Вы все живёте неправильно

Антон многое мне открывал. Кажется, это он рассказал мне, что на «Плите» собираются неформалы - и что-то в этом меня очень задело. Мне так захотелось стать частью этой тусовки «не таких, как все», что в один день я пришла из школы, закинула рюкзак в ящик для картофеля, который стоял у нас в подъезде, взяла проездной и отправилась на трамвайную остановку. Меня потряхивало от страха. Я еще никогда не пользовалась транспортом без взрослых. Мне казалось, что папа в любой момент может проехать мимо меня на машине, и я торопила трамвай, который все не шел. Меня научили спрашивать у взрослых дорогу, и как-то я узнала, какой именно трамвай мне нужен. А может быть, я села на первый попавшийся, и мне просто повезло. В трамвае я ехала пригнувшись, потому что боялась, что папа будет проезжать мимо на машине, и увидит меня в окно, и выдаст мне на орехи. Но все прошло благополучно - я вышла на трамвайной остановке между памятником Ленину и сквером. Этот сквер и называли «плитой». По периметру обычно стояли лотки с неформальскими аксессуарами - браслеты, банданы и торбы с названиями групп, сережки для пирсинга и многое другое, что при правильном применении создавало визуальное отличие - делало тебя не обывателем, а неформалом. У памятника Ленину все время шла вялотекущая демонстрация коммунистов с красными флагами, мегафонами и плакатами. Никто не обращал на них внимание, никто не разгонял и уж тем более не воспринимал их как угрозу действующей власти. Это сейчас на контрасте все эти несанкционированные митинги и шествия выглядят даже как-то героически - тогда свобода была во всем, и для нас, детей, она была не в новинку, как для наших родителей. Для нас свобода была данностью. Все эти лотки и палатки с торговлей всем на свете, субкультурность, ставшая разрешенной и массовой - все это родилось у нас на глазах, но быстро стало обыденным - мы совсем не ценили этой свободы, а родители были только рады поменять все это на какую-то уверенность в завтрашнем дне. Я стояла в центре сквера и от адреналина у меня срывалось дыхание, я видела группку «неформалов» и понимала, что мне надо подойти к ним и познакомиться - ведь это и было моей целью. Мне было страшно, что меня отвергнут и не возьмут к себе - это уже происходило со мной в школе, и если произойдет и здесь - это бы разбило мне сердце. Но я решила все-таки сделать это: выдохнула и подошла. Спич мой был какой-то максимально наивный: я сказала, что идентефицировала их, как неформалов, и хотела бы стать частью их тусовки. Девушка, к которой я обращалась, повела себя достаточно снисходительно - спросила, как мое «погоняло» - и когда узнала, что у меня его нет, предложила ряд своих вариантов. Я запомнила только «Бритвочка» - кажется, на нем мы остановились. Мне сразу было предложено выпить немного водки и пойти на «Башню» - заброшенная гигантская телевышка в центре Екатеринбурга, которую снесли несколько лет назад - долгие годы она была символом города, возвышаясь над центром - пустые окна, торчащая арматура и еле различимые фигуры смельчаков, которые залезали на двухсотметровую высоту по внешней лестнице или по арматуре или по наружной лестнице из скоб. Однажды, и я окажусь там. Но не в этот раз. Мы только дошли до башни, я увидела ее огромное основание, утонувшее в зарослях сорняка, в рисунках и в мусоре - мне стало страшно - а вдруг меня изнасилуют? А вдруг эти люди плохие? Но самое страшное - это если папа узнает и будет ругаться. Я попрощалась и побежала в сторону дома.

Выложу вам следующую часть 🙂 Отошла немного

Как всегда отследила сильную тревожность, рассказав что-то связанное с папой, что имеет хоть каплю негатива. С самого детсва амортизирую все это в себе, не желая становиться объектом жалости. Он не мой враг, и все плохое и спорное в нем - часть меня. Осуждая его, я осуждаю себя. Поэтому не остается других вариантов, говорить только хорошее, или ничего. Главное, что хорошее тоже было и есть.

Доброе утро! Недавно Юля рассказала мне историю о своей бабушке - как ее сдали в дом престарелых, а потом забрали обратно. Я ехала за рулём и плакала - настолько это о том, как близким нужна наша любовь, и как она может все изменить. Тут Юля написала об этом в своём ТГ канале, почитайте, там у истории очень хороший конец. https://t.me/ShitLizardsAndRaelFeelings

Фотка прям любимая. Песню написала сегодня, и там есть о том «от Невы до Москвы, от Стикс и до самой Леты». Так я и чувствую себя здесь, как будто на белой лодке плыву на спине по реке жизни, которая конечно и река смерти одновременно, это кто к этому как относится. Плывем из небытия в забвение через личную вечность, и это, конечно, прекрасная херня)) охуенная, я бы даже сказала.

