Лютый мертвый литературовед

У Бабеля есть рассказ "Соль" из цикла "Конармия". Рассказ совершенно жуткий, как и все произведения в этом цикле. Я человек очень вспыльчивый и гневливый (но хорошо дрессированный). Однажды из-за этого рассказа я очень крупно посралась в школе вплоть до рукоприкладства. Дело было так: урок литературы, мы доходим до поступка героини, которая обманула красноармейцев, что везёт маленького ребёнка, а оказалось — головку соли. До этого они отнеслись к ней по-человечески, хотя в соседнем купе красноармейцы развлекались с женщиной, то есть насиловали её. И тут доходит речь до облико морале. Мой одноклассник К., с которым мы яростно срались всю старшую школу (при этом все окружающие идиоты считали, что это влюбленность, а я просто жестоко пиздила за покушение на своё достоинство, не давала спуску и яростно орала, и да, жаловалась тоже в том числе, потому что вот сидишь ты на первой паре, решаешь контрольную, а тебя тыкают стальной линейкой в спину и говорят, что выпотрошат, а дуры-училки "ну это же он любя"), заявил, что женщина сама во всём виновата, нефиг было врать, а боялась изнасилования — надо сидеть дома, а не воровать. Тут поднимаюсь я и говорю, что ну ваще-то доблестные красноармейцы ведут себя как багдюги их девяностых, которые в тридцатиградусный мороз нам школу морозили, мы тогда в шубах сидели. Во-вторых, на месте героя я бы не человека, который лично ему ничего плохого не сделал, убила, а задумалась: насколько вообще меня бояться и не считают за разумного человека, что мне вот так врут. В-третьих, убийство остаётся убийством. В четвертых, героиня не сама дура виновата, а умная, предприимчивая и смелая, она придумала операцию, прикрытие, и вообще, хотела денег в окружающей голодухе заработать, просто ей вот так страшно не повезло. В-пятых, а чему, собственно, возмущается герой: тому, что человек хотел позаботиться о своих рисках и безопасности и сделал всё, чтобы его не изнасиловали тупые животные и скоты? (Несмотря на весь свой тогдашний трэш в голове я была очень умная девочка с очень правильными ценностями). Мои дорогие одноклассницы и одноклассники давай орать, что героиня проститутка и воровка. Я в ответ, что это вообще не причина убивать. Да и у кого она что украла? Спекулянтка — да, возможно. Но спекуляция возникает там, где есть дефицит, то есть отсутствие чего-то нужного. Вот у тебя, например, явный дефицит сочувствия и совести. К. мне в ответ, что защищать воровку и шлюху может только воровка и шлюха. От этого я взлетаю на потолок со светильниками, хватаю с соседней парты стальную линейку, которой тыкали в меня, и со всей силы выдаю по рукам и говорю, что защищать насильника и убийцу может только будущий насильник и убийца. Ещё хоть слово вякнешь — руки и ноги переломаю. Наша учительница в ахере. Звенит звонок. Меня вызывают в директору. Меня пытаются воспитывать. Мне в очередной божий раз объясняют, что мальчик же сильнее, так нельзя, постыдись, умнее было бы промолчать или ответить словесно. А я всё ещё злая, как сто чертей и даже ещё больше. И тут я вижу на столе директора пресс-папье в виде двуглавого орла. Я спрашиваю директора: — О.В. вот если бы вашу маму, сестру, дочь и жену так оскорбили, вы вы что сделали? Промолчали? — Ань, мы современные люди, а не древние викинги. Мы должны решать конфликт словами, а не переходить на личности. — Очень жаль. Если К. ещё раз разинет на меня рот, то я вот этим орлом проломлю его тупую башку. Я, конечно, сяду. Но хоть за дело. Мне, конечно, потом крупно попало. Я ни о чём не жалела. Прошло больше двадцати лет. Так вот что я вам скажу: всё правильно сказала и всё правильно сделала. И вообще, это *задирает нос* я была прогрессивный котик.

Есть идея написать статью или эссе о Наташе и князе Андрее, разумеется, не такую здоровенную, как рассуждения о княжне Марье, на тему того, как работает авторский гипноз и почему мы верим в любовь героев, хотя её наличие более чем сомнительно.

