MIRMUSE

/ польза сеттинга в психоаналитической терапии мой любимый труженик терапии - его величество, сеттинг - это правила того, как организована аналитическая ситуация. а именно: время, место, оплата, частота и продолжительность встреч, отпуска́, отмена и завершение терапии. правила обоюдно обговариваются на старте и фиксируются в устном контракте. они не нерушимы и выполняют функцию третьего ~ закона ~ Отца. строгие (отцовские) правила важны всем, а особенно тем, кому не хватило отцовского закона и того, чтобы отец отделял мать от ребенка, уберегая его от симбиотического слияния и инцестуозных отношений. рамка с правилами неизбежно начинает вызывать сопротивление, и подвергается атакам со стороны пациента. порой, очень сильным и продолжительным. но со временем, он учится эту рамку соблюдать, обговаривая с терапевтом чувства, которые она вызывает - и с удивлением обнаруживает, как об эти правила собрались в твёрдую опору его собственные границы - и личные, и профессиональные. / как получается жить по плану, который он себе построил, как он больше не переедает, не перерабатывает, не заучивается, не растрачивается, не скатывается в изнеможение, не болеет и не спит подолгу, не терпит огромное количество неудобных для себя вещей. / как ощущаются здоровые границы тела и психики: насыщения, усталости, общения с окружающими - вообще всего. уже даже не опираясь на свою сознательную часть. просто от того, что теперь внутри находится интегрированный из анализа интуитивный «тумблер», который своевременно сигнализирует «всё, сейчас достаточно, так для меня будет лучше». эту ценность несет терапия (сеттинг), ведь для психического советы «как надо» не работают - прочитанное или услышанное не несет фундаментальной пользы, оно не остается в нас и не начинает в нас действовать. работает эмпирический опыт из аналитических отношений. где внешняя граница интроецируется и становится внутренней, всё более и более устойчивой, оберегающей - в ней свободно и безопасно на повседневной основе.

Одна из главных вещей, которую обретаешь в психотерапии, это та, что у тебя появляется человек, который думает о тебе, думает особым образом. Иногда спонтанно, помимо сознательных усилий, потому что эмоциональное соприкосновение душ по мере развития терапевтических отношений столь глубоко, что оно оставляет след в каждой. Как говорил Бион, главным для развития ребенка является "способность матери мечтать" (мечтать о ребенке, разумеется). И это "думание" создает меняющую тебя связь - думающий о тебе терапевт накапливает знания о тебе, обрабатывает их и в итоге может предложить другое видение тебя. E. Левин

за активным присоединением, восторгом, восхищением, стремлением к дружбе и близости может быть скрыто желание субъекта сделать Другого безопасным. порой, это отнюдь не движение к отношениям, а движение от страха или даже ужаса, который именно этот Другой вызывает. по определенным бессознательным причинам, субъект рядом с Другим ощущает опасность, связанную с риском быть отвергнутым, разоблачённым, захваченным, поглощённым, или уничтоженным. и тогда его нужно как-то проконтролировать - «обезвредить», соблазнить. как говорится, держи друзей близко, а врагов ещё ближе. может так не тронут.

Мать внизу плачет, Плачет, Плачет, Такой я еѐ знал. Однажды, вытянувшись у нее на коленях, как на мертвом дереве Я научился заставлять еѐ улыбаться чтобы остановить ее слезы снять ее вину излечить ее внутреннюю смерть Оживить ее было моей жизнью. (стихотворение Винникотта о своей матери. Он написал его, когда ему было 67 лет)

Когда возникает ощущение бессилия и перегруженности; когда подступиться к накопленному трудно, и кажется, что разобраться с ним невозможно - опорой может стать отрывок из книги Энн Ламотт «Птица за птицей», который несет в себе послание о силе маленьких ~ посильных и выносимых ~ шагов: «Тридцать лет назад мой старший брат — тогда ему было десять — бился над школьным заданием, которое должен был сдать на следующий день. Им велели описать наших местных птиц; изначально на все отводилось три месяца, но брат ничего не успел. И вот он, чуть не плача, сидел за кухонным столом у нас дома в Болинасе, весь обложенный альбомами, карандашами и непрочитанными книгами про птиц. Объем работы парализовал его. Тогда пришел папа, сел рядом с ним, обнял и сказал: «Птицу за птицей, друг. Описывай птицу за птицей».