У меня написано еще много, но я не буду пока больше выкладывать. У меня иногда случается аллергия на овершеринг - такое бывает и с инстой, и с музыкой: до определенной точки мне нравится и меня питает, но стоит отдать слишком много контента - все, обратный эффект. Я выкладываю тексты в интернет уже больше двадцати лет, а пишу все двадцать пять. Это срок. Я всегда чувствовала волны, разные виды творчества: из ума, из личности, из космоса, от чувств - всё разное, все получается разным. Могу долго подбирать то самое слово, могу как сегодня - сесть и написать песню за пол часа, и в ней мне будет нравится каждая строчка. Я могу долго «напитываться» чувствами и словами, плавать в каше в своей голове. Самое лучшее упражнение для раскрытия своего творческого я и написания песни (его я увидела где-то в интервью Олега ЛСП) это подумать в прозе какую историю ты хочешь рассказать. Обычно, держа историю в голове, я просто рисую уже в стихах абстракцию из понятных только мне образов. Песни - это секретный язык, до поры до времени понятный только мне или тому, кому я рассказала шифр. Но в какой-то момент я поняла, почему я так долго сижу над песнями и строчки кажутся мне «лишними» - они подходят абстракции, но не подходят смыслу. Когда я включила эту часть в свое мышление, у меня все пошло легче. Моя задача - это просто точно и красиво рассказать историю. Всё. Мне не надо ничего выдумывать. Мое видение любой ситуации так детально и обширно, что я могу описывать ее со всех сторон - но какую конкретно часть я хочу рассказать? Меня очень прокачали пацаны из Макулатуры. Их тексты идеальны, я как будто два месяца смотрела мастеркласс по кирпичной кладке - так они идеально составляют стену смысла, укладывая образы в сознания кирпичик за кирпичиком. Мой мозг потреблял идеальный контент, я прочитала все книги Е.Алехина, посмотрела кучу сериалов, которые были прям в моём вайбе, и вернулась к своей книге - то что вы читали, я писала еще в начале лета, а сейчас я продвинулась гораздо, гораздо дальше - и читая начало, вы мне сильно в этом помогли. Но сейчас мне снова нужна пауза на переваривание, слишком много приходится пропускать через себя, я не хочу торопиться и упускать что-то важное. Мне нужно время. Многие пишут про память. Я удивлена, потому что я всегда думала, что все помнят свое детство и основные события, встречи, эмоции - это же все записано у нас на жестком диске, надо только вытащить. Короче, спасибо что разделили со мной часть моего детства)

Думаю, легко поймёте, кто здесь Леся Лаврова

Оля Клюкина, Антон, Надя Щинова, гаражи за моей спиной - мой любимый двор на Фрунзе 62

любишь ты её А обо мне не вспоминаешь» Другая - это Оля Клюкина, конечно. У нас с Антоном даже была подвеска с двумя половинками сердца. Кажется, я психанула и выбросила свою часть, когда поняла, что у них есть какие-то общие секретики. Нет, мы не договаривались о том, что мы вместе. Не было даже такого понятия тогда у нас. Мы все были вместе, просто когда мы вдвоем были ближе - это чувствовалось, а потом вдруг эта ниточка порвалась, и мне стало очень больно. Антон многое мне открывал. Кажется, это он рассказал мне, что на «Плите» собираются неформалы - и что-то в этом меня очень задело. Мне так захотелось стать частью этой тусовки «не таких, как все», что в один день я пришла из школы, закинула рюкзак в ящик для картофеля, который стоял у нас в подъезде, взяла проездной и отправилась на трамвайную остановку.

