Вы все живёте неправильно

Потом случилось страшное. Одна из девочек из элитной тусовки обратила на меня внимание, но в каком-то негативном ключе. Когда на меня не обращают внимание - это грустно, но не страшно. Когда меня недолюблтвают - вот это действительно мой пунктик. Моему брату, например, было плевать на мнение других. Я же наоборот всегда сосредотачивалась всеми мыслями на моем недоброжелателе и не могла думать о чем-то другом. Мне казалось, что я в опасности. Что человек, который меня недолюбливает, тоже все время думает обо мне и о том, как испортить мне жизнь. Марина носила очки, хвостик, еще она была младше нас всех на год, но при этом чувствовала она себя очень уверено. Как-то раз я пришла к маме и рассказала, что Марина меня не любит и мне тревожно. Мама предложила подарить девочке подарок. Так мы и сделали: пошли в ближайший ларек Роспечати и купили пластмассовое кольцо с пластмассовым алмазиком. Марина подарок приняла, я радовалась заключенному перемирию, но потом что-то произошло, и она снова начала меня задирать какими-то обидными словами. И я разбила ей нос. Со мной пришла разбиратся ее старшая сестра. Конечно, я цепенела перед старшими, и мне не хватило сил объяснить, что она сама виновата. К тому же тот, кто срывается на насилие не может говорить о справедливости - надо уметь постоять за себя словами. Я не умела. В следующий раз я разбила Марине очки. Она шла передо мной на физкультуре и повторяла что-то обидное. И я психанула снова. Очки упали, весь класс ползал и искал отлетевший винтик, я смотрела на это и чувствовала себя очень плохой. Я чувствовала, что сейчас Марина - жертва, весь класс - спасители, а я - насильник, и это было полное поражение. Уже тогда я начала понимать, что разбитые очки врага не могут быть победой, победа - это если бы все защищали меня, искали бы мой потеряный винтик и жалели меня. Я очень хотела быть на ее месте, чтобы все были на моей стороне. Мне постоянно было стыдно. Часто чувство, что я какая-то не такая, сменяла злость. Я помню, как шла из школы домой, а за мной шли две мамы девочек из моего класса: - Хорошая девочка, аккуратная. И колготочки всегда чистые. - что-то такое они обо мне говорили, может быть, хотели подбодрить между делом, а может быть просто обсуждали - но я хотела провалиться под землю, потому что на колготках моих вечно были дырки, за всю жизнь у меня ни разу не было даже хиленькой косы, только хвостик, и любые комплименты я воспринимала скорее как издевательство, потому что никто не хвалил меня за то, в чем я действительно была хороша. Никто не знал, и я сама не знала. Это сейчас я понимаю, что в детстве я просто не могла чувствовать себя реализованной - слишком высокий у меня был запрос на качественную обратную связь, на одобрение - это должно было быть глубокое одобрение от человека, который видит мою суть. Мне хотелось встретить учителя, которому будет интересен мой внутренний мир, но я не была интересна. Меня надо было раскрыть, со мной надо было говорить - а кому может быт интересен отдельный ребенок в коллективе из 30, из 120 детей. Школа у нас, действительно, была сильная. Нам говорили об этом каждый день, и на переферии, видимо, для отстройки от чего-то всегда маячила соседняя - 175ая школа. Как только что-то шло не так, учитель мог ввернуть: - Сложно? Ну иди в сто семьдесят пятую, там легко. И так - по любому поводу. Пойти учится туда - это значило, признать поражение по жизни. Стать человеком второго сорта. На этом ощущении исключительности строилось очень многое. Однажды в нашем классе случилось оживление. Наша учительница объявила: «мы едем на Кипр!». Конечно, едут те, кто запишется и оплатит до определенной даты. «Поговорите с родителями».

