Даша пишет жизнь

*нюдсы* Один из чатов с дорогими подругами начался с того, что мы были одиноки и культурно пригубив вина, стали обсуждать нюдсы. У меня как раз был кадр — сочный, только отправить некому. Девчонки разделили боль, а после мы обменялись фотками в чате — у кого что. Так, одиночество и раскованность положили начало питерскому чату. Сегодня я гуляла, зашла в магазин и увидела этот корсет. Не пошлый, простой, но такой будуарный. Я очень люблю «бытовую сексуальность». Сетку, домашние шорты, будто я не старалась, даже если да. Я знала, что не куплю его, но захотела примерить. И поймала себя на том, что скучаю по отношениям, в том числе, потому что я могла быть в них такой, какой ни с кем и никогда не бываю. Есть некоторые части меня, которые не открываются даже на старте некоей влюбленности. Наверное, это нормально? Это касается как очень сексуальных частей меня, так и жутко ранимых, уязвимых, нежных. В начале мне наиболее важно, чтобы человеку была интересна моя личность, мои мысли, моя душа. А потом уже мое тело. Но тело тоже важно. Важно то, что между нами происходит. Наш трепет, наши проблемы, наши поцелуи. Важно все. Я не люблю короткие романы, потому что никогда не смогу дать человеку то, что смогу дать через год или три… Я медленно раскрываюсь рядом с кем-то, но очень хочу быть раскрытой, я бы так сказала. В общем, тоскую по утраченной любви. И по утраченной себе.

*на английском* — Когда ты последний раз была в ситуации nerve wracking? — Да я живу в ней! Ну вот вчера на концерт пошла. Мне трудновато одной ходить. Точнее так: я иду, но испытываю социальную тревогу. Мне надо с собой побеседовать, чтобы выйти из дома. Хотя потом мне весело, здорово. — Да, а почему? — Побочка взросления. В моем районе было опасно жить, я на улицу-то боялась выйти. Вдруг драка какая. Надо было быть достаточно агрессивным, чтобы тебя не ударили. В прошлом пугало возможное унижение. Нельзя было оказаться избитым. Отчасти блог — это переработка травмы. Однако в интернете между мной и людьми все равно есть дистанция, в жизни я испытываю трудности, но превозмогаю их. Людям кажется, что я уверенная. Но я часто стесняюсь. — Я в шоке. Я даже не знала об этом. Вся твоя жизнь, твой блог, никогда бы не подумала! Это терапия все? — Да, да. Если бы ты встретила меня в 18, не узнала бы. С одной стороны, я была агрессивной. А с другой, долго на людях есть не могла. Было страшно вечером идти по улице. В лифте страх. Всегда очень сильное чувство, что на тебя нападут, прям до остановки дыхания. Мне кажется, отчасти поэтому я веду подкаст, а не ютуб. Я не настолько сильно люблю светить лицом. На своей странице мне комфортно, а дальше уже сложнее. Я точно не хотела бы быть звездой. Хорошо понимаю, что иногда ты не нравишься просто потому что ты — это ты. — Понимаю, но все еще не могу поверить! — Новые люди часто думают, что я благополучная. Это приятно, потому что доказывает, что терапия работает, но иногда хочется рассказать про говно через которое прошел. Потому что иногда мне что-то дается труднее, чем остальным, но они не знают об этом. А я силы прикладываю вообще-то. Но на самом деле это и значит переработать травму — просто оставить это как факт прошлого. Для меня это история, других это шокирует. Так что да, опыт уложился, но тревожность я чувствую до сих пор. Старые раны похожи на хроническую болезнь, нужно знать, какую пора выпить таблетку и когда. — Терапия — это огромное дело!

*где-то за границей* Не плачу уже три дня, вывела себя на концерт группы Второй Ка. Я так удивилась, что именно эта группа доехала до Лиссабона, и подумав пару часов, купила билет только для себя. Их трек «Где-то заграницей» всегда напоминал мне о ней. И я подумала, а каково будет теперь это — без нее? Каждый день без нее становится другим. Я купила вина за четыре евро и вспомнила, как Яна Чиж угощала меня в Москве вином за восемь. Я расплакалась, вспоминая наши концерты с Яной Чиж. Кажется, с каждым днём без нее я все больше возвращаюсь к себе. Пусть и песня «Где-то за границей» навсегда о ней. Все остальное — только про Яну Чиж. Яна, я тебя люблю!

*survival mode* Побочка сложного опыта — высокая функциональность. Никто не умеет выживать так, как люди, прошедшие некоторое дерьмо. — Я не могу дружить с людьми, которые постоянно себя жалеют. Мне сложно сочувствовать тем, кто вечно находится в позиции жертвы. — Знаешь, я в свою сторону тоже такое слышала, но мой ответ всегда такой: я бы посмотрела на вас, какими бы вы стали, если бы прошли мой маршрут. — Я поспорю с тем, что у тебя есть жертвенная часть. Ты скорее виживальщик, который интегрировал этот опыт. Ты такая: да вы вообще не знаете, как я выжила в своей Балашихе! Мне нравится эта твоя злобненькая часть. — А если она не интегрирована, то что? — Ну как при расщеплении, рубильник. Жалуешься на всех, а сам в белом пальто. Спустя время. — Ты умеешь, кстати, делать уколы внутривенно? — Отвечая на такие вопросы, я обычно говорю, не умею, но если надо, сделаю. Ютуб включим. Мне не страшно. Страха нет. — Супер, приходи.