делать все это - мне хотелось впечатлить его, но это было не минутное желание, оно как будто стало частью меня, оно трансформировало меня на клеточном уровне. Я хотела стать тем человеком, в которого я бы влюбилась, будь я Антоном. Я пыталась смотреть на себя его глазами и оценивала очень строго, но по сути дела это было когнитивным искажением - я додумывала его требования, пропуская их через призму своих идеалов, взятых из книг и моего внутреннего мира. Я представляла, какой я должна быть, и мне очень нравилась эта картинка - но без Антона у меня бы не было желания стать кем-то более сильным и интересным. В тот момент я первый раз ощутила то, чем я отличаюсь от других. Мне было больно и невыносимо в какие-то моменты, но это чувство так же было и моей суперсилой. Используя его, как топливо, я могла сделать всё, что я хочу. Реальный Антон не искал никакой глубины, мне кажется у него вообще не было никаких ожиданий. Он купался в девчачей любви и плыл по течению своей жизни зная, как он чертовски хорош. А для меня он стал первым учителем, даже особо не принимая участия в этом процессе обучения. Я постепенно осознавала, что это - романтическое чувство, о котором говорят взрослые и пишут в книгах, и теперь я пыталась нащупать его границы. Было понятно, что есть любовь, но я не могла осознать суть просиходящего во всей ее глубине. Я как будто оказалась на опушке леса, и я не знала, на сколько километров он тянется, как высоки деревья. Я могла оглядется, примерно понимала, как я здесь оказалась, но совершенно не имела понятия - куда двигаться? Что меня ждет? Как я выберусь отсюда? Любовь была безвыходным местом, в которое меня поместили обстоятельства. В один день я обнаружила в центре своей груди окончательно оформившееся физическое ощущение, которое не оставляло меня ни на минуту. Как будто это был тот огромный каменный шар, раздавивший меня в одном из моих снов-на-яву, только он теперь был во мне. Этот шар окатывался горячей лавой, падал вниз, как на американских горках - я понимала, что это чувство связано с Антоном, но не было совершенно никакого понимания, что с этим делать дальше. Мне так хотелось вытащить из себя этот ком, мне хотелось понять - это все так чувствуют? Это чувство может быть «счастливым»? Это что - навсегда? Что я могу сделать, чтобы мне стало хоть немного полегче? Я знала, что я люблю всех своих друзей, играть с ними в казаки-разбойники, прыгать на резиночках - но без Антона все это было на 2 из 10, а с ним - просто космос. Я смотрела на него, как на сияющее неземное существо в декорациях реальности. Для меня он как будто отделялся от фона, живя сразу в нескольких измерениях. Встреча с ним и любое взаимодействие помогало мне не чувстовать острую боль, но чувство все равно было таким огромным, что не вписывалось в рамки доступных мне действий, и я просто ходила, а за мной по двору ходил смерч - он начинался в точке между моих лопаток и уходил в стратосферу, заканчиваясь там чёрной дырой, и это бесконечное сосущее чувство в гуди не давало мне покоя долгие месяцы. Когда мы начали всей компанией играть в «бутылочку», это было сплошным издевательством: со Стасиком с пятого этажа, понятное дело, никто не целовался - он был младше и какой-то слюнявый. Девочка с девочкой - это бе, оставался только Антон. И мне кажется, с ним были готовы целоваться только я и еще одна Оля, которая Клюкина, а когда бутылочка указывала на другие варианты, мы просто пропускали ход. Как целоваться - это нам объяснила Алла, старшая сестра Антона. Она сказала: «Один человек засасывает нижнюю губу, а другой - верхнюю», это называлось «взасос». Потом, уже в процессе практики, мы поняли, что это как-то странно, и не стоит этим ограничиваться. Вообще, я помню те вечера на двух скамейках, которые стояли друг напротив друга, они были самыми счастливыми. Мне казалось, что все хорошо. Но потом что-то изменилось, и я не могла понять, что именно. Я до сих пор не могу забыть первое четверостишье первого грустного стихотворения о любви, которое я написала во втором классе: «И вот, уже другую ты В подъезде прижимаешь Целуешь,