Практически каждый, кто обращается за помощью к психотерапевту, отчаянно ищет какое-то направление, объяснение или суждение о том - “что со мной происходит”. Имеется фантазия, что всезнающий, совершенно понимающий, заботливый и несомненно эмпатичный терапевт произнесет волшебные слова, которые откроют истину и избавят от неопределенности, тревоги, страха, порой даже ужаса, фрустрации, уязвимости и боли непереносимых чувств. Давление переноса этих фантазий может быть огромным, что будет трудно ему не поддаться и не попытаться удовлетворить желание пациента. Но психоаналитик не тот, кто знает все ответы и удовлетворяет желания. Он свидетель того, как человек учится слышать себя, свои желания, свою историю. Анализирование способствует лишь отдаленному туманному пониманию пациента, и ни в коем случае не формирует четкое знание о нем. С точки зрения Биона, анализант – это абсолютно Иной, Незнакомец, поэтому аналитик никогда не узнает о том, что происходит в психическом мире анализанта. А “в аналитическом кабинете, в действительности, находится не один, а два растерянных, смущенных и испуганных человека” - одно из любимых описаний, которое подчеркивает человечность (читайте как неидеальность) терапевтического процесса. Это и делает анализ живым, таким, чтобы он питал силу влечения к жизни ~ Эрос пациента и вел его по пути созидания, открытия удовольствия и формирования собственных опор.

Практически каждый, обращающийся за помощью к психотерапевту, отчаянно ищет какое-то направление, объяснение или суждение о том - «что со мной происходит». Имеется фантазия о том, что всезнающий, совершенно понимающий, заботливый и несомненно эмпатичный терапевт произнесет волшебные слова, которые откроют истину и избавят от неопределенности, страха, порой даже ужаса, фрустрации и боли непереносимых чувств. Давление переноса этих фантазий может быть огромным, и мне известно, как трудно ему не поддаться и не попытаться удовлетворить желание пациента. Но психоаналитик не тот, кто знает все ответы и удовлетворяет желания. Он свидетель того, как человек учится слышать себя, свои желания, свою историю. Анализирование способствует лишь отдаленному туманному пониманию пациента, и ни в коем случае не формирует четкое знание о нем. С точки зрения Биона, анализант – это абсолютно Иной, Незнакомец, поэтому аналитик никогда не узнает о том, что происходит в психическом мире анализанта. Я согласна с тем, что “в аналитическом кабинете, в действительности, находится не один, а два растерянных, смущенных и испуганных человека”. Это и делает анализ живым, таким, чтобы он питал силу влечения к жизни / Эрос / пациента и вел его по пути созидания, открытия удовольствия и формирования собственных опор.

Наше психическое говорит без слов < на языке тишины > с рождения. Навык совместного молчания, чувствования и сновидения наяву – наследие самого раннего невербального диалога между матерью и младенцем; коммуникации на стадии слияния и растворения, когда мать ощущает своего ребенка как психосоматическое продолжение самой себя. Это молчание нам дороже всего – время переживания особого рода объединения, близости и понимания без слов.  Но пауза может быть самым сложным и напряженным моментом аналитической сессии. Каждый может искать способ ее прервать < перебирать темы, задавать вопросы, записывать, пить, суетиться, смеяться >, чтобы справиться с чувствами в присутствии Другого. Я нахожу в молчаливой позиции аналитика красивый и целебный акт веры в то, что пациент способен выдержать самого себя, свою историю, неопределенность - и продолжить анализ; что есть нечто новое и глубокое, что он может сам в себе услышать; и что он найдет силы озвучить услышанное. Это не просто особое умонастроение аналитика, а большая внутренняя работа с живым пространством, с тканью психического. Успешность такой работы проявляется в способности пациента свободно ассоциировать < говорить > и свободно молчать.

