Дедывоевали 🕊

В итоговой передаче RTVi вышел большой, почти на десять минут, сюжет ко Дню памяти жертв политических репрессий (с моим скромным участием). Этот сюжет — событие для современного российского телевидения. Авторы показали московские скорбные адреса — Дом на набережной и «вдовий дом» на Долгоруковской, таблички «Последнего адреса», вспомнили Королева и Солженицына, побывали в Коми — одном из главных лагерных регионов страны. Я рассказал о своих репрессированных родственниках и о том, что делать, когда в семейной истории обнаруживаются и жертвы, и сотрудники НКВД. По строгим журналистским канонам слово дали и исследователю репрессий Яну Рачинскому, и сталинисту, депутату от КПРФ Юрию Афонину. Последний объяснил массовые репрессии необходимостью бороться с «пятой колонной». Жаль только, Афонина не спросили о его соратнике, лидере коммунистов Коми (!) Олеге Михайлове, которого буквально на днях отправили в СИЗО по политической статье. А начинается сюжет с трагического события, которое самым непосредственным образом связывает прошлое с настоящим, — закрытия «Новой газеты». Газеты, которая среди прочего столько сделала для сохранения памяти о репрессированных и для защиты современных политических заключенных.

Искал фотографию мэра Иркутска, а написал его первую биографию Газета «Восточно-Сибирская правда» опубликовала сегодня биографию Василия Таюрского моего авторства. В апреле 1937 года Василий Гаврилович возглавил Иркутский горисполком, то есть фактически стал главой города. В январе 1938 года его арестовали, а в октябре — расстреляли. Ни к моей семье, ни к семьям моих заказчиков Таюрский не имеет никакого отношения. Просто в процессе работы над проектом «Возвращение фотографий» мы нашли два портрета его предшественника на посту градоначальника, а снимков Таюрского не оказалось ни в старых газетах, ни в интернете. Меня это удивило: человек всё-таки руководил городом, пусть и недолго. До этого занимал руководящие посты в потребительской кооперации, отвечал за золотую промышленность в крайкоме партии, занимался заготовками и снабжением Восточно-Сибирского края. Но не нашлось не только портрета — сколько-нибудь подробной биографии не было даже в краеведческой литературе. В общем, профессиональное любопытство взяло верх. Несколько месяцев работы — и биография готова. Нашлись и две фотографии Таюрского. Оказалось, что в январе 1938 года он попал в Иркутскую тюрьму уже во второй раз. Впервые он оказался там двадцатью годами раньше — за участие в борьбе за советскую власть. В 1918 году 19-летний Таюрский вошёл в руководство профсоюза железнодорожников Забайкальской железной дороги, вступил в партию большевиков, а летом отправился на фронт против чехословацких войск. После разгрома отряда ушёл в тайгу, но был задержан и отправлен в Иркутскую тюрьму. Тогда его освободили через несколько месяцев. Потом были принудительная мобилизация в армию Колчака, новый арест по подозрению в большевизме и приговор — 16 лет каторги. На свободу Таюрский вышел только в августе 1920 года, пройдя три тюрьмы белых — Иркутскую, Верхнеудинскую и Читинскую. Два десятилетия спустя он вновь оказался в Иркутской тюрьме — уже при власти, за которую боролся в юности и частью которой стал сам. На этот раз живым он оттуда не вышел. Архивное уголовное дело Василия Гавриловича хранится в архиве Управления ФСБ по Иркутской области и ещё ждёт своего исследователя. Благодарю «Восточно-Сибирскую правду» и её главного редактора Александра Владимировича Гимельштейна за неизменную поддержку моих исследований репрессий в регионе.

29 октября — день «Возвращения имён», а для меня третий год подряд это ещё и день «Возвращения фотографий». В 2024 году я начал публиковать найденные в подшивках газеты «Восточно-Сибирская правда» фотографии будущих жертв сталинских репрессий. В первый год я выкладывал на своём сайте и в формулярах на «Открытом списке» снимки из номеров за 1937 год. Прошедший год был посвящён подшивке за 1936-й. Удалось вернуть фотографии 88 людям. Новый год проекта будет посвящён подшивке за 1935 год. Мой замечательный помощник нашла в ней снимки ещё 77 жертв репрессий. У меня появилась мечта — сделать книгу-альбом с найденными фотографиями и газетными заметками об этих людях. И выставку портретов в Иркутске. А пока фотографии и истории моих героев публикуются в телеграм-канале «Репрессии в Восточной Сибири».