Толстой всё это видит, но не останавливается на фиксации, а всем последующим нарративом как будто говорит: да, именно поэтому Пьер теперь свободен. Пьер не свободен, Пьер оказался достаточно силен физически, приспособляем и адаптивен. И вот это открытие для второй половины девятнадцатого века оказалось как-то слишком. Художник показал, чего именно Пьеру стоило выживание, но вот философ объявил это и приобретением, и несущей конструкцией личности.

К слову, об авторских манипуляциях и о подмене понятий, которые у Толстого в четвертом томе идут постоянно. (Именно поэтому его настолько тяжело читать). Вот у нас есть Пьер в плену, и есть умирает и испытывает дикую боль, Наташа об этом вспоминает постоянно. И вот Лев Николаич объявляет нам, то есть подводит нас к мысли, что его герои постигли смысл жизни. Где происходит подмена понятий: и Пьер в плену, и князь Андрей после Бородина находятся в состоянии жутчайшего напряжения и острого дефицита ресурса. В таком состоянии психика будет делать ваще всё, чтобы носитель выжил, и постепенно она отрубает всё, что считает излишеством. Привязанности, любовь, желание комфорта, мораль, стыд, брезгливость.... Список можно продолжать очень долго. Но это не норма, это близко не норма. В здоровой мы очень социальные котики, договорособные и разумные эгоисты, которые умеют и о себе и своих интересах позаботиться, и помнят, что рядом вообще-то живые люди, с которыми можно и нужно договариваться. Смех смехом, но ровно так мы и стали доминирующим видом на планете: через кооперацию, сотрудничество и общие интересы. Быть одному плохо, это даже романтические герои поняли. И вот это состояние постепенного усыхания — это не норма, это авария и отвал всей бабки. Где происходит подмена у Толстого: у него аварийная защитная конфигурация сознания объявляется его истиной. Пьер вот ваще не хочет додумывать, что Каратаева убили, князь Андрей рвет все связи с живыми людьми. И дорогой наш Лев Николаич преподносит это как прозрение. Следим за руками: с человеческой психики содрали все высшие, такие безумно дорогие слои и Лев Николаич говорит — а вот этот равнодушный ко всему, ко злу и добру (князь Андрей) или боящийся сказать себе правду о смерти друга человек — Пьер, вот здесь в этом месте они настоящие. Дорогой Лев Николаич, пиздабол вы этакий, это не настоящий, это голодный и нищий. Ну как бы не заметить, что оставших убивают по дороге — это в чистом виде режим выживания и условиях очень большого скорбеца и дефицита. Князь Андрей умирает, его сознание распадается, он теряет привязнности и все связи с людьми. Пьер в плену глупеет даже по отношению к себе прошлому по той простой причине, что если он разует глаза и увидит правду — то поедет кукухой, он не выдержет и ёбнется. И при всём при этом, при всей своей всратой идеологии Толстой потрясающе точен в описании механизмлв сознание в в условиях крайнего лишения, бесправия, голода, марша, постоянной близости смерти и расстрела отставших — настолько точно, что позднейший читатель узнаёт в них ту же психологическую реальность, которую описалывали те, кто пережил Холокост и концлагеря. Но Лев Николаич ставит этому "опрощению" знак плюс, сужение сознания, поля выбора и возможностей становится для него "освобождением от лишнего", исчезновение интереса к будущему — "внутренней свободой", привыкание к ужасу — доказательством того, что "нет ничего страшного", неспособность удерживать в сознании смерть других — состоянием спокойствия. Радость от удовлетворения элементарных потребностей после лишений — доказательством того, что именно так человек и должен жить. Я, конечно, даже близко не в таком скорбеце, но я скажу, что это состояние дефицитности изнутри уродливо и отвратительно, потому что какие куски от тебя отвалились в процессе решения "что мы выбираем сегодня". Мне оно категорически не нравится! Самое поразительное в этом то, что Толстой-художник выдает леща Толстому-философу и Толстому-проповеднику. Пьер не делается лучше и прекраснее, когда его настигает прозрение о смысле жизни. (Натурально, то, что вы принимали за оргазм, оказалось астмой). Пьер избегает Каратаева, он ничего хочет знать о расстрелах, не хочет увидеть реальность и факты. Уходит в приятное воспоминание ровно в момент, когда сознание почти оформило смерть друга и назвало причину по имени.

https://youtu.be/vvXbK5AFjm8?si=yWKGo25yJvcKp8nh Неистово рекомендую новое видео Армена!