Наша жизнь на улице Фрунзе была стабильной и интересной. Квартира эта случилась с нами благодаря обмену комнаты Аллы на ЖБИ и нашей квартиры на Алмаатинском. В спальне родителей был маленький балкон, а кухню и гостинную мы очень быстро объединили в единое просторное пространство. Катя спала где-то с родителями, а у меня был свой прекрасный мир с книгами Крапивина, со столом у окна и шведской стенкой в углу у двери. Я помню, как прыгала со стола на кровать и обратно, и врезалась костью у глаза прямо в угол кровати. Текла кровь, я очень испугалась, прежде всего от того, каким сильным был удар и как близко был глаз. У меня еще ни раз были моменты, когда катастрофа не происходила из-за каких то миллиметров. Я всегда очень ценила эти моменты и благодарила Бога. Отношения с Богом у меня были интересные. Моя прабабушка Шура была очень верующей, и в углу в моей комнате был ее «красный угол» с иконами, и прежде всего большой и старой иконой Христа с красной чашей - лампадкой. Я разглядывала ее часами, потому что она была прямо напротив моей кровати, а я, как вы помните, много болела. Тогда я часто размышляла о том, что это вообще такое - Бог. Потом все это устаканилось в моем сердце, и я легко начала обращаться к нему в любой сложной или радостной ситуации - просить или благодарить. Потом, когда мама умерла, я часто обращалась и к Богу, и к ней. Молитва и общение с тем, что я не могу увидеть были абсолютной нормой для меня. В первое же лето в новой квартире на Фрунзе я начала исследовать район. Площадка перед нашим домом - это куцая ржавая качель, три скамейки, оккупированные молодежью, две бельевых рамы, на которых все выхлапывали свои ковры. Через эти рамы мы перекидвали мяч, играяя в пионербол. На скамейках мы сидели, привязывали к ним резиночки, чтобы играть в сложные прыгательные схемы. Играли в мяч: просто-хлопок-накрест-о бок - спедисзади - сзадиспереди - две свечи - кирпичи - палочки - галочки (все это надо было успевать, пока мяч в воздухе), играли в классики, в казаки-разбойники. У девочек был миллион игр в арсенале, а я всему училась, и старалась учиться быстро. Я начала осознавать себя, свою внешность. Мои тонкие кости, тонкие волосы, маленькие зубы с щербинкой, большие глаза. В тот период я себе нравилась - особенно летом, когда не надо было надевать противные белые колготки, ботинки и сарафан. Я помню, как удобно было в топике, шортах и сандалях. Одежду мы всегда покупали на рынке у автовокзала. Поход на рынок - это целое действо. Длинные ряды с бесконечными прилавками, которые отделены друг от друга висящими нагромождениями лучших вещей на вешалках. Ты выбираешь то, что нравится. Бабушка спрашивает о цене, делает правильное лицо, сразу сбивает процентов пятнадцать - и вот тогда можно примерять. Продавец достает картонку. Ты снимаешь свою одежду, надеваешь то, что предложено. Есть одежда нескольких категорий: «Навырост», «Не маркая», мне конечно же нравится всякое другое. Но летняя одежда хороша - она дешевая. Топик - 150 рублей, шорты - 100. Эти маечки с героями титаника так хорошо смотрелись на мне. А вот что касается зимней одежды - это ужас и мрак. По ней сразу было видно, что с рынка. В моей школе дети не одевались на рынке. В основном - в каких-то магазинах, о которых я даже не слышала. Например БЕНЕТТОН. Что это вообще такое?! Но одежда была красивая, у меня такой не было. Водолазка, обувь, верхняя одежда и рюкзак - те признаки, по которым богатых можно было отличить от бедных. Но отличать надо было только с самого начала - потом все сбились в небольшие стайки. Богатые с богатыми, умные с умными. Я пыталась найти себе компанию, но у меня не получалось, и общалась я по большей части с соседом по парте, которого звали Ваня, как моего брата.

Сейчас будет вечерняя порция чтива)

возможно, всем было бы лучше.

должен жить конкретно этот ребенок. У него была то ли астма, то ли брохит - какие-то хронические заболевания, которые обязательно должны были обостряться от любых папиных действий. Я замечала, что папе постоянно внушается чувство вины, его «неправильность». Я слышала, что он плохой отец, думает только о тусовках, женщинах и друзьях. Мне нравилось, что они говорят о папе так - и я с ужасом думала, что могла бы тоже жить в таких тепличных условиях, в каких живет Ваня. Это сейчас я понимаю, что и у него не было другого выбора, и бабушка с дедушкой обожали его и очень старались дать ему самое лучшее, но тогда он был для меня третьим маленьким старичком, которому нужно какое-то особое отношение, из-за которого папа вечно виноват. Мы с братом - родные и очень похожи и внешне, и важными чертами характера, но в детстве мы были очень отдельными. У нас было разделение, что эти дедушка и бабушка - они Ванины, а родители моей мамы - они мои. С четырех лет (собственно, с тех пор, как бабушка выселила папу с новой женой из нашей квартиры на Ботанике) бабушка не уставала мне повторять, что эта квартира - это моё наследство. А квартира родителей папы - это Ванино наследство. Вопрос наследства вообще стоял очень остро. Наследство. Наследство. Наследство. Как будто нет ничего важнее этого. Мой папа презирал эту тему. Ему были противны все разговоры о квартирах и наследстве, а о бабушке он даже слушать не хотел. У них просто слишком разные ценности - она хотела сберечь материальное, а папа - был человеком чести, и материальное было ему не так важно, как справедливость. Мы с Ваней встречались на выходных, в основном у его бабушки и дедушки, и играли в приставку. Это было великолепно и объединяюще. Мы играли в танчики, в марио, в какую-то анимешную игру, чье название я забыла, и очень жалею об этом. В эти моменты я чувствовала, как мы близки. В остальное время мы дрались и не ладили. Папа забирал Ваню на выходные, чтобы «воспитать из него сына», но эти короткие эпизоды были скорее мучением для них обоих. Ваня - вообще не про подчинение, он абсолютный бунтарь в самом интересном смысле этого слова, как Гудков и его шутки - может дико бесить, но он не будет стараться вам понравится и всегда будет гнуть свою линию. Я всегда была очень социальной. Я хотела нравится родителям, воспитателям, учителям. У меня не всегда получалось, но я очень внимательно слушала все критические комментарии. Я старалась делать все, что говорит папа. Он хотел, чтобы я развивала память, сообразительность, чтобы я много читала и умела перессказать все очень точно. Я расстраивалась, когда у меня не получалось, для меня все это было очень важным. Ване все папины рекомендации были - как об стенку горох. Просто как голос из телевизора. Нам со стороны казалось, что ему плевать. Возможно, он слушал и у него тоже не получалось, как у меня. В любом случае, их отношения - а вернее отношения трех поколений мужчин в этой семье стали настоящей драмой, в которой не было виноватых, но все никогда не переставали их искать. Брат написал мне: «сражение с системой - это очень в итоге крутой метод самоидентификации, я жил в этой теплице с бабушкой и дедушкой и я был главным героем, умницей и красавчиком, и как только меня выпустили в социальный мир - мир начал меня критиковать на каждом шагу, и именно абсолютная любовь дедушки и бабушки сделала меня не уязвимым, да не особо гибким в строительстве отношений с людьми, но мне было плевать на всю критику и наезды из социума, все они говорили что я не такой, что со мной что-то не так, я был абсолютно уверен что со мной все заебись, потому что любовь дедушки и бабушки была такой крепкой что там даже небыло лазеек чтобы усомнится в себе» Недавно я спросила папу: как это получилось, что у них родился новый ребенок, и при этом среднего они не забрали от родителей. В чем было дело - в отсутствии детской? В отстутвии денег? Сил? Но потом я слушала его, брата и дедушку и понимала, что это была идеальная система. Всем так было лучше. У Вани была любовь, у папы - чуть больше свободы. Еще бы не было во всем этом гнетущего чувства вины -