Среди немногих незамьюченных каналов, на которые я подписан, самый любимый — «Антон Чехов. Лайфстайл». Там каждый день публикуют короткие цитаты из дневников, писем и произведений моего любимого писателя, как правило, привязанные к датам. Как и всё творчество Чехова, они глубокие, лёгкие и остроумные. А вчера была такая грустная запись:

У нас в Мелихове на сих днях умерла самая красивая и самая умная девушка. Умерла неожиданно, по-видимому от заворота кишок. Уныние всеобщее. 29 сентября 1896 года. [Чехову] 36 лет

Мне захотелось выяснить имя девушки, увековеченной Чеховым в письме своему другу и издателю Алексею Суворину. Помог Яндекс Архив:

Села Мелихова крестьянина Ивана Ефимова Мурашова дочь Евдокия 22 лет.

Вдруг потомки Мурашовых из Мелихова прочитают это и узнают, что была у них такая родственница — самая красивая и самая умная девушка в селе, которую оплакивал великий Чехов. P.S. Готов уже был опубликовать этот текст, но чего-то мне в нём не хватало. Недостаточно было искренней рекламы любимого канала и доброго дела для Мурашовых — тем более что вероятность встретить среди моих читателей потомков этой семьи стремится к нулю. Захотелось написать о мелиховской церкви, где, как я предполагал, отпевали Евдокию: я знал, что колокольню построили при участии Антона Павловича. И тут оказалось, что метрическая книга, страницу из которой я прикрепляю к этому посту, принадлежала соседнему храму Рождества Богородицы в селе Новорождествено-Васькино. Мелиховская церковь была к ней приписана. И хотя местом погребения Евдокии указано кладбище села Мелихова, уверенности в том, что её отпевали в родном селе, не было. Стал разбираться и нашёл дневник отца писателя — Павла Егоровича Чехова, «мелиховского летописца». 26 сентября 1896 года он записал:

Утро пасмурное +8º. Была служба по случаю похорон Дуни. П[олдень] +15º. Вечер +8º.

Вот и Дуня — наша Евдокия Мурашова. Судя по контексту, служба была в мелиховской церкви: поездки на богослужения в Васькино Павел Егорович отмечал отдельно. Прямого указания здесь нет, но моё предположение стало гораздо убедительнее. Через два дня после похорон, 28 сентября, Чехов-старший отметил в дневнике, что привезли кресты. 30 сентября к Чеховым пришёл и остался ночевать маляр Павел, которому предстояло установить их на церкви. А 1 октября кресты уже стояли. Антон Павлович заказал для храма полированные, «зеркальные» кресты. Как вспоминал его брат Михаил Павлович, они блестели «на солнце и при луне, точно маяк на море» и были видны «на целые тринадцать вёрст». Нашлась и фотография храма Рождества Христова в Мелихове — музей датирует её как раз 1896 годом. Мне кажется, крестов на снимке ещё нет, а пейзаж выглядит осенним. Если это так, снимок мог быть сделан в сентябре: новая колокольня появилась летом, а кресты установили 1 октября. Может быть, даже в дни прощания с Дуней, Евдокией Ивановной Мурашовой. Но это уже только догадка. Такая вот кроличья нора эта наша с вами генеалогия: стоит глазу за что-нибудь зацепиться — и проваливаешься на пару часов в ненужное, но интересное исследование.

На днях наш проект «Возвращение фотографий» преодолел важную веху: в 100-й формуляр на «Открытом списке» была добавлена найденная в газете фотография будущей жертвы репрессий. Для 85 из этих ста человек найденные нами снимки стали первыми и единственными фотографиями в их формулярах. Сегодняшняя история — об удивительном человеке, собирателе старинных песен в Забайкалье Валериане Мокееве. Ровно 90 лет назад «Восточно-Сибирская правда» опубликовала очерк о нём. Спустя 13 месяцев Мокеева арестовали, а ещё через два месяца — расстреляли. Подписывайтесь на канал «Репрессии в Восточной Сибири», если интересуетесь историей Иркутской области, Бурятии и Забайкалья. Несмотря на название, канал не столько о репрессиях, сколько о людях и их жизни в 1930-х.