«Если привык к привилегиям равноправие ощущается как угнетение».

В целом, муд по жизни такой.

*посидим в лодочке* — Ты приносишь очень много сложных чувств и твоя реакция на них совершенно адекватна. То, что ты плачешь пять дней из семи — это нормально. Отвращение — нормально. То, что ты реагируешь на пренебрежение отвращением говорит о том, что ты наконец можешь распознавать это поведение, не пытаясь изменить кого-то или искать проблему в себе. — Да, я не ожидаю от себя радости. Но знаешь, у меня такое чувство, что я плыла куда-то на своей лодке. Плыла, плыла и уткнулась в тупик. Даже не знаю, что это значит. Пришвартовалась. — И как? Ты вышла на берег? — Нет, я просто сижу в лодке. Сил нет. Смотрю на все, что было и думаю: как же так. Но этот вопрос меня больше не мучает. Нет отрицания. Нет торгов. Даже гнева нет. Просто было и было. Появилась мысль, что это невозможно было изменить или исправить, сейчас я вижу, что фокусировалась на финале. Но вообще-то много всего было и до, на что я закрывала глаза. — Кажется, ты грустишь? Посиди в своей лодочке, отдохни. Ты плыла туда через сильный шторм, очень много сил потратила. — А если бы я все-таки смогла подстроиться? — Я скажу может странную вещь, но ты слишком проработанная. — Хаха.. ну и тезис. — Да, звучит немного грандиозно. Но ты и раньше не соглашалась на то устройство, которое было. В этом и был основной конфликт. Ты протестовала. Видела, где тебе не хватало места. Мне кажется сейчас, ты доплыла до другой фазы. Ты приняла, что дело было не в тебе, ты не могла вписаться в систему и теперь просто грустишь. — Звучит, конечно, здорово. Но знаешь. Я вижу вокруг много людей, которым я нравлюсь. И я вижу, как изменились люди, которым я нравлюсь. Это хорошие люди, которые могут дать мне все, чего я хочу. Я понимаю это мозгом, но не откликаюсь на них. Возможно, что-то глобально нарушено внутри меня, и я всегда так и буду влюбляться в недоступных. — Встретить надежного человека и полюбить его — это удача. Человек все еще может оказаться менее доступен, но одновременно с этим он может хотеть учитывать именно тебя. У каждого человека в своем месте боль. Но то, как мы обходимся с этой болью, это важно. Мы можем проявляться токсично в отношениях, все мы. Другое дело, берем ли мы ответственность за свои поступки. Исходя из того, что ты приносила на сессии, я вижу, что ты готова брать. Ты говоришь: да я раньше могла послать нахуй, наорать, но перестала. Ты говоришь: я буду работать с этим и тем, помоги мне исправить это. Я думаю, у тебя есть все шансы на здоровую любовь. А пока посиди в лодочке.

Короче, как-то так. Просите, что так сильно горюю. Когда-нибудь это пройдет.

*дорогой дневник* Наткнулась на видео женщины, которая только переехала. Говорит: каждый день счастлива и улыбаюсь. Я с досадой повернулась к себе. А я? Каждый день плачу. Горько, что я год готовилась к жизни с кем-то, делала документы, откладывала деньги, ждала визу, а получила всего месяц совместной жизни. То есть ждала этой жизни дольше, чем в итоге мне позволили ее прожить. Я ужасно злюсь в этом месте. И не уверена, что я когда-нибудь смогу простить за этот жизненный опыт. Я устойчиво шла к цели для нас, и думала, что теперь задача другого стать устойчивым для меня. Но сначала меня перекрутило мясорубкой внешнего, а потом мясорубкой внутреннего. Даже счастливая женщина в видео говорит, как ее роняло от ожидания визы: бесконечно пишешь в консульство, в центр, Господу богу и в ответ тишина. Живешь абсолютно подвешено. Я тоже плакала, но была сильной ради нашего будущего. Сейчас я много думаю о том, сколько шагов прошла навстречу к человеку и сколько прошел другой по пути ко мне. Это неравный маршрут. Мне жаль, что он оказался не равен. Я горюю, что шла так долго, истощилась и где-то перестала справляться. Я выбрала идти сама. Это был путь одиночества и боли, но с большой надеждой когда-нибудь добраться до любви. Мне хочется из себя эту боль и обиду вытащить — клешнями, слезами. Но не выходит. Ранены все части меня. Не одна какая-то. Ранены все части меня — детская, взрослая, даже критикующая часть. Да, она говорит: «Ты была дура, понадеялась, не учла то, се, пятое десятое.. И все-таки добавляет, но это пиздец». Я думаю иногда, могла ли я быть действительно, настолько плохой и невыносимой, что мне достался всего месяц. Была ли я достаточно виновата, чтобы в итоге это было все так? Заслужила ли я это? Честно говоря, я думаю этого никто вообще не заслуживает. Ощущается, как взять ипотеку и купить на все свои сбережения зубочистку. Как предательство. Конечно, люди не должны терпеть то, что им не подходит. Но я знаю точно, что это можно было понять раньше. До того, как ущерб для меня приобрел масштаб ебучей катастрофы.