Зато у меня были друзья во дворе. Все лето перед школой я аккуратно притиралась к компании из моего подъезда и из соседнего. В моем жили три девочки: Таня с первого этажа, Оля с пятого и Ксюша с восьмого - она жила прямо под нами. Это было очень удобно. Я просыпалась, быстро съедала что-то на завтрак и пулей летела вниз. У меня на шее болтался ключ от «нижней двери», я открывала ее, и сразу звонила в звонок Ксюши: - А Ксюша дома? А она выйдет? Потом бегом на пятый этаж. Оля сама открывает дверь. Я захожу к ней, здороваюсь с ее родителями. А потом уже вместе - вниз. Таня выходит быстро. И вот еще надо зайти за Антоном - он в соседнем подъезде, и это какой-то совсем волнующий акт, я еще не могу до конца понять почему. У Антона есть маленькая кудрявая собака - спаниэель. У него есть красивая старшая сестра Алла, есть мама, папа тоже есть, но я совсем его не помню. В их квартире - самый лучший ремонт, у Антона есть приставка, его одежда всегда вкусно пахнет каким-то особенным порошком, и я так люблю бывать у него в гостях. Приставка - это вообще нечто. Я не помню, как у нас появилась наша первая Dandy, но помню, как мы рубились в неё с Ваней, с моим младшим братом. Кстати, пора вернуться к нему. Я помню, что мама ждала малыша, и даже помню ее животик. Мы поехали в Анапу, там был частный дом весь в живой изгороди, с вьюнками, недалеко от маяка. Мне кажется, я все детство помнила название улицы, на которой мы жили, и только годам к пятнадцати забыла. Я помню, как мы шли по парапету на высокой набережной и я нашла красную неваляшку. Еще там с нами была бабушка, которая приехала помогать. Но все это было сплошным противопостоянием бабушки и папы. Папа садил меня на плечи и мы шли в море. Мы играли в морского коня, это было прекрасно и жутко - я боялась, кричала, но мне хотелось продолжать. Бабушкины крики «НЕ МУЧАЙ РЕБЕНКА» вызывали у меня противоречивые чувства желания продолжать и жалости к себе. Самое сложное в противостоянии взрослых - это соглашаться с обеими сторонами. Бабушка считала, что я бедненькая и меня мучают. Я легко с этим соглашалась. Папа считал, что все у нас нормально, и он воспитывает ребенка так, как хочет. Я папу боялась, но любила. И пока у меня была мама, все было гармонично. Конечно, я металась между бабушкой и папой - я думаю это их противостояние меня психологически расшатывало, потому что я не понимала, нормально мне, или нет. Брат родился 6 мая. Маме сделали кесарево, потому что на схватках она потеряла сознание - у нее случилось кровоизлияние в мозг. Что было с братом - очень сложно восстановить. Папа говорит, что забрал его через несколько недель с огромным скандалом - почему-то не хотели отдавать. Он был очень худым, весь искусанный комарами, в зеленке. Папа говорил, что рыдал, держа его на руках. У Вани была аллергия на смесь, поэтому родители нашли двух кормилиц. Папа говорит, что сначала Ваня даже не кричал, когда был голодным - видимо, в роддоме никто не приходил на его крик, и он перестал кричать. Когда его забрали, он не мог наесться. Молоко у кормилиц было разной жирности, поэтому у него болел живот. Казалось, что он такой слабый и болезненный малыш, и ему нужен особенный подход. Когда он понял, что нужно просить еду криком - он начал все время кричать. И вот папа с трехлеткой на руках и с кричащим младенцем, мама - в коме. Я думаю, что отдать Ваню родителям было единственным верным решением. Для бабушки Нели и дедушки Коли внук Ваня стал смыслом жизни. Они рано вышли на пенсию, у них была трехкомнатная квартира на улице Московской и дача, куда они торжественно выезжали на своей черной волге. Ваня изменил привычный уклад, и все было посвящено его режиму и воспитанию. Мы росли в совершенно разных мирах: я много времени проводила одна или на улице, сама читала, сама смотрела телевизор. Ваня постоянно был под присмотром, его кутали, усаживали в манеж, шлепали тапком в случае провинности. Он ел по расписанию, мылся по расписанию. Считалось, что условия, которые может обеспечить Ване мой папа и его новая жена - они не соответствуют каким-то строгим стандартам, в которых