ю чего-то» Мой двор спасал меня от школы, где я чувствовала себя лишней, бесполезной и серой. Были какие-то проблески радости, например, моя подруга Леся Лаврова. Она была невероятна начитанной, умной, учителя ее обожали. Папа ее был то ли остеопатом, то ли ортопедом. Короче, как-то раз он провел осмотр всем детям, и мне назначили ошейник и еще - ходить к нему, чтобы он брал меня за голову и резко поворачивал ее до щелчка. Мне хотелось умереть каждый раз, когда меня вели на эту экзекуцию, а ошейник я ненавидела, как мало что в моей жизни. До сих пор не разрешаю никому вправлять мне шею. Раз уж зашла речь о моем здоровье, то с самого младенчества как-то повелось меня лечить. Я читала дневники моей мамы о моем первом годе, там были и антибиотики, и еще какие-то странные препараты - причем, все это было скорее «перебдеть, чем недобдеть», с этим же были связаны и насильные кормления, и сворачивания шеи - потому что за исключением приступов панкреатита, я чувствовала себя отлично и считала все эти действия чистым издевательством. Леся была вся про фантазию, корабли и космические приключения. На расстоянии трех парт в другую сторону был совсем другой мир: заграничные поездки, дорогая одежда, недоступные большинству развлечения. Первый мир был мне понятен и знаком, хотя у меня уже тогда присутствовала здоровая доля скепсиса: если ты будешь так яростно отдаваться фантазийному миру и летать по коридору с криками «Я мудрая сова» - на тебя явно будут смотреть косо те, кто уже готов попрощаться со своим детством и шагнуть в манящую взрослую жизнь. Я помню, как была у Леси на дне рождения - куча конкурсов, какие-то интересные квесты, задания - почему-то рядом с ней я чувствовала себя ужасно тупой. Потом ей запретили со мной общаться, и она перестала. Или она так просто сказала. Вообще, у меня всегда было ощущение, что Im a bad guy, но я не всегда понимала, с чем это конкретно связано. Возможно, я воспроизводила грубый солдатский юмор моего папы, расово нетолерантные выпады моей бабушки, выученные мной матерные слова, и этот коктейль делал меня монстром в глазах взрослых, которые могли случайно подслушать все это из-за угла, как это обычно делают взрослые. Точно помню момент, когда у меня случились первые «разборки». Я не помню, что мы не поделили, но я стучалась в дверь Оли Клюкиной с пятого этожа ногами, вызывая ее матом на дуэль. Я чувствовала себя разъяренным властным монстром и очень нравилась себе. Я была духом времени и духом всего, что окружало нас во вторую половину девяностых: сейф-двери, двойные двери, решетки на окнах - от таких, какой я была в тот момент, люди защищались этим грубо свареным металлом. И этот металл давал мне возможность выпустить пар, вложив все силы и ярость. Если бы она мне открыла - что бы я делала? Скорее всего, я бы оказалась в тупике, потому что бить Олю я не собиралась. В те годы я, кажется, еще не дралась. Только с братом. Вечером к моим родителям пришла делегация. Мама Оли с надрывом говорила о ситуации, и я запомнила фразу: - Я даже представить не могу.. А что если бы она открыла? А если бы у нее сердце остановилось от страха? У нее же больное сердце!! А что было бы, если я возвращаюсь домой, открываю дверь, А ТАМ ОНА ЛЕЖИТ В КОРИДОРЕ. Я подумала: ну офигеть drama queen, с чего бы она там лежала? Ну попугала я ее, странно представить, что ее это настолько напугало. Сидела там, хихикала. Да я ее худее в два раза.. Тем не менее куча взрослых довела меня до слез, не оставив ни следа от моего бандитского гонора. Я извинялась, и послевкусие стыда я помню до сих пор. Возможно, эта разборка тоже была из-за Антона. Да, камень всех преткновений - это однозначно был он. Причем сам он был очень спокойным, уже лет в 10 знал, что станет стоматологом. И действительно, стал. Он был старше меня на год, и внешне мы были чем-то похожи. Мне казалось, что я - такой «свой парень», а другие девочки - слишком «девочки». В его присутствии я лучше всех играла в пионербол, смелее всех прыгала через гаражи и бетонные плиты - было ужасно страшно, и адреналин ошпаривал меня изнутри, но я не могла не