Шум защищает нас от пугающих фантазий, тяжелых дум, непереносимых чувств.

Большинство людей боятся тишины, поэтому они вынуждены что-то говорить, слушать, делать, ерзать, перебирать, свистеть, напевать, кашлять, шептать. Карл Юнг писал, что тишина кажется нам подозрительной. В мире фразеологизмов она может быть “мертвой”. Не потому в ней скрываются призраки. Нет. Смертельно пугает все то, что в безмолвии может подняться из собственных глубин - все то, что З. Фрейд называл “нежелательными истинами” о себе. В пространстве аналитической терапии не должно быть ничего такого, что бы укрыло и защитило пациента от самого себя. З. Фрейд предлагает психоаналитику быть как бы зеркалом для пациента. Как полагал Гринсон, речь шла не о холодности или недоступности, а о создании “непрозрачной” позиции. Аналитик отражает, и ничто его личное не проникает в анализ, - чтобы пациент мог столкнуться с собственными бессознательными содержаниями. В этом смысле, психоаналитик может не нарушать тишину и молчать вместе с пациентом, отражая его внутреннюю паузу, которая наступила, вероятно, по той причине, что ему есть что услышать в самом себе. И, даже когда слова исчерпали себя, контакт не обрывается, а перетекает в особую форму присутствия: целительной немоты, в которой субъект выстраивает структуры своего Я, и привыкает к себе; в которой “шум” его бессознательного становится выносимым. Во фразе аналитика – “вы можете говорить все, что приходит вам в голову”, скрыта другая, не менее важная установка – “вы можете молчать, если в голову ничего не приходит”. Тогда тишина полноправный материал сессии, а молчание – форма свободных ассоциаций, которые продолжают свое движение, но не облекаются в звук. Если анализ это терапия коммуникацией, а не только интерпретациями бессознательного, возникающего в речевом материале, то молчание такой же компонент взаимодействия, как и речь – “послушаем тишину, и может быть в ней произойдет нечто такое, о чем пациент вдруг захочет рассказать”.

Шум защищает нас от пугающих фантазий, тяжелых дум, непереносимых чувств. Большинство людей боятся тишины, поэтому они вынуждены что-то говорить, слушать, делать, ерзать, перебирать, свистеть, напевать, кашлять, шептать. Карл Юнг писал, что тишина кажется нам подозрительной. В мире фразеологизмов она может быть “мертвой”. Не потому в ней скрываются призраки. Нет. Смертельно пугает все то, что в безмолвии может подняться из собственных глубин - все то, что З. Фрейд называл “нежелательными истинами” о себе. В пространстве аналитической терапии не должно быть ничего такого, что бы укрыло и защитило пациента от самого себя. З. Фрейд предлагает психоаналитику быть как бы зеркалом для пациента. Как полагал Гринсон, речь шла не о холодности или недоступности, а о создании “непрозрачной” позиции. Аналитик отражает, и ничто его личное не проникает в анализ, - чтобы пациент мог столкнуться с собственными бессознательными содержаниями. В этом смысле, психоаналитик может не нарушать тишину и молчать вместе с пациентом, отражая его внутреннюю паузу, которая наступила, вероятно, по той причине, что ему есть что услышать в самом себе. И, даже когда слова исчерпали себя, контакт не обрывается, а перетекает в особую форму присутствия: целительной немоты, в которой субъект выстраивает структуры своего Я, и привыкает к себе; в которой “шум” его бессознательного становится выносимым. Во фразе аналитика – “вы можете говорить все, что приходит вам в голову”, скрыта другая, не менее важная установка – “вы можете молчать, если в голову ничего не приходит”. Тогда тишина полноправный материал сессии, а молчание – форма свободных ассоциаций, которые продолжают свое движение, но не облекаются в звук. Если анализ это терапия коммуникацией, а не только интерпретациями бессознательного, возникающего в речевом материале, то молчание такой же компонент взаимодействия, как и речь – “послушаем тишину, и может быть в ней произойдет нечто такое, о чем пациент вдруг захочет рассказать”.