С точки зрения структуры волшебной сказки, "Обломов" — это роман, где Василиса Прекрасная (и Премудрая) вышла замуж даже не за Кащея, не за Дракона (Ольга была очень умная женщина), а за Серого Волка. Потому что у Серого Волка были трудолюбие и мозги (и он был такой же задрюченный отличник-достигатор).

Папрашу! Почему у Вэней пентакли, когда они жезлы?

А чо, а чо я вам в клубе принесла! https://youtu.be/hs5GXVkkihA?si=Jgm1NbC-AkfbF8pZ За качество записи понять и простить. Ульяна Лопаткина в партии Мехменэ-Бану, этот тот Париж, который стоит всех месс этого мира. Я видела в этой партии Терёшкину и это очень большое счастье. Мехменэ-Терешкина куда более человечная. В первую очередь та Мехменэ — благороднейший и достойнейший человек, женщина, которая работает царицей. Женщина очень больших страстей и человек, которого с аппетитом сожрало глубочайшее личное несчастье: отдать красоту за жизнь любимой сестры оказалось намного проще, чем видеть чужое счастье и чужую взаимную любовь. Да, она женщина-коза, но нельзя не сочувствовать этой козе, ибо вот так был пойман и совращён лучший. Искушение Мехменэ-бану отлично показало, кто она на самом деле есть. Мехменэ-Терешкина человек, в котором есть, что есть и потом годами доедать.И у Терешкиной Мехменэ-бану ломается и об своё уродство, и об чужие любовь и счастье, и об то, что награды за своей правильный выбор и хорошее поведение в этой жизни нет и не может быть. Мехменэ-Лопаткина гораздо страшнее. Когда она выходит и начинает танец, ты не видишь прекраснейшую и первейшую балерину конца двадцатого-начала двадцать первого века, не видишь её ослепительную, алмазную красоту. Ты видишь Власть. И эта Власть страшна, как Ад и Погибель. Там от человека только шкурка, все остальное почти сожрано и перемолото. У этой Мехменэ-бану умирает не просто любимая сестра — остатки её человечности, умирает её душа. Чародей не сделал её уродливой, он лишь показал граду и миру лицо правительницы без вуали красоты и прочего фотошопа. Власть и деньги, которые она предлагает Чародею, дело наживное, и они оба это прекрасно знают. Здесь Мехменэ-бану прожевали каменными челюстями, и её конфликт, по сути, в том, что для такого уровня власти все окружающие становятся объектами, которых он подчиняет своей воле, а если они сопротивляются, то ломают и уничтожают. Это история о том, как человек в несчастье становится тираном, и оказывается заперт в адском склере одиночества, которое построил своими же руками. А ведь чтобы разрушить склеп, надо было всего лишь увидеть в другом живого человека и уважить чужой выбор.

Наше серебряновечное всё АА Блок в пять лет написал вот такое стихотворение: Жил на свете котик милый, Постоянно был унылый, – Отчего – никто не знал, Котя это не сказал.

Попрошу: на четыре и все строго по делу! (По войне и миру на все шесть).

Есть, однако, значительная разница, когда фразу: "Из кустов раздавался отборный мат" произносят: 1) Касательно ОЭ-фандома; 2) Касательно кустодиев из Вахи; 3) Касательно обычных дворовых кустов.

А помните я рассказывала вам о тесте на определение уровня гендерной долбанины? Мысленно поменяйте героине пол на мужской и посмотрите, не затрещит ли история. Возьмём, допустим, "Лёгкое дыхание" Бунина. Жил-был популярный гимназист Олежа Мещерский. Олежа был популярен и очень влюбчив, ему даже директор гимназии делал замечания о слишком вольном поведении. Олежа его оборжал. Потом Олежу застрелила женщина-казачка из условного Екатеринодара (да, я в курсе, что это звучит всрато) за то, что он её, взрослую бабу тридцати лет сначала соблазнил, а потом сказал, ссорян, ошибка, ты мне не нравишься. Во время расследования выяснилось, что перед выпускным классом Олежу соблазнила, когда родителей не было дома, мамина подруга, адвокатша и депутатка Госдумы. Олеже, в общем, не понравилось это растление малолетних, о чём он у себя в дневнике и написал, что ему было отвратительно и гадко. Крыша у пацана ехала, его дружочек вспоминал, как однажды они гуляли по парку, и Олежа сказал, что у настоящего мужика должна быть красивая фигура и ненапряжный нрав. Вот этот ненапряжный нрав и умение быть на расслабоне у него есть. ... Не кажется ли читателю, что это очень большой уровень ебанины и что Олеже надо было дойти до психиатра ещё позавчера?

https://youtu.be/qpIHdONcXFQ?si=PZYrby6aPOw40AHc Господи, какая ржака, какая чудовищная ржака!

https://philol-journal.sfedu.ru/index.php/sfuphilol/ru/article/view/1808/1630 А вот здесь интересная статья Райковой. О традиции так называемых смертных колыбельных я и забыла.

