но и едва не отчекрыжил себе ножом палец, когда чистил картошку. А знаете, почему? Стремительно поехала координация, я даже не сразу отобразила, что пытаюсь лезвием срезать себе кожу. Сама по себе чистка картофеля — это совершенно ничем не примечательное бытовое действие, однако для Варьки, измученной бессонницей, работа с ней становится почти физическим испытанием: картошка начинает рябить в глазах, нож выпадает из рук. Здесь предметная деталь позволяет Чехову показать, насколько изменилось восприятие обыкновенной вещи человеком, доведённым до крайнего истощения, и сколько в таком состоянии вообще стоит физическая работа. Нам не сообщают отвлечённо, что Варьке тяжело работать: мы видим, что происходит с самой работой. Как мы видим, детали предметного мира характеризуют и быт, и положение семьи, и показывают степень усталости героини и работают на мотив неразрывной связи смерти и сна. Предметный, очень плотный реальный мир у Чехова противопоставлен сюрреалистическому, зыбкому пространству грёзы. Смотрите, что выходит: сначала в тексте непоправимо изменяется восприятие Варьки, а вслед и за ним ломается предметное, бытовое пространство, которое в начале рассказа казалось незыблемым. 2200 2460 4572 6497

В этот раз глава совсем коротенькая. Осталась этическая перспектива и исторический комментарий. 8. Предметный мир Эпиграфом к этой главе следовало бы поставить высказывание вроде: «Чехов всегда ненавидел декадентов». Кроме шуток, Чехов крайне скептически относился к художественным поискам декадентов и символистов, а кроме того, крайне не любил, когда на ту или иную деталь вещного мира навешивают сто пятьсот символических значений, довольно часто никак с предметом не связанных. В своих рассказах он во многом идёт от противного. Да, у него есть большие образы-символы, как, например, в новаторской повести «Степь», однако обычно Чехов работает с предметным миром и деталями в рамках «прозы жизни» реалистической традиции. В этом плане предметный мир рассказа «Спать хочется» устроен довольно необычно. Чехов не описывает комнату целиком и не даёт подробного интерьера и портрета дома по той простой причине, что это попросту не нужно: перед нами не готический роман, где жилище, как правило, становится одним из главных героев, а маленький рассказ, в котором общая картина складывается из отдельных частей. Вместо этого вещи появляются по мере действия: пелёнки, панталоны, колыбель, вот это всё. А теперь вспомните многокилометровые, кучерявые описания дверей и юбок в прозе Бальзака, вспомните душные и монструозные описания в духе, прости Господи, натуральной школы. Эволюция художественной детали идёт весь девятнадцатый век, и, пожалуй, у Чехова она достигает такой сияющей простоты, уместности и лёгкости. Например, фразы «Пахнет щами и сапожным товаром» уже достаточно, чтобы читатель понял: перед нами семья сапожника. Это вообще характерный для Чехова способ социального изображения: положение персонажа можно понять не из прямой авторской характеристики, а из того, как устроена его повседневность. Сапожные инструменты оказываются рядом с детскими вещами — и эта скученность уже говорит о положении и финансовых возможностях семьи. Перед нами действительно тесное пространство, небольшое хозяйство, где Варька единственная служанка. (Для протокола: согласно семейной легенде, которую теперь нельзя подтвердить или опровергнуть, у тётки прабабушки автора до революции работало пять человек прислуги, и это считалось не особо высоким уровнем; труд домовых слуг в Российской Империи стоил очень дёшево.) Варьке тринадцать лет, и она одновременно выполняет работу няньки и служанки, и, понятное дело, получает намного меньше взрослой женщины. Для понимания изображённого быта это важная деталь: Чехов показывает бедность не прямым авторским сообщением, а через устройство повседневной жизни. И в том числе через грубость хозяина, через его поведение в быту, и бесконечные затрещину самой Варьке, которые уже вошли в привычку и даже не отслеживаются, ну потому что все делают это. Есть здесь и другая сторона предметного мира: вещи позволяют увидеть объём работы, которую выполняет Варька. Маленький самовар приходится подогревать несколько раз (кто ставил трушный, олдовый самовар на дровах, три знает, какой это квест), затем появляются калоши, картошка, которую чистят, стоя у стола. Именно здесь особенно хорошо видно отличие художественной детали от простой бытовой подробности. Бытовая подробность сообщает нам что-то о мире: например, что в доме есть лампадка. Художественная деталь начинает работать дальше: она возвращается в повествовании, связывается с действиями персонажа и постепенно приобретает дополнительный смысл. Самый очевидный пример — колыбель. Она появляется не один раз и постоянно возвращает читателя к одной и той же ситуации укачивания. Если бы я снимала экранизацию или мультфильм, то с укачивания колыбели, которое похоже на движение маятника, вот с этого тревожного полёта как бы над пропастью начиналось бы действие. К концу рассказа та же самая колыбель оказывается уже не просто предметом ухода за ребёнком: именно к ней Варька подходит перед убийством: жуткая внутритекстовая ирония состоит в том, что колыбель, которая предназначена для сна младенца, которая выступает продолженим материнской утробы, то есть по определению самое

Вот сейчас поржёте, а я нажала не туда — и бац, вижу вместо своего текста иишечный. Вот со всем этим нейросинтаксисом, и разрывами. Я чуть не родила ежа, думаю: э, когда это я стала настолько чудовищно плохо писать?! Потом до меня дошло, я убрала значок, но кирпичей отложила.