Мне написала студентка Школы дизайна НИУ ВШЭ, которая в качестве дипломного проекта создает сервис для сохранения семейных историй. Для работы ей нужно провести опрос целевой аудитории, и Лика (так зовут девушку) интересовалась, сколько в моём блоге будет стоить пост со ссылкой на опрос. Конечно, никаких денег я просить не стал. Тем более что проект Лики звучит невероятно интересно и перспективно:

Я исследую, как люди общаются с родственниками старшего поколения и о чём, и как в принципе сохраняют память о родных. Опрос поможет в проектировании кроссплатформенного сервиса (приложение + веб сайт), где пользователь по тематическим анкетам записывает воспоминания родственников (голосом или текстом), а из собранных историй и фотографий формируется книга семьи по главам жизни. Ключевое отличие от конкурентов это как раз автоматическая расшифровка аудиозаписи и литературная обработка в полноценный рассказ, формирование историй и фотографий по темам жизни, а также возможность экспорта в печатную книгу.

Пройти опрос можно по ссылке. В нём всего 16 вопросов — он займёт около 4 минут вашего времени. Надеюсь, с нашей помощью у Лики всё получится.

Грустная новость — сегодня не стало исследователя репрессий в Красноярском крае Алексея Андреевича Бабия. В 2023 году мы вместе выступали (он очно, я по видеосвязи) на Memory Forum, организованном Музеем истории ГУЛАГа, которого теперь тоже нет. Выступать рядом с такими мастодонтами — большая наглость и большая ответственность. Впрочем, наша панель называлась «История репрессий как часть истории семьи», и я рассказывал о своих семейных историях. А скольким семьям помог Бабий! Именно благодаря ему Юрий Шевчук узнал судьбу своего репрессированного деда. На нашей панели Алексей Андреевич рассказывал в основном об огромной работе по увековечиванию памяти жертв репрессий в Красноярском крае, которую вело одно общество, признанное в этом году экстремистским. «У организации неплохой контакт с силовиками по этому вопросу», — отметил я тогда в своем конспекте речи Бабия. Три года всего прошло, представляете?.. За несколько часов до того, как стало известно о смерти Алексея Андреевича, на Youtube-канале «Новой газеты» (признанной на днях «иностранным агентом») вышел большой фильм о нем. Фильм начинается с архивных кадров: в эфире регионального телеканала Бабий выкладывает перед сталинистом книги памяти жертв репрессий. Разворачивает одну из этих книг перед его лицом и просит посмотреть в глаза на фотографиях раскулаченным крестьянам и сказать им: «Я хочу поставить памятник Сталину». В разговоре с Верой Челищевой Бабий рассказывает о том, почему спор со сталинистами порой только помогает поддерживать культ Сталина, о масштабах репрессий и ссылок в Красноярском крае, о трудностях подсчёта их жертв, о судьбе памятников репрессированным и о том, что происходит сегодня с доступом к архивам. Светлая память Алексею Андреевичу. Будем в меру сил продолжать его благородное дело.

Ровно неделю назад моего друга и соратника по партии «Яблоко» Льва Шлосберга приговорили к 11 годам колонии — за дебаты, в которых ему фактически вменили слова оппонента, и за перепост обложки британской газеты. В тот же день список «Яблока» окончательно сняли с выборов в Госдуму. Публикую фрагмент последнего слова Льва — о том, как трагический опыт XX века переплетается с тем, что происходит с нашей страной и с нами сегодня.