Вообще, счас будет выпадание из шкафа: для написания этой работы я не стеснялась гонять нейросеть в качестве поисковика и головы, об которую я думаю. Я, знаете ли, решила проверить, может ли она заменить мясокостного хумана вроде меня. Что здесь скажешь: ЛЛМ-ка — дура, постоянно повторяется, врёт, переливает из пустого в порожнее, выдаёт ссылки на несуществующие научные работы, за ней буквально приходится проверять каждое слово. Это электронная скотина и над ней надо стоять с кнутом и пиздить за нейросинтаксис и цифровой склероз. Несколько раз меня чуть не довели до падения и вызова Аццкого Сцотоны с рогами и копытами. Особенно, когда этот электронный скатын попытался подсунуть мне несуществующую монографию моей бывшей рецензентам и обозвал Вольфа Шмида Владимиром. Под конец я шипела и называла чат Гопоты порождением Скайнета. Вывод: это секретарь, причём секретарь, который очень не любит работать, а уж никак не угроза. Это машина, машина — дура, чтобы нормально ехать, ей нужен водитель с мозгом. Как работает художественный текст как текст она понимает плохо, в какой-то момент я сама начала объяснять ей на пальцах. Так что нет, я без работы и без читателей не останусь. Но нейросеточка — это инструмент, владение им — это конкурентное преимущество. Иметь его в своём арсенале очень и очень полезно. Вот Claude поумнее, он вообще очень хороший и исполнительный котик. Им я вычитывала финальный файл в два приёма.

https://ficbook.net/readfic/01a06b80-c32e-72c8-97bb-704f8ca2634c На фикбуке, версия причёсанная.

Никто не принимает решения «довести ребёнка до безумия», но никто и не останавливается, чтобы спросить, что с девочкой вообще происходит и почему она такая заторможенная. В итоге Чехов заставляет читателя удерживать две мысли одновременно: убийство совершено и непоправимо, но, простите, а ответственность была чья, кто вовсю пользовался чужим бесправием, Варька отвечала за хозяйского ребенка, но а за её здоровье и благополучие кто отвечал? Именно это двойное видение и составляет этическую сложность рассказа. Чем больше мы понимаем обстоятельства, тем меньше имеем права на простое объяснение; но чем яснее видим обстоятельства, тем труднее ограничиться одним осуждением Варьки. Парадоксальным образом мы приходим к выводу, что элементарное желание сна, на которое имеет право каждый человек, в жестокой системе, построенной на огромном объёме бесплатного труда, бесправии, социальном неравенстве и эксплуатации воплощается не просто дорого, а непоправимо и чудовищно дорого. Есть ещё один исторический вопрос, который естественно возникает после финала: что произошло с Варькой после того, как Чехов поставил последнюю точку? Здесь нельзя додумывать за Чехова, который намеренно заканчивает текст за несколько часов до развязки катастрофы. Однако мы можем попытаться пофантазировать. Уголовное законодательство Российской империи различало ответственность несовершеннолетних и учитывало возраст и способность действовать «с разумением»; для детей и подростков наказания были существенно мягче, чем для взрослых. Поэтому тринадцатилетнюю Варьку нельзя автоматически представлять как взрослого преступника, которого просто отправили бы в обычную тюрьму, на каторгу или на виселицу. Точный исход дела зависел бы от обстоятельств, прежде всего от оценки её возраста и психического состояния. Могли ли хозяева убить Варьку? Теоретически могли, но практически в государстве с развитой бюрократией это было сделать уже намного труднее, чем в начале девятнадцатого века. Скорее всего, дело попало бы в руки полиции и здесь всё зависело от того, насколько в себе проснулась бы Варька. Исторический комментарий возвращает нас к главному этическому вопросу рассказа: кто отвечает за ребёнка, если ситуация, в которой находится Варька, бытовая и законодательная рамка всецело созданы взрослыми? Мне кажется, самый главный вывод, который стоит здесь из чеховского рассказа состоит в том, катастрофа и большая трагедия, как всегда у Антона Павловича, начинаются очень незаметно, что называется, мало по маслу, задолго до убийства — в тот момент, когда совершенно обычным считается повесить на тринадцатилетнюю девочку ответственность взрослого и результат требовать от неё как от взрослого, дееспособного, всецело отвечающего за себя, образцово вменяемого человека, который никогда не устаёт. Даже не человека. Андроида. В общем-то, «Спать хочется» ещё и рассказ о том, что каковы цветочки — таковы и ягодки. Хочешь ты того или нет, на кусте волчец ягоды не вырастет черника. И если ты проявляешь бесчеловечность к тому, кто на тебя работает, рано или поздно он рассчитается с тобой, или с тем, до кого сможет дотянуться, той же монетой, ровно по той причине, что ты сам научил человека так поступать с собой, в выстроенной тобой системе отношений он иначе не умеет. 2200 2460 4572 6497 Я закончила! Господи, я закончила