Спасибо огромное за отзывы! Это очень вдохновляет делиться. Я начала писать книгу о детстве, меня вдохновили сеансы терапии - я почему-то сформулировала, что я бы себя больше уважала, если вместо тупого сидения в соц.сетях написала бы что-то о своём детстве и юности. И начала писать. Но писать не для кого - это странно, и я с трудом верю, что это можно дописать до завершённой формы. Если получится книга - будет хорошо, но я пока в это не верю, поэтому буду выкладывать для вас, моих читателей, то что уже есть. Телега ни к чему не обязывает, но при этом наличие читателя даёт силы

опоздании ничего страшного, я не могла успокоится. Сейчас замечаю эти черты в своем старшем сыне - он тоже преувеличивает важность всего, что касается учебы. У меня до сих пор так: если утром у меня важное мероприятие, я буду просыпаться каждый час, чтобы проверить, не проспала ли я. Я боюсь опоздать, и даже сама не понимаю, что именно страшного должно случится, если я опоздаю. Мне очень хотелось, чтобы Анна Михайловна меня любила, но я постоянно находила подтверждения тому, что этому - не бывать. Например, с одного из первых родительских собраний мама пришла немного удивленная: «Она спросила меня: почему Оля на меня ТАК смотрит?». Я не знала, как именно я смотрела. Я сразу вспомнила, как в садике меня дразнили «лупоглазой» и решила, что дело в этом. А когда я пересматриваю свои фотографии тех времен, я выгляжу очень испуганной. Еще у меня глаза слезились от любого фотоаппарата и от яркого света. До сих пор так - поэтому на многих фотографиях смотрю вниз. Наша семья была многодетной. В связи с этим у меня был бесплатный проездной с красной полосой поперек и какие-то льготные (или даже бесплатные) обеды в столовой. Больше чем половине детей моего класса обеды собирали с собой, мы, льготники, ели столовское. Однажды напротив меня сидела моя одноклассница Катя Ходыкина и с аппетитом ела кекс. От него откалывались крупные крошки, и когда Катя доела, я взяла крошку со стола - мне так сильно хотелось попробовать этот кекс. На мою беду, это короткое действие попало в фокус Анны Михайловны, она подозвала других учителей и начала громко рассказывать им о моем нищенском поступке. Конечно, мне хотелось провалиться под землю, но в такие моменты у меня не было отрицания - я всегда соглашалась внутри себя «о да.. ну вот такая я жалкая». Следующий яркий эпизод первых классов - это инцидент с Альфредом. Он, кстати, жил в нашем доме на Ботанике. Не помню, что именно обидное он мне сказал, но меня это сильно задело, и я в него плюнула. Но мой плевок попал на коробочку сока с трубочкой, которая стояла у него на столе. И выглядело это так, что я плюнула Альфреду на сок. - Куда ты плюнула?! НА СОК? Мне казалось, что родители посчитали меня совсем психанутой. За год до этого - мы еще жизни на Алмаатинском - добрый партнер папы по колготочному бизнесу достал из кармана толстую пачку долларов. Заграничные деньги выгядели такими красивыми, практически сказочными. Я думала, что бы такое сказать, чтобы мне дали одну из этих бумажек. И, видимо, у меня получилось - папин друг дал мне доллар, и я бережно его хранила. До того момента, пока не произошел тот инцидент с соком. Вот тогда у меня действительно было обжигающее чувство несправедливости. Я помню, как шла с мамой в обменник менять этот доллар, и как этой суммы хватило ровно на пакетик сока. Жалкий пакетик сока на всё моё сокровище.