Лев Шлосберг: …С момента принятия Конституции России в декабре 1993 года прошло без малого 33 года. Как наша страна дошла до такой жизни?.. Каждый год из этих 33-х государство совершало действия, отменяющие и умаляющие права и свободы человека и гражданина. Российское государство, получив уникальное окно исторических возможностей, не смогло избавиться от родовых пятен большевизма. Судья Виктория Малямова: Подсудимый Шлосберг... ЛШ: За три десятилетия... Судья: Вы уже большевиков вспоминаете? ЛШ: А большевизм продолжается, Ваша честь. Позвольте, я завершу. Судья: Нет, про большевиков не надо. ЛШ: За три десятилетия государство и общество... Судья: Подсудимый Шлосберг, излагаемые вами обстоятельства не имеют отношения к рассматриваемому уголовному делу. ЛШ: Ваша честь, я говорю о своих правах и свободах. Судья: Нет. О правах и свободах вы в другом месте расскажете – сейчас давайте последнее слово по обстоятельствам дела. ЛШ: За три десятилетия государство и общество в России прошли путь от надежд на свободу до практически полного уничтожения прав и свобод человека и гражданина. Российское государство снова обвинитель, а гражданин, реализующий свои права и свободы, – снова подозреваемый, обвиняемый и подсудимый. Судья: Вы опять продолжаете? ЛШ: Ваша честь, я не продолжаю – я завершаю. Судья: Переверните лист, переверните лист и прочитайте про другое. ЛШ: Российское государство снова сделало органы следствия, прокуратуру и суд орудиями обвинения человека, орудиями умаления и отмены прав и свобод человека и гражданина. Наша страна снова вышла на крутой маршрут XX века, трагическое движение по которому привело к мученической смерти миллионов людей, десяткам миллионов искалеченных судеб, бесчисленным и длящимся психологическим травмам. В XXI веке страну пытаются вести вперед с головами, повернутыми назад, но куда государство смотрит, туда оно и ведет страну: вместо будущего – в прошлое. Как далеко может зайти этот заблудившийся в истории путник, не знает никто. Двадцать четвертого февраля 2022 года в нашу страну вернулось военное время – впервые после Великой Отечественной войны. Это военное время изменило жизнь всех без исключения граждан России. Жизни тысяч и тысяч людей были досрочно прерваны за это время. Рано или поздно точное и полное число погибших с именами будет обнародовано, и вся живая страна содрогнется от этого мартиролога. Судья: Подсудимый! ЛШ: Кто-то после этого обнародования... Судья: Подсудимый! ЛШ: ...впервые поймет... Да, Ваша честь? Судья: Ну давайте не устраивать тут пророчества. ЛШ: Ваша честь... Судья: Давайте по существу. ЛШ: Я исключительно по существу. Судья: Нет, не по существу. Давайте не будем пререкаться. Вы продолжите, но не об этом. ЛШ: Кто-то после этого обнародования впервые поймет, что произошло, какого масштаба эта трагедия и каким будет ее неизгладимый навсегда человеческий след…

«В наше исследование нужно внести печальное, но необходимое обновление…» Так заказчик сообщил мне о смерти своей бабушки, которую я интервьюировал всего за четыре месяца до её ухода. Ей было 95 лет. Замечательная женщина, оставившая после себя потрясающие мемуары. Уже после нашей беседы мне удалось кое-что узнать о её рано ушедшем отце. Найденные документы относились к середине 1920-х годов — событиям ровно столетней давности. Вместе с соболезнованиями я отправил заказчику аудиозапись нашего разговора с его бабушкой. Как знать, возможно, это последняя запись её голоса — и, вероятно, последняя, а может быть, и единственная аудиозапись её воспоминаний. И тут я поймал себя на мысли о каком-то новом качестве моей работы. Исследуя эту семейную ветвь, я нашёл архивные документы 1926 года — и сам создал архивный документ 2026-го. Конечно, письменные свидетельства, записанные со слов героев моих исследований, я сохранял и раньше. Но аудиозапись — другое. Это своего рода подлинник архивного документа: голос человека, его интонации, паузы, манера вспоминать и рассказывать. Обычно моя работа заключается в том, чтобы находить и возвращать семье свидетельства прошлого. А здесь получилось ещё и сохранить для будущего то, что совсем недавно было настоящим.