Шум защищает нас от пугающих фантазий, тяжелых дум, непереносимых чувств. Большинство людей боятся тишины, поэтому они вынуждены что-то говорить, слушать, делать, ерзать, перебирать, свистеть, напевать, кашлять, шептать. Карл Юнг писал, что тишина кажется нам подозрительной. В мире фразеологизмов она может быть “мертвой”. Не потому в ней скрываются призраки. Нет. Смертельно пугает все то, что в безмолвии может подняться из собственных глубин. Все то, что З. Фрейд называл «нежелательными истинами» о себе. В пространстве аналитической терапии не должно быть ничего такого, что бы укрыло и защитило пациента от самого себя. З. Фрейд предлагает психоаналитику быть как бы зеркалом для пациента. Как полагал Гринсон, речь шла не о холодности или недоступности, а о создании «непрозрачной» позиции. Аналитик отражает, и ничто его личное не проникает в анализ, - чтобы пациент мог столкнуться с собственными бессознательными содержаниями. В этом смысле, психоаналитик может не нарушать тишину и молчать вместе с пациентом, отражая его внутреннюю паузу, которая наступила, вероятно, по той причине, что ему есть что услышать в самом себе. И, даже когда слова исчерпали себя, контакт не обрывается, а перетекает в особую форму присутствия: целительной немоты, в которой субъект выстраивает структуры своего Я, и привыкает к себе; в которой “шум” его бессознательного становится выносимым. Во фразе аналитика – “вы можете говорить все, что приходит вам в голову”, скрыта другая, не менее важная установка – “вы можете молчать, если в голову ничего не приходит”. Тогда тишина полноправный материал сессии, а молчание – форма свободных ассоциаций, которые продолжают свое движение, но не облекаются в звук. Если анализ это терапия коммуникацией, а не только интерпретациями бессознательного, возникающего в речевом материале, то молчание такой же компонент взаимодействия, как и речь – «послушаем тишину, и может быть в ней произойдет нечто такое, о чем пациент вдруг захочет рассказать».

о сепарации ~ заметка после супервизии с Аленом Жибо (психоаналитик, философ, титулярный член Парижского психоаналитического общества (SPP), почетный директор Ассоциации психического здоровья 13 округа Парижа (AMS 13), президент Исполнительного совета образовательной комиссии Парижского психоаналитического общества) • если объект переживается только как ненавистный, сепарация невозможна. Задача анализа - чтобы у пациента появилась способность удерживать в одном объекте (родителе, партнере) как хорошее, так и плохое. Это дает возможность сохранять отношения из искреннего понимания, что каждый не идеален. • «хочу сепарироваться от матери, но надо общаться» - это желание дезинвестировать объект во имя приобретения автономии. Но архаическая тревога (первобытное чувство страха и беспокойства, отражающее беспомощность младенца перед миром) возобновляет желание поддерживать симбиотическую связь.

/ травма то, что разрывает личную историю субъекта на “до” и “после”, оставляя пустоту, которую невозможно обозначить, так как для нее не находится означающих. Травматический опыт (тот, который не удалось ни понять, ни присвоить) получает вневременное измерение и кажется мучительно бесконечным, тк заставляет воспроизводить себя снова и снова (в воспоминаниях, во снах, в симптомах). Важная задача для исцеления травмы - наделение данного опыта смыслом, и последующая интеграция в психический аппарат. Необходимо, чтобы пациент придавал смысл произошедшему, чтобы появилась причинность, иначе всё бессмысленно и кажется недоразумением. Это может быть очень горько, но горькая реальность лучше, чем бессмысленная. Чаще всего люди предпочитают винить себя, только чтобы не чувствовать бессилие и беззащитность (что с нами все может произойти как угодно и когда угодно, а я сам на это не могу влиять). Обращение к прошлому, оформление смысла, нарратива, повествования - есть шаг в горевание, которое высвобождает психическую энергию, либидо, Эрос - силы необходимые для жизни, движения и удовольствия. Рассказывать о себе и создавать репрезентации пережитого нужно для того, чтобы можно было сделать событие прошлым, а не бесконечно настоящим.