Хозяин не обязан был отчитываться перед полицией о том, сколько часов работала его няня, сколько раз он её ударил и когда ей разрешили спать. Частный дом оставался пространством, куда трудовое законодательство проникало гораздо слабее, поскольку чисто викторианское разделение на публичную и домашнюю сферу (да, даже в доме сапожника) никуда не делось. В этом месте исторический контекст становится особенно важным для рассказа. Возраст Варьки поэтому не выглядит неправдоподобным. Девочки-подростки действительно могли поступать в услужение и работать няньками или одновременно выполнять несколько видов домашней работы. Страшно здесь не то, что Чехов придумал невероятную ситуацию, а то, что он помещает катастрофу в обычный для своего времени быт. И здесь у читателя, и особенно читателя юного возникает ещё один вопрос: как Варька вообще оказалась в этом доме и почему не может просто уйти? Потому что служанка без рекомендаций, да ещё несовершеннолетняя, да ещё без родственников и дружеских связей в городе, без умения читать и писать — это первая жертва бандитов или первая кандидатка в бордель. Чехов почти демонстративно лишает Варьку фигуры взрослого человека, который мог бы выступить на её стороне. Варька вообще не рассчитывает на то, что кто-нибудь придёт её забрать, не думает о том, что можно пожаловаться матери на несправедливость и грубость. В её сознании хозяева существуют как непосредственная власть и данность. Для художественного смысла это даже важнее, чем точное семейное положение героини. Варьке не к кому обратиться с простой просьбой: «Найдите мне другое место». У неё нет взрослого посредника между собой и хозяевами, нет собственного заработка или имущества, нет положения, позволяющего торговаться с нанимателем. Она зависит от места настолько сильно, что терпит то, чего ребёнок в нормальной ситуации терпеть не должен. Вопрос «почему она просто не ушла?» предполагает у Варьки свободу выбора, которой у неё фактически нет. Уйти означает лишиться заработка и, возможно, средств к существованию. Социальная защита в Российской Империи считай, что отсутствует, а та, что появится в двадцатом веке через много лет будет куплена ценой чудовищно большой крови и создана женщинами, которым пришлось решать массовую проблему детей-сирот. Найти другое место самостоятельно тринадцатилетний ребёнок тоже не может так, как взрослый работник, у которого, не устану это повторять, есть не только рекомендация, но и хоть какая-то развитая горизонтальная сеть взаимной поддержки. Чехов не проговаривает всё это в виде социальной справки, но именно поэтому каждая попытка Варьки удержаться за место у сапожника выглядит такой отчаянной. Отсюда становится яснее и распределение ответственности в рассказе. Младенец полностью зависит от взрослых. Варька полностью зависит от взрослых. Но заботу о младенце взрослые передают Варьке, тогда как заботу о самой Варьке не берёт на себя никто, потому что, та-дам, ей по причине полной оторванности от привычной среды и типичной человеческой атомизации, очень характерной для первых волн урбанизации, попросту некуда пойти и девочка всё стерпит. Это не позволяет заменить один простой приговор другим и сказать: «На самом деле виноваты хозяева, а Варька ни при чём». Чехов устроил ситуацию сложнее. Ответственность взрослых (которые, судя по, мгм, оформлению обстановки и повелению скорее всего сами бывшие крестьяне или горожане во втором поколении, перетащившие в город усвоенные в деревне или от родителей нормы) заключается в том, что они создали условия, в которых один ребёнок был поставлен отвечать за жизнь другого беспомощного ребёнка. По этой причине жестокость хозяев так страшна в своей обыденности, и полной, полнейшей неосмысленности. Они не замышляют преступления и, вероятно, не представляют, к чему приведёт их обращение с Варькой. Для них она просто девочка-прислуга, которая должна выполнять работу, потому что таких вот нянек в большом и среднем городе как грязи.