Приём наказов избирателей Затишье в этом канале связано, увы, не с сезоном отпусков, а с тем, что я занят на избирательной кампании. В сентябре пройдут выборы в Государственную Думу, и в них, я надеюсь, примет участие «Яблоко» — партия, в которой я давно работаю и еще дольше состою. Выборами эту электоральную процедуру, впрочем, можно назвать с большой натяжкой — политической конкуренции в нашей стране давно нет, а потому нет и свободных выборов. Это скорее референдум, на котором можно будет высказаться либо в поддержку происходящего (в бюллетене за это будут выступать десять партий, включая пять парламентских), либо против, проголосовав за «Яблоко». Только «Яблоко» выступает за мир. В этот раз «Яблоко» идет с самой короткой за всю свою 33-летнюю историю программой — в ней всего 43 слова. Так сделано специально, потому что безнравственно делать вид, будто это обычная избирательная кампания. Пятый год идут боевые действия, каждый день гибнут люди, даже в глубоком тылу разрушается мирная жизнь. Я пришел в «Яблоко» в далеком 2003 году, мне было 16 лет. Целых две недели я успел побыть активистом парламентской партии (с 2004 года «Яблоко» в Думе не представлено). За прошедшие почти четверть века я не припомню, чтобы у партии была такая поддержка, как сейчас. А это значит, что у «Яблока» появляется шанс вернуться в Думу. А это, в свою очередь, значит, что у нас с вами появится возможность реформировать архивную сферу — сделать ее более открытой, доступной и удобной. Какие-то попытки в части работы с делами репрессированных мы с коллегами по «Яблоку» уже предпринимали через региональные законодательные собрания. Во многом благодаря депутату петербургского ЗакСа Александру Шишлову была изменена внутренняя инструкция МВД по архивной работе, что упростило доступ к делам административно высланных, в частности кулаков. Мы также разработали и внесли федеральный законопроект об открытии доступа к делам нереабилитированных жертв репрессий. Конечно, проблем, с которыми сталкиваемся мы — люди, интересующиеся генеалогией и историей семьи, — гораздо больше. Это и хроническое недофинансирование архивов, и уничтожение ценных документальных источников, и необоснованные ограничения доступа к документам, и низкий уровень цифровизации архивных фондов… Поэтому я официально объявляю прием наказов избирателей, как говорили в старину. На основе своих многолетних наблюдений и ваших предложений я подготовлю план работы для депутатов. Будет у «Яблока» фракция в Госдуме — хорошо, возможностей станет значительно больше. Не будет — наверняка сохранятся фракции в региональных законодательных собраниях, и будем использовать эти инструменты. Чудес не обещаю, но обещаю сделать все, что от меня зависит. Без ложной скромности могу сказать, что моего влияния в партии будет достаточно, чтобы эта тема не отошла на второй план. Как практикующий генеалог, я сам кровно заинтересован в решении этих проблем. Предложения можно оставлять в комментариях к этому посту, присылать в личные сообщения @yak0vlev или на почту yakovlev@yabloko.ru. На фото — фракция кадетов во II Государственной Думе (1907 год). Партия «Яблоко» во многом продолжает политическую традицию дореволюционных кадетов.

«Мое святая святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались».

15 июля — день памяти Антона Чехова. Он умер в возрасте 44 лет 2 июля 1904 года по старому стилю. На фотографии — надгробие Антона Павловича на Новодевичьем кладбище в Москве. В прошлом году этот памятник был лишен статуса выявленного объекта культурного наследия — так же, как и Электрозавод, который теперь сносят. В том же перечне «(раз)выявленных» объектов культурного наследия оказались надгробия на могилах жены писателя, актрисы Ольги Книппер-Чеховой, его отца Павла Егоровича Чехова и еще более 70 могил и надгробий Новодевичьего кладбища, в том числе Владимир Гиляровского, Павла Третьякова, Федора Шаляпина и Никиты Хрущева. Справедливости ради надо отметить, что сама могила Антона Павловича сохраняет статус объекта культурного наследия федерального значения. Архнадзор опубликовал список из 1332 зданий и сооружений Москвы, лишенных охранного статуса в 2025 году. Среди них есть даже главное здание советских и российских органов госбезопасности на Лубянке.

«Деструктивное» краеведение В конце июня замминистра культуры Жанна Алексеева рассказала, как в российских библиотеках выстраивают режим для книг авторов-«иноагентов» и «деструктивной» литературы. По ее словам, «спецхран» для такой литературы создается при Российской государственной библиотеке. На днях я имел возможность убедиться, что «спецхран» теперь есть не только в РГБ, но и в региональных библиотеках. Для одного исследования мне понадобился справочник «Городские головы, гласные и депутаты Иркутской думы. 1872–2011», соавтором которого выступил известный иркутский историк Алексей Петров, признанный в 2021 году «иностранным агентом» за борьбу с фальсификациями на выборах. В двух крупных библиотеках мне прямо сказали: книга находится в «спецхране», получить ее невозможно. Справочник удалось найти в интернете. Его предваряют вступления мэра Иркутска, председателя городской Думы и трех депутатов. Вот что они писали о книге и ее авторах: Мэр Иркутска Виктор Кондрашов:

«Перед вами издание, аналогов которому не было в нашем городе. Этот уникальный справочник включает в себя информацию о людях, которые стояли во главе нашего города… Авторы издания проделали огромный труд, собирая по крупицам в архивах Иркутска и других городов материал».