/ травма то, что разрывает личную историю субъекта на “до” и “после”, оставляя пустоту, которую невозможно обозначить, так как для нее не находится означающих. Травматический опыт (тот, который не удалось ни понять, ни присвоить) получает вневременное измерение и кажется мучительно бесконечным, тк заставляет воспроизводить себя снова и снова (в воспоминаниях, во снах, в симптомах). Важная задача для исцеления травмы - наделение данного опыта смыслом, и последующая интеграция в психический аппарат. Важно, чтобы пациент придавал смысл произошедшему, чтобы появилась причинность, иначе всё бессмысленно и кажется недоразумением. Это горько, но горькая реальность лучше, чем бессмысленная. Чаще всего люди предпочитают винить себя, только чтобы не чувствовать бессилие и беззащитность (что с нами все может произойти как угодно и когда угодно, а я на это не могу влиять). Обращение к прошлому, придания смысла, нарратива, повествования - важный шаг в горевании, который высвобождает психический ресурс, чтобы двигаться дальше. Рассказывать о себе и создавать репрезентации пережитого нужно для того, чтобы можно было сделать событие прошлым, а не бесконечно настоящим.

«Сон - это состояние, в котором я ничего не хочу знать о внешнем мире, мой интерес к нему угасает. Я погружаюсь в сон, отходя от внешнего мира, задерживая его раздражения. Я засыпаю также, если я от него устал. Засыпая, я как бы говорю внешнему миру: «Оставь меня в покое, я хочу спать». Ребенок заявляет противоположное: «Я не пойду спать, я еще не устал, я хочу еще что нибудь пережить». Таким образом, биологической целью сна, по видимому, является отдых, его психологическим признаком - потеря интереса к миру. Наше отношение к миру, в который мы так неохотно пришли, кажется, несет с собой то, что мы не можем его выносить непрерывно. Поэтому мы время от времени возвращаемся в состояние, в котором находились до появления на свет, т. е. во внутриутробное существование. Мы создаем, по крайней мере, совершенно аналогичные условия, которые были тогда: тепло, темно и ничто не раздражает. Некоторые еще сворачиваются в клубочек и принимают во сне такое же положение тела, как в утробе матери. Мы выглядим так, как будто от нас, взрослых, в мире остается только две трети, а одна треть вообще еще не родилась».

Главное наставление, которое красной нитью пронизывает всю психоаналитическую работу - «говорите все, что приходит вам в голову». Освободите себя, изначально потеряйте то знакомое, уже оформленное, контролируемое и привычное «Я», чтобы дать возможность чему-то важному найтись, или проявиться гораздо явственней. Зачастую, это единственная возможность оказаться в пространстве «не-ложного-себя», так как прокладывая заранее маршрут «знаете, у меня есть план, о чем сегодня говорить и вот список тем» - очень легко пойти по протоптанной разумом тропинкой, - но куда она ведет?