Каждый день я собирала подруг, спускаясь с девятого этажа на первый, а потом мы вместе заходили за Антоном, или кричали его из окна. Я так любила запах стирального порошка, которым его мама стирала вещи. Казалось, что из открытой двери в подъезд исходит прохлада, смешанная с этим запахом - и у меня кружилась голова, так хотелось нырнуть в эту квартиру, в эти светлые легкие текстуры, гладить этого бежевого коккер-спаниеля, и чтобы все это никогда не заканчивалось. В какой-то момент (мне было лет 7 или 8 я узнала, что существует мат. У нас во дворе иногда появлялись «старшаки» - сколько им было? 13?15? Тогда дети были очень взрослыми. - ПИЗДА! Я услышала такое странное слово и поинтересовалась у кого-то из подростков: - А что это? - Это между глаз! - посмеялся парень в ответ. - тут? - поставила я палец на межбровье. - НА МЕТР НИЖЕ Я примерно знала, что метр - это…. Палец завис в воздухе, и я все поняла. Слово «ХУЙ» я прочитала вслух на заборе, когда бабушка вела меня с остановки домой. Она объяснила мне достаточно споконо и подробно, что это такое. Чуть позже я узнала, прекрасные обзывательства «Гондон», «Пидорас» и «Хуйло» - особенно, мне нравилось первое. Оно отлично рифмовалось с именем моего прекрасного соседа. Я помню, как весело мне было бегать по двору и материться по поводу и без. Я понимала, что слова - плохие, но при этом было такое пьянящее чувство безнаказанности, казалось, что никто не может мне помешать. Мы с подружками водили хоровод под окнами Антона, громко крича хором: «Антон - гондон! Антон - пидорас!», это казалось очень веселым и органичным, хоть и не нравилось Антону и его родителям. А потом о моем лексиконе и лингвистических развлечениях узнал папа. О, как я получила. Но самым страшным наказанием для меня было не физическое. Хуже всего был домашний арест, и папа это знал. Сидеть дома для меня было пыткой. Кажется, что этот вид наказания появился в моей жизни только когда мы переехали на Фрунзе. Мое первое появление во дворе, первое в моей жизни ощущение важности происходящего здесь, что-то такое моё-моё, и сразу же - страх это потерять, постоянный риск сделать что-то не так и лишиться самого важного в моей жизни. Этот страх - очень важный элемент внутреннего мира в тот период. Мне казалось, что я всегда хожу по тонкому льду. Наказание могло случится со мной в любую минуту, сначала это были серьезные проступки, потом - вообще любые. Когда потеряла ключ. Когда что-то приврала по поводу уборки. Когда опоздала на десять минут. Домашние аресты сыпались на меня градом, а отбывание наказания становилось серьезным процессом. Я смотрела на знакомые макушки моих друзей, и мне хотелось вырвать сердце из груди. Я сидела на столе, прислонившись лбом к стеклу - это был мой наблюдательный пункт. Было видно не все, но я ловила стайку бегающих друзей глазами и радовалась, когда они достаточно долго были в поле моего зрения. Я могла видеть их ближе, когда шла с папой от машины мимо них. - Можно мне поздороваться? - и эти две минуты разговора становились для меня самым ярким событием дня. Дома я ныряла в свои книги, в те миры, с которых я начала эту книгу. «Та сторона где ветер», «Мальчик со шпагой» - я представляла этих белобрысых мальчиков, худеньких и загорелых. Все они были немного похожи на Антона. Может быть из тех времен идет мое вечное FOMO - ощущение, что жизнь проходит мимо, что происходит что-то важное, а я не могу к этому прикоснуться. Эти сильные чувства заставили меня писать. Мои первые дневники, первые стихи - я металась в своей комнате, как дикое животное в клетке, особенно, когда заканчивалась очередная книга, а я не могла найти в себе силы нырнуть в новую - мне надо было найти способ проживать свои чувства, и я начала писать. Мне нравилось переделывать песни, мои слова так легко ложились на знакомые мелодии, и мне приятно было петь их. До сих пор помню одну из первых таких песен, на мелодию «Иванушек Интернейшнл» - «Тоже является частью вселенной» «Бледный Антон с холодным лицом Дым от машины Тойота И та, что согласна выйти со мной Тоже является часть

На даче с любимой курицей

1997 год! Мне 10

Я каталась на велосипеде с горы с огромными камнями, приходила домой с ободранными коленками, придумывала «мороженное» из жимолости и ревня. Сначала ревень надо было аккуратно очистить, вуаля - и можно наслаждаться. С жимолостью было сложнее: откусить верхнюю часть ягоды, аккуратно выдавить содержимое через дырочку, облизывать, как эскимо. Потом съесть кожурку от ягоды - как вафельный стаканчик от рожка. Жимолость и ревень до сих пор мои любимые дачные продукты. Дачным праздником для меня были поездки на рынок «Арамильский привоз» - там была сокровищница всякой бесполезной фигни, пластмассовых игрушек - я помню, что бабушка все покупала, но приходилось выпрашивать. Дедушка вел машину, а бабушка всегда комментировала, «командовала», как у нас это называлось. Папа постоянно говорил, что она - как героиня Фаины Раневской «Муля, не нервируй меня!» - и правда, очень похожа. По пути с «Привоза» обратно на дачу я выискивала глазами цыган с табунами лошадей. И сильно-сильно загадывала желание, чтобы у меня тоже случился свой цыган и обязательно с конями. Дача - это Лев Кассиль. «Кондуит и швамбрания», «Будьте готовы, ваше высочество!», его книги про войну и мальчишек. Я зачитывалась, и забывала о далеком желанном городе, о дворе. Дача становилась моим миром: особенно пыльный второй этаж, на который так редко ступала чья-то нога. Однажды мы с соседкой Оксаной играли в королев. По очереди мы сидели на стремянке и «повелевали». Я первый раз в жизни услышала щелчок в голове: «О, это максимально моё». В тот же момент мне стало смешно: королевой в этой жизни мне точно не светит стать. Еще однажды я играла топором. Изо всех сил размахивалась и втыкала в поленницу. И вот, как в замедленом кино я вижу, как топор летит в моё колено: я уже понимала, что будет страшное количество кровищи и ужасная боль, и знала, что у меня есть немного времени болевого шока - совсем недавно я ободралась на велосипеде, но боль пришла не сразу - я знала, что так будет и здесь, но последствия топора в колене будут серьезнее. А потом как будто произошла монтажная склейка: я стою, топор в руке и колено абсолютно целое. - Ого. - подумала я. В очередной раз я знала, что это не та история, которую можно рассказать, и которой поверят - но я в этот момент твердо поверила, что меня защищают какие-то высшие силы, и нельзя этим злоупотреблять. Всю жизнь я буду отмечать про себя эти моменты и всегда буду благодарить высшие силы, защищающие меня, за те моменты, когда они отвели от меня беду. И в тот момент я положила топор и пошла в дом. Бабушка любила меня и старалась контролировать кажжый мой шаг и пугать меня опасностями, которые подстерегают меня на каждом шагу, а мне очень хотелось личного пространства и свободы. Проходили недели, и я начинала ужасно скучать по папе - он ассоциировался у меня со свободой, с тайнами ночного города, с какими-то интересными взрослыми тусовками, которые манили меня. Я сидела у телефона и ждала звонка, а потом, когда папа должен был приехать, я могла провести у окна весь день, мечтая, чтобы следующая машина оказалась нашей. И вот, я прыгала на заднее сидение, и машина везла меня в мой мир. Какой он? Изменился ли он? Существует ли он до сих пор, или все изменилось за ту вечность, которую я провела на даче? Я не помню, в какой момент я поняла, что я влюбилась. Но я помню лето, свою кровать на Фрунзе 62, двор, который вдруг стал ощущаться по-особенному. Моя компания, к которой я тянулась, наше время вместе - все стало тягучим, как карамель. Мысли стали такими щекочущими, мир постепенно менялся - одинокая качель во дворе, скамейки, кусты вокруг дома напротив - все наполнялось этой упругой энергетикой нового чувства, и я не могла понять, откуда оно исходит и куда направленно.