Председатель Думы Андрей Лабыгин:

«Монография, которая рассказывает о славных людях и именах, о прошлом нашего города, на мой взгляд, должна стать настольной книгой современной власти… Выход такой книги об Иркутске в юбилейный для города год — событие знаменательное и важное».

Депутат Алексей Егоров:

«Когда команда молодых историков пришла ко мне за помощью, я откликнулся практически не раздумывая. Я уверен — эта книга об истории написана объективно и беспристрастно».

И вот монография, о которой так лестно отзывались отцы города всего 15 лет назад, оказалась в «спецхране» как «деструктивная литература». По иронии судьбы она содержит биографии восьми действующих депутатов городской Думы Иркутска. Один из них — единоросс Сергей Юдин — в своем вступлении к сборнику цитировал Рокфеллера:

«После того, чтобы поступать правильно, самое главное — это позволить людям знать, что вы поступаете правильно».

А затем писал:

«История — именно та наука, которая позволяет заглянуть в зеркало прошлого и понять, что мы поступаем правильно».

Загляните в недавнее прошлое, дорогие власть имущие. И подумайте хорошенько: правильно ли вы поступаете, запирая книги под замок?

Пока на футбольных полях США, Канады и Мексики проходит чемпионат мира, заглянем на 90 лет назад — в Иркутск, где в эти дни тоже был футбольный праздник, и газеты чествовали победителей.

В Москве планируют снести историческое здание Электрозавода — уникальный образец промышленной неоготики начала XX века. Мне Электрозавод дорог как один из первых московских адресов семьи. Краснокирпичный комплекс с башнями, стрельчатыми арками и зубчатыми фасадами напоминает средневековый замок. Его строительство началось в 1915 году по проекту архитектора Георгия Евланова для Товарищества «Проводник», однако Первая мировая война и революционные события затянули реализацию проекта. В 1928 году здесь начал работу Московский электрозавод, сыгравший важную роль в реализации плана ГОЭЛРО и электрификации страны. Именно на этом предприятии были изготовлены рубиновые лампы для кремлевских звезд. В последние дни в прессе и социальных сетях активно обсуждается информация о том, что городские власти согласовали снос Электрозавода. Новость получила широкий резонанс, и застройщик вынужден был заявить, что намерен «сохранить фасады и узнаваемые черты исторических корпусов, интегрируя их в современную городскую среду». Правда, сам же признал, что «конкретный баланс между сохранением и новым строительством» еще предстоит определить. Градозащитники бьют тревогу, потому что история Электрозавода стала первым и наиболее показательным последствием масштабного лишения охранного статуса выявленных объектов культурного наследия столицы и может оказаться опасным прецедентом. Более 1300 выявленных памятников лишились временной государственной защиты. Среди них — исторические вестибюли станций метро «Арбатская», «Смоленская» и «Сокольники». Меня с Электрозаводом связывает брат прадеда Федора Даниловича Березы — Дмитрий. Его жена Вера Яковлевна в середине 1930-х годов работала счетоводом в управлении домами электрокомбината имени Куйбышева, как тогда назывался Электрозавод. Их семья жила по адресу: Электрозаводская, 15 — на территории завода. И мой прадед, и его старший брат Иосиф в своих автобиографиях и анкетах того времени указывают этот адрес Дмитрия. Вероятно, они навещали его там. Сам прадед Федор к тому времени тоже перебрался из Украины в столичный регион, но не в Москву, а сначала в подмосковный Дмитров, где работал на канале «Москва — Волга», а затем в Реутов. Федор Данилович до и после Великой Отечественной войны работал в системе Моссельэнерго и немало сделал для электрификации Московской области, а в Москву так и не переехал. Будет очень жаль, если Электрозавод снесут. Спору нет, столица хорошеет, но при этом теряет свое историческое лицо. Как ни парадоксально, но даже такие огромные промышленные комплексы, как Электрозавод, — часть семейной истории большого количества людей. Эти здания видели наши предки, теперь ими любуемся мы. А для очередных безликих офисных башен, как мне кажется, на просторах нашей необъятной Родины всегда найдется место. На фото: здание Электрозавода в 1930-е и анкета Д.Д. Березы из личного дела времен его службы в управлении военизированной охраны МПС (1938-1943), которое я нашел в РГАЭ.