и детьми. Мы снова жили на последнем этаже, прямо рядом с шахтой лифта. Первую ночь я не могла уснуть от громких механических звуков, через какое-то время я перестану его замечать совсем, но смогу считать щелчки, чтобы понять, на какой этаж едет лифт. Зачем-то наш этаж отгорожен еще одной железной клеткой: дверь на ключе и рама с поперечными прутьями и еще четыре звонка, чтобы вызвать жильца нужной тебе квартиры - он должен спуститься, открыть тебе дверь, закрыть ее, и потом вы вместе снова поднимаетесь на девятый этаж. Конечно, это было жутко неудобно, но ко всему можно привыкнуть. Потом я часто бегала туда-сюда, и мама Алла отключала звонок, чтобы звонки не будили спящую сестру. Однажды, оказавшись в затруднительном положении, я решила пролезть в пространство между боковыми прутьями. Я где-то слышала, что если проходит голова - пролезет и все остальное. Я извернулась каким-то невероятным образом и пролезла. Мама была впечатлена и попросила меня это продемонстрировать - мне кажется, что я могла проделывать этот трюк лет до двенадцати, и с удовольствием демонстрировала это всем. Потом, лет в двадцать, я путешествовала по Индии и в одном из поездов мне попались дети, которые показывали трюк: изворачиваясь, пролезали через узкое кольцо - оно было ровно того же размера, что мое пространство между прутьями в двери; А еще сейчас я пишу эти строчки из нашей квартиры в Москве - она тоже на последнем этаже, и этот этаж так же отгорожен отдельной дверью, и так же надо было встречать и провожать всех гостей, обязательно закрывая дверь. Если кто-то забыл закрыть - наша соседка Людмила очень расстраивается. А на Фрунзе главным дверным надзерателем была Алевтина Ивановна из квартиры напротив. И гнев ее был страшен, поэтому дверь мы всегда закрывали. У нас в Москве я очень быстро установила дополнительный домофон - теперь дверь можно открыть кнопкой, а закрывается за гостем она сама. Еще есть кнопка выхода с внутренней стороны. Короче, исправляю детские травмы, как могу. У меня была своя комната. Вообще, как у старшего ребенка, у меня были и свои привилегии, и свои проблемы. Окна моей комнаты смотрели на центр города - я часто видела прожекторы - некий автограф ночной жизни города, и я мечтала, что я вырасту и смогу тусоваться в этих клубах, ресторанах. Что мне станет доступным то, что не доступно ребенку. Я помню, что уже в семь лет я очень хотела скорее стать взрослой и начать тусоваться. Но об этом чуть позже. Сейчас вернемся к Крапивину. Мне кажется, что мой мир на Фрунзе 62 - это эклектичный коктейль из добрых советских книг, жестких наркоманских девяностых, детской дружбы и детской любви, из наблюдения за жизнью взрослых и из тяжелых школьных реалий, которые были для меня самой неприятной частью моего детства. У нашей школы был герб и соотвествтующий ему пафос. Вообще, на этой насыпи стояло сразу две школы - 70 и 175. В школу номер семьдесят учеников привозили на крутых машинах (тогда это - Мицубиси паджеро,лупоглазые Мерседесы, огромные Тойоты) или приводили родители с красивыми лицами молодых профессоров. Короче, учились там или умные, или богатые. Я не попадала не в одну из категорий, и с первого дня я находилась там с ощущением, что мне как-то слишком повезло, благо, не проходило ни дня, чтобы наш строгий и самый эффективный учитель не напоминала нам об этом. Я привыкла к подобному отношению еще в садике, но при этом я очень старалась, мечтая получить заветные красные печати под домашними заданиями и контрольными, которые в первых классах заменяли нам оценки. Как и в той истории с новогодним спектаклем, я понимала, что дело не какой-то ошибке, которую я могу исправить, а в моем уровне в целом. Я осознавала, что даже стараясь на максимум, я могу получить только такой результат. Это сильно меня расстраивало. Наша школа - английская, и каждый день у нас несколько часов языка в той или иной форме. Я проспала, а первый урок - как раз английский. Я опаздываю, и у меня такая истерика, что я буквально захлебываюсь в рыданиях. У меня был сформирован такой градус важности этих уроков, что даже объясняя себе, что нет в