Заботу о ребёнке взрослые поручили другому ребёнку, буквально воплотив пословицу: «Сначала няньку, потом ляльку». Варька должна обеспечить младенцу уход, то есть он, еду и безопасность, хотя никто не обеспечивает ей самой ничего этого. Возникает страшный перекос: взрослые перекладывают на ребёнка ответственность взрослого, не передавая ему ни соответствующих возможностей, ни права распоряжаться собственной жизнью. Это особенно заметно в устройстве семьи сапожника. Мать ребёнка не исчезает из рассказа: она появляется, кормит младенца и уходит. Всё остальное изо дня в день делает Варька, которая попросту не успевает восстанавливаться. И Чехова интересует не только отдельная трагедия, но и мир, в котором она стала возможной. «Спать хочется» — это не только рассказ о виноватой и одновременно пострадавшей убийце, не только история о том, как один ребёнок дошел до изменённого состояния сознания и убил другого ребёнка, это ещё и история жесточайшей эксплуатации. Именно поэтому рассказ не сводится к истории о преступлении: за поступком Варьки проступает устройство повседневной жизни, воспринимающее детский труд и бесправие как норму. Как говорили поляки той эпохи: «У детей, как у рыб, голоса нет». Для современного читателя положение Варьки требует пояснения. Сегодня тринадцатилетний ребёнок, постоянно работающий по дому, воспринимается как очевидное нарушение нормы. Больше того, в наших глазах детский труд именно как оплачиваемая работа — это признак очень, очень большого неблагополучия государства и крайней бедности семьи этого ребёнка. Однако, как я уже говорила, во времена Чехова отношение к детскому труду, особенно к труду детей из низших сословий, серьёзно отличалось от привычных нам норм. Рассказ опубликован в 1888 году — уже после появления первых законов, ограничивавших детский труд. В 1882 году государство установило ограничения для малолетних, работавших на фабриках, заводах и мануфактурах: запрещалась работа детей младше двенадцати лет, для подростков устанавливались ограничения рабочего времени и ночного труда, предусматривались и меры, связанные с обучением. Естественно, нормы законодательные, да ещё при отсутствии зубастых профсоюзов, регулярно нарушались, ибо нет преступления, на которое капиталист не пошёл бы ради пятипроцентной прибыли (особенно капиталист дикий), однако здесь важно то, что государство заметило, зафиксировало и проговорили проблему. Как мы знаем из текста, Варька не была фабричной работницей, а домашней прислугой. Фабричное законодательство на неё непосредственно не распространялось. Это существенно: первые меры по защите детей уже существовали, но они не охватывали всех форм труда. Домашняя прислуга находилась в особом положении, здесь всё зависело от доброй воли хозяев, и чем беднее/неблагополучнее были сами хозяева, тем хуже они относились к своим домашним работникам, которых часто не только притесняли, но и регулярно обворовывали. В пореформенной России в города в поисках заработка приезжало множество крестьянских девушек, в том числе совсем молодых, часто они не имели никакого образования и не знали, как себя защитить. На работу устраивались через знакомых, рекомендации, объявления и другие каналы найма; при этом единых и регламентированных правил, которые подробно определяли бы обязанности хозяина и работника, практически не существовало. Например, В. А. Веременко пишет, что труд женской домашней прислуги оставался слабо урегулированным: не было надёжных гарантий относительно условий работы, увольнения и других обстоятельств службы. Это не означает, что прислуга была совершенно «невидимой» для государства. В городах существовал полицейский контроль за проживающими: людей фиксировали в системе паспортного и регистрационного учёта, а сведения о жильцах попадали в домовые документы. К концу девятнадцатого века Российская Империя представляла собой государство с развитым документооборотом и разработанной бюрократической системой. Но это был прежде всего контроль за населением, а не надзор за условиями труда.