На дачу я всегда ездила к «моей» бабушке, к маме моей мамы. Зовут ее Нина Николаевна, и мне кажется, больше всего я похожа на нее. Бабушка меня страшно любила и баловала, покупала мне живность - хомячков, крыс и даже как-то раз купила цыплят, которые выросли в куриц. На дачу меня можно было заманить только чем-нибудь таким. Однажды я подобрала вороненка в лесу и забрала его домой. Я шла по дороге, а огромные вороны кружили надо мной, как будто хотели выклевать мне глаза. Вороненка я кормила и выхаживала все лето, он жил на втором этаже дома - дед помог мне укрыть балкон брезентом, а потом мы сняли брезент и когда вороненок окреп и начал летать, он сначала делал это на маленькие расстояния, возвращаясь на балкон, а потом стал совсем улетать - но часто возвращался, чтобы поздороваться со мной. Еще однажды я нашла птичку, и она умерла у меня на руках. Я сделала ей в лесу могилку с фантиками под куском стекла, и часто представляла, как она лежит в земле - от этих мыслей мне было жутко. Потом я исправно навещала эту могилку каждый раз, когда я приезжала на дачу. Дача - это дом и шесть соток огорода, на котором польза извлекалась из каждого метра. Огрод бабушки был плодовитым, но крайне неряшливым. Дом - это одна комната с печкой посередине. В комнате - три кровати, для меня, для бабушки и для деда. В углу телевизор с приставкой, старое радио на четырех ножках, размером с маленького гимнастического коня, пыльные подоконники. Кухня была в предбаннике, там же - лестница на необжитый второй этаж. Пол там мыли примерно раз в пятилетку. Под окном, которое выходит на дорогу - три куста жимолости, моей самой любимой во вселенной ягоды. Когда бабушка два года назад переезжала ко мне в Москву, она приехала на поезде с тремя кустами жимолости в вёдрах - я думаю, что она так быстро выбрала дачный участок, чтобы скорее эту жимолость посадить. Все участки располагались вокруг кольцевой дороги, и я знала практически всех обитателей сада. Ближе к выезду на трассу жили «ТАТАРЫ». Бабушка всегда четко знала национальности людей, и всегда отпускала по поводу этого какие - то комментарии. - ТАТАРЫ ТВОИХ ЛЮБИМЫХ КОНЕЙ ЕДЯТ - могла сказать она. Я с удовольствием играла с татарскими мальчиками - красавчиками, у меня до сих пор к ним особое отношение. И в разговоре я как-то уточнила, действительно ли они едят моих любимых коней. Через пару дней наступила расплата. Бабушка моих татарских друзей попросила заглянуть к ней на разговор. Я аккуратно зашла в богатый и аккуратный дом, Лилия Рашидовна ждала меня где-то в глубине. Она сидела в кресле, прямо напротив входа, и пристально смотрела на меня. - Ты зачэм дэтям говоришь, что мы конэй едим? Мы нэ едим. Так я поняла, что бабушкины рассовые предрассудки лучше не ретранслировать. Когда я знакомилась с новыми людьми, при рассказе о них у меня обязательно уточняли их национальность. Лето на даче казалось безбрежным. Дни тянулись медленно, и особенно в те моменты, когда я вспоминала, что городская жизнь где-то там ни на секунду не останавливается — такая желанная, такая волшебная, такая моя. Мне так хотелось жить дома, на Фрунзе, общаться с новыми друзьями. Но почему-то дача была необходимой частью программы - теперь, уже став взослой, я понимаю почему. Но когда мне удавалось отвечься от чувства, что все важное в этом мире проходит мимо меня, я обнаруживала, что на даче мне не так уж плохо. Под бабушкиным присмотром я могла неделями питаться одними сухими завтраками с молоком, от чего мне скручивало живот в бараний рог. Бабушка чаще всего готовила только одно блюдо: жареную курицу с картошкой и майонезом, так что пока я была маленькой, мне были вкуснее звездочки и шоколадные шарики с молоком.