Мой друг Максим Круглов вчера получил 7 лет колонии общего режима за два поста в Телеграме. В первые, самые страшные месяцы российско-украинской трагедии он имел смелость делиться своим ужасом от происходящего, сочувствием к гибнущим людям и призывать к прекращению смертоубийства. Хотя Максим — политик, а тогда еще был депутатом Мосгордумы, его посты скорее можно назвать гуманистическими, а не политическими. Тем не менее спустя три года (!) после публикации, летом 2025-го, Максима решили посадить. Была ли это инерция репрессивной машины, которой нужны все новые и новые жертвы, или элемент давления на партию «Яблоко», заместителем председателя которой Максим является, или у силовиков были какие-то претензии лично к Максиму — непонятно. Так или иначе в основу обвинения легли только два этих гуманистических поста, из которых больное воображение следствия вывело мотив «политической ненависти». Этот мотив «утяжелил» статью, что и привело к такому жестокому приговору. Кстати, минимальная санкция за убийство в России — 6 лет. Защита убедительно доказала, что никакой политической ненависти у Максима не было и быть не могло. Сам он подробно говорил об этом вчера в своем последнем слове. Отсутствие ненависти в словах Круглова подтвердила и независимая экспертиза. Поручительство за Макса в суд предоставил даже ветеран СВО. Трагикомизм ситуации с мотивом политической ненависти в том, что обвинение было построено на двух доносах малолетних активистов «Единой России». Не верю, что они сами придумали стучать на Круглова, но факт того, что в качестве доносчиков выбрали именно политических оппонентов «Яблока», говорит сам за себя. Ну и кто здесь кого ненавидит? Почему я пишу об этом так подробно в канале о генеалогии? Потому что мне больно, и эту боль, признаться, трудно держать в себе. А еще потому, что этот канал не о прошлом как таковом. Он о том, как наше семейное прошлое, неотделимое от прошлого нашей страны, отражается в настоящем. Девять месяцев Максим сидит в Бутырке, где зимой 1930-1931 года тоже по сфабрикованному политическому обвинению сидел мой прапрадед Ефрем Палагин. Как и в 1930-х, в 2020-х не теряют своей актуальности доносы — абсолютно позорное явление. И хотя политические процессы сейчас открыты для публики (на вчерашнее заседание, например, пришло больше 100 человек) и формально имеют все признаки состязательности, эффект у них тот же — они сеют страх и парализуют общество. Когда почти 20 лет назад я впервые читал дело Ефрема Палагина, то никак не мог понять, как такое могло быть возможно. Ведь хороших людей больше, думал наивный 20-летний я. Как относительно небольшой силовой аппарат гонит людей на убой, как стадо? А вот так и гонит. В эпоху интернета (даже по «белым спискам») делать это стало еще проще — распространяемый через сети страх приводит людей к покорности. Но страх — не повод ничего не делать. На фото мы с Максимом (справа) у меня на кухне летом 2024-го

Не хотел писать об этом в День памяти и скорби. Завершился мой эксперимент по увековечению памяти ветерана Великой Отечественной войны, имя которого не попало на мемориал на месте его гибели. Результаты печальные: похоже, максимум, на что можно рассчитывать, — пластиковая табличка на заборе от муниципалитета. Ни региональные власти, ни Минобороны не проявили заинтересованности в том, чтобы имя ветерана появилось на мраморных плитах, где ему и место. Формально всё по закону. Действительно, федеральный закон «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества» возлагает ответственность за государственный учёт, благоустройство и содержание воинских захоронений на органы местного самоуправления. «Единый порядок (механизм, программа) увековечения имен на мемориальных сооружениях не установлен», — написал мне директор Департамента по увековечению памяти погибших при защите Отечества Минобороны О. Погорелов. И предложил судиться с муниципалитетом, если меня не устраивает их табличка. Закон надо менять. Местное самоуправление у нас нищее, и денег даже на элементарную гравировку по камню у него никогда не будет. Поддержание мемориалов Великой Отечественной войны должно оплачиваться из тех же фондов, из которых оплачиваются парады, концерты и прочая патриотическая пропаганда. О какой «священной памяти» может идти речь, если даже имена известных погибших, не пропавших без вести солдат, отсутствуют на мемориалах?