Бабушка Валя (мама моей новой мамы) была интересной. Она разрешала мне ползать по сложным лазалкам, и вообще была на easy - в отличии от другой моей бабушки, которая всегда была на «сложном» и на гиперопеке. Меня забавляло их противостояние, постоянное ощущение заговора, подозрения, обвинения. У меня ко всем была любовь,и почему-то уже тогда я понимала каждую из сторон. Квартира бабушки Вали была завалена различными вещами, так, что в одну из двух комнат было не зайти. Один телевизор стоял на другом, а работали всегда оба. Один из них смотрел старший брат мамы Аллы, дядя Саша. Он еще постоянно что-то приговаривал. Потом он работал кондуктором в трамвае. Это все, что я о нем знаю. В этой квартире можно было найти много сокровищ больших и маленьких: сломанные игрушки, бусины, фантики, коробки. Там всегда было, чем заняться - фантазия бабушки Вали была неиссякаема. Папа ненавидел бардак, поэтому редко бывал в там. Квартира его родителей была стерильной, а в этой квартире сложно было даже найти свободный метр пространства на полу, чтобы его помыть. То, как жила мама моей мамы - это был какой-то третий вариант. Там всегда была куча открытых книг, конспекты лекций, рукописи, печатные машинки - она всегда работала, была доцентом в пед.институте, редактором газеты и кем-то еще. Ее институт был на Уралмаше - другой край города, и как-то она туда постоянно добиралась, каждый день. Потом была еще эпоха «Колледжа предпринимательства и социального управления», он был ближе, но о нем - потом. Я помню, как мне нравился наш районный клуб «Орленок». Там немного учили английскому, ставили спектакли - о таких клубах как раз писал Крапивин. Первый этаж старого трехэтажного здания с деревянными перекрытиями, скрипучий пол, куда не глянь - детские рисунки и поделки. По дворам вокруг бегала шпана, тарахтели самоделньные мотороллеры, из магнитофонов и магнитол лились песни группы «Дюна» и Наташи Королевой. В стране происходило что-то страшное, но все вокруг было в настроении «Нехай, прорвемся!». Все пили, но как-то не мрачно. Мама решила устроить меня в свою школу - в гимназию номер 70, с углубленным изучением английского языка. Это было какое-то очень серьезное мероприятие. Я ходила на подготовительную группу - там я познакомилась с Надей Щиновой, Аленой Хмельникер. Помню, как я бегала за Аленой и говорила ТЫ ЕВРЕЙКА - почему-то мне это казалось смешным, но я совершенно не помню, откуда у меня взялось это знание и что в этом было смешного. На днях я написала ей в фэйсбуке, чтобы уточнить - не обманула ли меня память, действительно ли я так говорила? Она ответила, что обязательно запомнила бы, если бы я дразнила ее по этому поводу - может быть, мне это и причудилось, и на самом деле я говорила, что она рыжая. У Нади я отбирала карандаши и тоже бегала по первому этажу, доводя ее. Это - первые ростки той темной стороны моего характера, которая всегда беспокоила меня. В моменты моих «преступлений» мне казалось, что второму человеку тоже весело, что я не имею какой-то силы или власти, чтобы задеть кого-то или ранить. Мне казалось, что я - маленький шакал, который может только безобидно тяфкать, и никто не будет воспринимать это всерьез. Я помню, что провалила вступительный экзамен в школу. Я не могла запомнить слова, я понимала, что делаю ошибку в тесте. Потом мама Алла ходила к директору и просила, чтобы меня все равно взяли. Я попала в класс к Анне Михайловне, самому строгому и «эффективному» учителю. Я ее боялась так, что меня трясло. К началу школы мы переехали на улицу Фрунзе. Девятиэтажка из серых панелей, вся в зелени, кругом кусты сирени, соседний дом - полицейский участок, а сразу после него - дом бабушки Вали, потом перекресток, еще один длинный дом и здание школы, возвышающееся на насыпи. К школе нужно было подниматься по ступеням. Родители разгружали коробки, таскали все на девятый этаж, а я подошла к детям - они сидели на скамейке и во что-то играли. Все они были моими ровесниками. В основном девочки. Я не знала, в какую важную часть моего детства я делаю шаг, как много важного произойдет со мной в этом дворе, с этим

Добрый вечер!) Кидаю еще одну часть. Даже не знаю, что делать с текстами выше - может быть удалять то, что уже прочитано - все равно новые читатели не такие уж частые гости. Но я еще подумаю)

Самая странная глава в этой истории - это отношения моей второй мамы и моего папы. Я думаю, он был в шоковом состоянии: умерла его любимая женщина, двое детей на руках, и тут бабушка со своими безумными идеями дать мне новую маму. Почему они поженились так быстро? Почему она так быстро забеременела? Почему бабушка так быстро изменила свое мнение и они стали врагами? Начался долгий период войны между всеми моими родными. Бабушка считала, что моя вторая мама и ее мама хотят меня изничтожить. Папа говорил, что бабушка отжала себе его квартиру. Родители моего папы занимались моим младшим братом, а я чувствовала себя вполне счастливым ребенком, если не считать мои постоянные болезни. Меня мучали приступы панкреатита, и я лежала в больницах. Мама Алла лежала со мной, читала мне толстые книги, пока я была под капельницами. Мне казалось, что в больницах проходили долгие летние месяцы, и я успевала привыкнуть к поделкам из медицинских трубок, к пластилину в детской комнате, к тополиному пуху, влетающему в огромные окна палат. Мы ходили гулять в больничный двор, собирали листья, там были красивые деревья, и послевкусие сказок про Алису и Элли было со мной во всем. Мне нравилась больничная еда по моей «панкреатитной» диете, наконец-то сухари, печеные яблоки, а не какие-то мерзкие блюда. Мой старший сын, Ежи, очень избирателен в еде, и ест только простое. Я думаю, что если бы мне позволяли есть по аппетиту, многое могло быть по другому. Еще в больнице был красивый рыжий мальчик Сережа Завьялов, моя первая неразделенная любовь. Он был старше меня, и бегал от меня по лестницам с какой-то другой девочкой. Мне было грустно, но на фоне душевного расстройства по этому поводу я совсем перестала боятся уколов. Помню этот момент очень ясно, мне было лет шесть, до школы оставался еще год.