Та самая поездочка :)

я бы даже сказала злая. У меня был выбор - бежать к ним, вглубь поля, или бежать в сторону дома, одной. И я побежала к дому.

В тот раз мама Алла и ее мама поехали отдыхать вдвоем с тремя детьми и естественно, пришлось им нелегко. Я хорошо плавала и за мной в море не смотрели. Однажды меня на надувном матрасе унесло так далеко, что я перестала различать фигурки людей на пляже - они стали совсем мелкими, и я страшно испугалась. Грести на матрасе было сложно, поэтому я нырнула в воду и поплыла так - брасом. Мне казалось, что я плыла пол часа, силы заканчивались, но я была настроена на выживание, а берег понемногу, но приближался. Когда я доплыла, я не понимала, куда мне идти, и конечно я была уверена, что мне влетит за потерянный матрас. Каждая сотня рублей была на счету. Мы точно знали, сколько денег у мамы с собой - кажется, это было 7 или 8 тысяч. Большая часть уходила на проживание, на рынке я брала самые дешевые зеленые сливы, чему очень радовались все, а ели мы в основном то, что готовили дома. Конечно, нам что-то закладывали на подарочки, но это было что-то одно за весь отдых, бюджет был на походы в дельфинарий и обезъянник, и может быть на фотографию с попугаем и с «туземцами» - и все. Траты на матрас явно не вписались бы в бюджет. Когда я нашла своих, я поняла, что они даже не заметили, что я куда-то пропадала, и еще каким-то чудом меня нашел дяденька и отдал мне мой матрас. Жизнь удалась. Рядом с нашим жилищем был детский лагерь с соснами и поле, в котором по ночам бегали ёжики. Звездное небо висело куполом, и мы с детьми из соседних сарайчиков бегали между соснами. Я помню любимую кассету в ушах (наушники были не капельками, а накладными, не с кожаными большими ушами, а с маленькими паралоновыми подушечками поверх пластмассы), помню огромные звёзды и мальчика Вову, который плохо видел и постоянно курил, за что его родители страшно ругались. Он был старше меня, но всего на пару лет, а его родители ловили и чистили рапанов, чтобы потом раскрасить раковины и превратить их в сувениры. За несколько недель мы так обжились, что меня отпускали слоняться одну, я могла даже сама пойти домой с моря - мама и бабушка были так заняты малышами, что у меня была практически полная свобода. Кстати, через год они поедут на юг уже без меня, будут жить в совершенно страшнейшем сарае, и Катя с Ваней поймают там стригущий лишай и будут обриты наголо. По пути к морю стояла фруктовая лавка, прямо напротив огромных зарослей травы, выше моей головы, и в ней иногда дежурил толстый кавказский мальчик, который помогал папе. - Хочэшь арбуз подару!? - спросил он меня как-то. - Ну.. давай. - Пайдом в кусты эбатса, - мальчик показал пальцем за высокую траву, и я чуть не умерла от ужаса представив, что я там окажусь один на один с этим чудовищем. Мне было лет восемь или только-только исполнилось девять. Мальчик - ну может на год меня старше. Понятное дело, что настоящий секс был от него столь же далек, как и от меня. Но я испытала какой-то животный страх от этого предложения, и я очень быстро убежала, и до конца нашего отдыха обходила эту палатку, пригнувшись и спрятавшись за родителей. Бабушка часто говорила, что девочек насилуют. Я уже знала в теории, что такое секс, и само изнасилование представлялось мне чем-то таким жутким. Иногда бабушка уходила из дома со словами: «Так, останешься с дедом, он нормальный, ничего такого с тобой не сделает», поэтому в моем сознании любой мужчина, даже самый близкий, нес в себе потенциальную угрозу, и ее надо было учитывать. - Не бегай в поле! Деревенские поймают и изнасилуют! - говорила мне бабушка, но я все равно бегала в поле - сложно было представить себе что-то более прекрасное, чем то наше поле. И вот, в какой-то момент очень сильно вдалеке, может быть в километре, я увидела группу людей, возможно парней - и они были с той стороны, откуда должны были по моим предположениям показаться те самые «деревенские». Они свистнули мне, что-то крикнули. Меня снова охватил такой же ужас, я закричала так сильно, как могла, мне кажется, это был самый громкий крик в моей жизни. Я бежала и кричала нечеловеческим голосом. Где-то вдалеке были мои дачные подружки, я помню только Оксану. Она была холодная, дерзкая, и