Первая бомба Великой Отечественной войны, упавшая на Киев, не смогла разбудить моего друга Энгелину Борисовну Тарееву, хотя их квартира находилась всего в двух остановках от места удара. Энгелине Борисовне тогда было 16 лет, а на днях исполнился 101 год. Сегодня я хочу поделиться её воспоминаниями о первых днях той войны. В них она, в частности, пишет, как ночами жители их дома выходили во двор смотреть на воздушные бои над городом. Если бы сейчас Энгелина Борисовна жила не в центре Москвы, а где-нибудь на её юго-восточной окраине или в родном Киеве, то снова могла бы наблюдать за работой ПВО — с поправкой на технический прогресс.

«22 июня ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война…». Так вот, самая первая бомба той войны разорвалась в двух трамвайных остановках от нашего дома. Она попала в район киностудии им. Довженко (Киев, Брест-Литовское шоссе). Я не проснулась. Меня с трудом разбудили мама и младший брат (ему было 11 лет), который тормошил меня и восторженно кричал: «Линка, вставай! Война! Настоящая!» Потому что до этого было много учебных тревог, чуть не каждый день. Мы втроем пошли в бомбоубежище, но там было очень скучно, и я потихоньку улизнула. Бомбежки были ежедневные, почти непрерывные, но я в бомбоубежище больше не ходила. Не ходила в бомбоубежище и продавщица ближайшего (только шоссе перейти) продовольственного магазина. Она боялась, что магазин обворуют. И я пользовалась воздушной тревогой, чтобы сбегать в магазин и купить все без очереди. А моя любимая школьная подруга так боялась бомбежек, что родителям пришлось сразу же отправить ее в Москву. Очень неприятно было ночью слушать звук моторов немецких самолетов. Моторы наших самолетов трещали очень похоже на моторы моторных лодок, а у немецких звук был низкий и прерывистый, зловещий. Ночью все жильцы нашего дома высыпали во двор и смотрели на небо. Кощунственно звучит, но военное небо — изумительно интересное и красивое зрелище. Шарят прожектора, ищут самолеты, находят, и тут бьют зенитки. Собьют или не собьют? А как интересно наблюдать воздушный бой, как страстно болеешь, как сердце болит за своих! Мы копали щели во дворе и накрывали их досками. Не знаю, зачем. Бомбоубежища хватало на всех. Говорили, от осколков, если бомба рядом упадет. А рядом, прямо за забором нашего двора, — зоопарк. Как мы беспокоились за животных! Потом нас отправили копать противотанковые рвы за городом в Голосеевском лесу. Интересно, остановили ли наши рвы хоть один танк? А между тем город эвакуировался. Уезжали предприятия, учреждения. Мама не захотела ехать с университетом, где работала, она не верила, что Киев сдадут. Еще, возможно, она надеялась, что в связи с войной людей из-за колючей проволоки отправят на фронт, разрешат воевать, и тогда мы, может быть, увидим папу (отец Энгелины Борисовны был арестован и расстрелян в 1937 году, но семье сказали, что он осужден на 10 лет без права переписки. — ИЯ). В Голосеевском лесу мы услышали артиллерийскую канонаду. Значит, немцы были совсем близко. Я бросила копать и «огородами-огородами» пошла домой. За ночь дошла и сказала маме, что уезжать надо немедленно, в Голосееве уже слышна артиллерия. Мама не поверила, отчитала меня за то, что я ушла с копания рвов, которые явно были бесполезны, и их копали, потому что надо же было что-то делать и занять людей. Ночью во дворе артиллерию расслышал наш сосед. Утром мы взяли с собой вещи, то, что могли унести в руках, пошли на вокзал, сели в поезд и поехали…»

В 2012 году Энгелина Борисовна закончила пост с воспоминаниями о 22 июня 1941 года словами: «Будем помнить, что ничего хуже и страшнее войны быть не может. Лишь бы не было войны». Видимо, каждому поколению суждено на собственном опыте убеждаться в правильности этих простых слов. «У каждого поколения свой Апокалипсис», — как говорит отец Алексей Уминский. Жаль только, что долгожителям снова приходится проходить через это.