3. Еще меня мучают видения. В квартире на Ботанике ко мне приходит великан, он стоит за окном, и я понимаю, как он огромен, раз достает до форточки. Он стоит молча, медленно открывает форточку. Мама, моя первая мама, стоит на столе и закрывает форточку, а он снова открывает. Я помню этот животный ужас, который я испытывала в тот момент - невозможность проснуться, невозможность перестать думать, что это - реальность. На Алмаатинском я вижу НЛО в окно. Странные светящиеся штуки зависают и движутся, и я не верю своим глазам. Я одна, и уже в шесть лет понимаю, что такие вещи невозможно потом рассказать так, чтобы они не выглядели выдумкой. Я спрашиваю себя: «Я действительно это вижу?» И вцепляюсь взглядом в эти объекты. Я пытаюсь найти похожие вещи - салют, самолеты, и в этом есть такая интимность переживания, как будто я никогда не смогу это ни с кем разделить, но я просто постараюсь не забывать этот момент для себя. Я помню, как на меня свалился огромный каменный шар, размером с машину, и придавил меня. Я кричала так, что родители прибежали из другой комнаты. Но это, кажется, уже было на Фрунзе. Фрунзе 62 это, наверное, самая жирная точка отсчета. Тот камень был таким настоящим, я могла его чувствовать, и когда он упал на меня, скатился, я понимала головой, что это - то ли сон, то ли галюцинация, но ощущения были такими реальными, я уже была раздавлена и только и могла орать. У моего среднего сына Мирона - такие же видения и сны, от которых он не может проснуться. Я беру его на руки и говорю: «Мирон, ты слышишь меня?», он с открытыми глазами, но совершенно не здесь. Я задаю ему вопросы, чтобы вытащить его из той реальности. Я думаю, что это - этап развития мозга ребенка, какая-то часть, отвечающая за творческое мышление, за образы - я вижу в Мироне эту часть себя, у Ежи такого нет - он не такой фантазер. Я спросила у папы: «Ты помнишь день, когда я последний раз виделась с мамой? Как мы попрощались?». Папа рассказал, что она перехаживала с Ваней, и это была плановая госпитализация. У нее была легкая беременность, они жили в новой квартире, я была маленьким замечательным пупсиком и впереди у них была целая вечность, поэтому попрощались мы очень легко, как будто уже на днях встретимся. Это было, кажется, 4 мая. Мама умерла в ночь со 2 на 3 августа, и эти четыре месяца я запомнила как время тягостного ожидания, именно в это время я писала маме письмо, взрослые ходили, как тени, а я проводила время у папиных родителей. В это время моя бабушка, мамина мама, пробивала все возможные совковые стены - чтобы маму перевезли в Москву бортом Аэрофлота, чтобы ее посмотрел академик-нейрохерург Коновалов в институте Бурденко. Он единственный мог сделать операцию, чтобы убрать маленькую опухоль из ствола мозга - но он ушел в отпуск, его зам тоже отказался, в итоге мама умерла в больнице. Бабушка говорит, что привезти-то привезли ее туда, а вот операции там делали только с чемоданами денег или с какими-то связями, каких у нас не было. Бабушка шла по Москве оформлять документы о смерти и рыдала. За неделю до этого умерла ее мама - прабабушка Шура - вечером легла в кровать с иконкой на груди и утром не проснулась. Бабушка говорит, что она просто должна была встретит маму там - они всегда были неразлучны. Еще в день смерти мамы бабушка рванула в детский мир, чтобы купить мне трехколесный велосипед и платья. Говорит: «Аня тебе шила наряды из носовых платочков и наряжала, как куколку. Дефицит был, а тут - Москва.» Папа всегда говорит, что ненавидит Москву. Бабушка рассказала, что он ударил в аэропорту стеклянную перегородку и разбил ее, потому что были какие-то проблемы с отправкой тела. Папа говорит: «Так мы и летели в самолете: с телом мамы и с трехколесным велосипедом» Я вообще не знаю, как это было всё, как они это пережили. - Через какое время появилась моя вторая мама? - спросила я у бабушки. Она ответила, что 40 дней еще не прошли, а может быть и прошли. Она хотела как можно быстрее избавить меня от «сиротства». И эти месяцы моего ожидания мамы были очень тяжелыми - я помню, что много болела и у меня не было сил.

Всем доброго воскресного утра. Классно, что вам нравится. Выкладываю следующую часть. Писала давно, но вчера в Екатеринбурге всё это ожило и задышало.