Всех с прошедшими новогодними и рождественскими праздниками, друзья! В качестве напутствия хочу процитировать слова из поздравления Аурелии Ивановны Коротецкой:

«Пусть у нас будет право на свою внутреннюю комнату — не как роскошь, а как необходимость. На пространство психическое, которое не подлежит экспроприации: его нельзя обесценить, ускорить, оптимизировать или «починить» советом из пяти шагов. Пусть там будет достаточно тишины, чтобы мыслить, и достаточ иронии, чтобы не спутать Сверх-Я с голосом Вселенной. Пусть желания не обязаны сразу становиться проектами, а тревоги — немедленно исчезать. Некоторым чувствам полезно просто быть, как гостям, которых не выгоняют в полночь. Желаю, чтобы в этом внутреннем пространстве находилось убежище — не бункер и не капсула бегства, а место, где можно переждать шторм, пересобраться и снова выйти к другим. Где «Я» не обязано быть цельным, успешным и радостным, чтобы иметь право на существование. Пусть в новом году мы будем достаточно взрослыми, чтобы признавать свои защиты, и достаточно живыми, чтобы иногда их ослаблять. И пусть анализ — если он есть — не отменяет удовольствия, а лишь делает его менее виноватым».

Фрейд подарил культуре новый тип внимания: внимание к ошибкам, оговоркам, сбоям, паузам — ко всему тому, что кажется случайным, но на самом деле является языком внутреннего. Это такое внимание, которое не исправляет, а слушает; не подавляет, а распознает; не ускоряет, а выдерживает. Внимание, благодаря которому человек научился смотреть не мимо, а вглубь - себя и своей истории. Внимание, которое является ценным вкладом в здоровье психического аппарата. В психоаналитической терапии отражена глубокая человеческая этика: этика внимательности, этика выдерживания, этика внутренней честности. Фрейд научил человечество слышать собственную глубину без страха разрушения. Если культура сегодня способна говорить о правде внутреннего - о хрупкости, тревоге, утрате, о том, что мы не в силах вынести, но все же несем в себе, - то это потому что Фрейд однажды позволил мысли выйти за пределы дозволенного и заговорить голосом вытесненного. Это есть его величайший вклад. Он не только объяснил человеку его бессознательное, он научил человечество слышать себя. 

Известные и меткие изречения выдающегося философа и психоаналитика Жака Лакана: Любовь, любовь того, кто желает быть любимым, является по сути попыткой захватить другого в ловушку себя самого. Любить - это желать желания другого. Полагать, что люди действительно думают то, что говорят, – одно из самых больших и постоянных заблуждений. Чувству вины всегда отдается предпочтение перед тревогой. (крайне точно описывает механизм сепарационной тревоги) Истеричка мечтает о господине и повелителе, которым она могла бы повелевать. Бессознательному, чтобы обнаружить себя, требуется время. Все вещи в этом мире ведут себя как зеркала.

Я благодарна преподавателям за доклады на VIII научной конференции, посвящённой 100-летию публикации статьи Зигмунда Фрейда «Отрицание». Несколько фраз взяла для вас: Человек живет не только тем, что знает и думает о себе, но и тем, что от себя скрывает и не признает. Свобода — не есть отсутствие травм, а способность думать о них. Увидеть, почувствовать, разрешить быть тому, что происходит в психической жизни. Надо осознать как можно больше своих помыслов, стремлений, мотивов, и тогда вы будете сами строить свою жизнь, а не болтаться в потоке событий, как осенний лист на ветру. Все, что в нашей жизни завершается, взывает не к отрицанию, а к работе горя. Во время чтений я дважды уронила ручку. Возможно, уже профессиональная деформация быть столь чуткой к каждой мельчайшей детали собственного состояния. Но, пытаясь понять, что со мной происходит, я прислушалась к себе и услышала: «у меня опускаются руки» перед необъятной глубиной обсуждаемых психоаналитических концепций. И всё же я с жадностью хватаюсь за каждое слово, за каждую возможность слушать старших коллег. Их мысли сложны, витиеваты, увлекательны, и, следуя за ними, я чувствую в себе вдохновляющие импульсы для написания собственных эссе. Конференция завершена, я, как сосуд, наполнена мыслимым и пока ещё немыслимым. И теперь можно сдаться накрывающей меня сонливости, в ее тишине все идеи становятся доступными.