Кружок «едущих на Кипр» стал самым манящим - эти и без того далекие обеспеченные девочки теперь после каждого урока собирались в кружок, и до меня то и дело долетали обрывки их разговоров о том, как им будет весело. Однажды я была за границей, в Прибалтике. Уже с папой и мамой Аллой, она как раз была беременна сестрой. Я помню песчаные барханы и то, что дети не играли со мной, потому что я русская. Они знали русский язык, но специально при мне говорили на литовском. Еще я помню, что у меня болели уши, и родители искали ножницы - я была абсолютно уверена в том, что мне хотят их отрезать Но Кипр казался совершенно другой планетой. Там были голубые лагуны из рекламы Баунти, белоснежные камни, бассейны у отеля - мне казалось, я видела все это своими глазами - так хорошо работала моя фантазия. Почему-то я очень хотела, чтобы они уже уехали и перестали об этом так радостно разговаривать - это раздражало даже больше чем понимание того, что я никогда не поеду на этот дурацкий Кипр. Зато этим летом мама Алла и бабушка Валя отвезли нас в Анапу. Мы жили далеко от моря, идти нужно было целую вечность. Все, что меня интересовало - это лягушки. Вообще желание найти в природе что-то живое было настолько навязчивым, что с этим связано одно из первых моих воспоминаний - года в два. На мне новый голубой комбинезончик, передо мной канава, время года - самая слякотная осень, родители недалеко набирают в канистры воду из источника. Я думаю: если я лягу на живот на деревянном мостике через канаву, смогу я увидеть лягушку в воде? Внутри меня есть ощущение, что я делаю что-то неправильное, и что у моего действия будут последствия, и они как-то связаны с голубым комбинезончиком. Но я ложусь. И как на зло - ни одной лягушки. Когда я оглядываю свой комбинезончик, я вижу широкие коричневые разводы грязи, и в этот же момент я слышу крик родителей, которые тоже видят эту картину. Но вернемся в Анапу. Дорога к морю шла через сотни луж, и лягушек там было полно. Я их ловила и отпускала и очень этому радовалась. Тем летом у меня появился плеер и кассета группы «Руки Вверх» - самый первый их альбом «Дышите Равномерно». Это было нечто. РВ тогда набрали популярность, но еще не были попсой. Когда я включала трек «Двигай Телом» я улетала в космос - там была недоступная для меня клубная культура, взрослые истории и проблемы, такой классный речетатив в этом треке и такой классический хаус конца девяностых - я уже тогда знала, что к моей взрослой жизни все это закончится, и лучшие тусовки проходят мимо меня, проходят навсегда. Вообще, эти поездки на юга были особенной песней. Семьи ехали в выбранный случайно (в основном, выбирали между галечным пляжем в Адлере и песчаным в Анапе) город, там выходили на вокзале или в аэропорту, получали багаж, выходили на привокзальную или приаэродромную площадь и попадали в аналоговый вариант Airbnb - бабули стояли с картонками, на которых было написано: «10 минут до Пляжа! 200 рублей сутки!». На всех картонках было написано примерно одно и то же, и бабули накидывались на приезжающих равномерной гурьбой. У особо продвинутых бабуль были фотографии жилища, но такие обычно стоили аут оф баджет, и мы выбирали бабуль исключительно по внешности и напускной сердобольности. Дальше бабуля вела или везла в свое жилище - к хозяйскому дому были пристроены скромные сарайчики для отдыхающих, на улице организовывалась кухня, бельевые веревки, душ с водой из бака - так мы и отдыхали. Время пешком до моря нужно было умножать в два, а то и в три раза. Особенно из-за количества вещей, которые надо было нести с собой: покрывало, зонтик (он почему-то покупался в Екатеринбурге, весил тонну и успевал страшно надоесть еще до момента первого втыкания в землю), еду, воду, надувные круги, матрасы. На пляж собирались и шли, как на войну.