Круто, что вам нравится и вы пишете! Завтра выложу ещё пачку)

1/20 того, что я уже написала) перечитываю и понимаю, что сначала все так сумбурно, но потом я очень втянулась.

окие травы, лягушки, кузнечики. Я помню луну над болотом, мы идем с папиным другом и с папой то ли в гараж, то ли из гаража. Он говорит: когда вокруг луны такой ореол - можно загадывать желание. И я загадываю: «хочу, чтобы сестра родилась в мамин день рождения, 29 января». И действительно, сестра рождается в этот день. С тех пор я всегда загадываю желание, когда вижу такой ореол вокруг луны.

бойфренда Диму, он был сыном сапожника (почему-то это было важным) и еще немножко цыганенком (это был плюс). Я мечтала выйти замуж за цыгана, чтобы у меня было много лошадей. Я так любила лошадей, что меня трясло, когда я их видела. С Димой у нас были приятные отношения, и я постоянно думала: ну как так он со мной общается, если меня больше никто из детей не любит? Когда я только родилась, мы жили у папиных родителей -у бабушки Нэлы и дедушки Коли. У самых богемных из всех моих бабушек и дедушек. Потом так сложилось, что у маминой мамы (бабушки Нины) подошла очередь получать квартиру в новостройке - в одном из первых домов Ботанического района. А у папы как раз были деньги: они с друзьями с электрофака собирали электрические кофейники, и вот деньгами с этих кофейников они за квартиру расплатились. Потом дом строили, сдавали. Помню, что папа посадил у подъезда сирень, а еще - как будто сам помогал класть паркет. Помню, когда мы переехали в эту квартиру - папа мастерил шкаф своими руками. А потом я помню, как он этот шкаф сломал, когда мы оттуда уезжали. Квартира на Ботанике была слишком новой и свежей, в моих воспоминаниях там все светлое, сверкает и вкусно пахнет, восьмой этаж - близко к небу. Всегда буду любить высокие этажи. У меня своя солнечная комната, по вечерам папа рассказывает мне сказки: говорит, что из щели в шкафу ему в ухо прыгает гномик-старичок, закуривает трубку, щекочет ухо своей бородой и начинает рассказывать ему историю, а он мне перессказывает. Папа - невероятный фантазер, его сказки меня завораживают. Я до сих пор помню некоторые из них. Из окон видно кран - район только строится - и папа рассказывает сказку про крановщика. По воскресеньям у нас генеральная уборка. Это почему-то очень важно и всегда связано со стрессом. У папиной мамы был «пунктик» на чистоте, у папы - тоже. Мама училась домоводству у своей свекрови, потому что ее мама - бабушка Нина - она журналист, ученый, хаотик, и всегда считала что порядок дома не должен забирать лишний ресурс у по-настоящему важных дел. Так мама практически ничего не умела, но очень хотела научиться. В квартире часто были гости, у мамы с папой была компания их студенческих друзей. Я любила гостей, любила наблюдать, как взрослые веселятся, танцуют, сидят за столом. Из квартиры мы как-то быстро уехали после смерти мамы. Бабушка вдруг начала боятся, что папа отдаст эту квартиру моей новой маме Але. Нашей семье в новом составе пришлось переехать в ту пятиэтажку ближе к окраине. Ботаника, где была наша квартира - это новый район со стройками и пустырями. Алмаатинский переулок, куда мы переехали - это уютные малоэтажные постройки, бараки, зелень кругом. Двухкомнатная квартира, которая, наверное, была тесной, но мне такой не казалось. И вот была такая фабула, что злая бабушка выгнала семью в эту тесную квартиру, а сама поселилась в новой трёшке вдвоем с дедушкой. А еще у меня есть брат, но я в то время очень редко о нем вспоминаю. Мое первое воспоминание - я сижу одна в своей темной комнате на ботанике, а папа в соседней комнате укачивает младенца, кормит его. Папа - один с двумя детьми. Я хочу поиграть в надувные шарики, но роняю ящик и бужу брата. Папа сильно срывается, я сильно плачу и обижаюсь. На папу, не на брата. Брат - как-то вообще на переферии сознания. Никак его не воспринимаю. Ваню забрали родители моего папы и он на долгие годы стал смыслом их жизни. К нему еще чуть позже вернусь, вообще его история - это что-то отдельное, но очень важная линия в нашей семье. Но середина девяностых - это время, где его нет. Там есть только я, моя вторая мама, мой папа - офигевший, как любой взрослый в те годы, но я совсем этого не замечаю. У меня такое счастливое детство - с весенними ручейками, с рекламой несуществующих шоколадок по телевизору, с масленницей во дворе. Папа ставит машину в гараж. Гаражи стоят над каким-то болотом, там слышно лягушек, надо идти по каким-то холмам. Все это пространство в Екатеринбурге сейчас застроено домами, и мне сложно представить, что на месте этих бульваров, дворов, торговых центров были пустыри, болота, выс