*папа* Читаю книгу и думаю про папу. У отца всегда была тяга к саморазрушению. Если он начинал пить, не мог остановиться. Не запойно, точечно. Разбивал машины: то въезжал в столб, то улетал в кювет. С детства я чувствовала, что он подвергает нашу семью опасности. Видела, как переживает мама, и не понимала, почему мы это терпим. Однажды ночью мама пришла ко мне и сказала, что папа разбился. Она плакала, ей было страшно. Думаю, ей было лет 30. Мне было настолько больно, что я взяла ножницы и начала резать ладони. Мне хотелось избавиться от этих чувств. Не чувствовать мамину боль, собственный страх, весь этот ужас. Мне было так больно, но думала я только об одном: вдруг он умер, а я не успела сказать, как я его люблю. Тогда лучше я тоже умру. Мама говорила, что мы остаемся, потому что есть другая сторона папы. Та, которую я очень любила. Та, за которую мы все держались. Добрая, честная, юморная. Она была с нами большую часть времени. Но зависимость фрустрировала и злила. Он закрывался от нас в комнате и в себе. Я часто думаю о том, как в одном человеке могут сосуществовать такие разные стороны. Что мы показываем другим, а что скрываем даже от самих себя. Папа был двухголовым как ящерица. Я видела папу целиком. Ему не нравилось, что я вижу его. Он говорил: «Ты — отражение меня, но более сильная, поэтому я не могу с тобой быть». Я кричала ему, что он пропил мое уважение. Однако он не смог пропить мою любовь, мою благодарность, наши прекрасные моменты вместе. Иногда я думаю, что если отца не станет, он так и не узнает, насколько значимым было его тепло. И насколько горьким теперь ощущается его многолетнее отсутствие. Однажды я проснулась уже взрослой и увидела пропущенный звонок от мамы. Я сразу поняла, что с папой что-то произошло. Как будто невидимая нить соединяла меня с ним. Это был инфаркт. Я была готова сорваться и ехать в больницу. Но больше не думала о том, что не сказала ему, как сильно люблю. Ему не нужна была моя любовь. А я к тому времени уже достаточно хорошо знала его второе лицо. Я понимала, что у многолетнего разрушения бывают последствия и приняла его выбор разрушаться. Мы не общаемся с папой. Но я до сих пор часто вспоминаю лучшую его часть. Правда, когда я встречаю двухголовых людей как ящерица, вспоминаю и о второй. Мой друг-психолог Саша сказал однажды в попытке поддержать меня: «При расщеплении психика поворачивается как избушка на курьих ножках, так начинается обесценивание. Человек не может уместить то, что ты все еще его любимый человек. Ты моментально становишься врагом. Поэтому это ощущается так жестоко». Мой папа был человеком с двумя головами как ящерица из-за зависимости. Но оказалось, что необязательно иметь зависимость, чтобы избушка на курьих ножках поворачивалась против тебя. Я никогда не понимала, как мама может любить его фрагментарно. А потом сама спросила у терапевтки: «Если я стану достаточно устойчива, смогу ли я закрывать глаза на обесценивание и жестокие слова, просто пропускать их мимо ушей?» Она посмотрела на меня серьезно и ответила: «Сможете ли вы уважать себя после того, как осознанно выберете себе лгать?» Сессия кончилась.

*сон* Я довольно часто пишу про свои сны, если они кажутся мне существенными. Сны — это обломки того, что психика вымещает в подсознание и мне интересно, какие из них остаются вне моего, скажем так, контроля. Сегодня я проснулась ошалевшая: во сне я родила. Я никогда не мечтала об этом, но все прошло удивительно легко. Я рожала будто в полудреме, врач сказал, что все случилось очень быстро, а я лежала счастливая и думала: господи, я так этого боялась, а оказалось совсем не страшно. В последнее время мне почему-то снятся счастливые сны, хотя наяву я большую часть времени страдаю. Сегодня я впервые за три месяца я села писать свой подкаст. Я очень нервничала, чувствовала огромное сопротивление, тревожилась и проплакала пол-утра, совершенно не понимая, отчего мне так тяжело. А потом вдруг осознала: я на три месяца остановила собственный проект, но все это время продолжала делать проекты других. И это будто продолжение моей истории про подарки: сколько бы мне ни было больно, для других у меня всегда найдутся силы, энергия, любовь. Я задумалась: а что, если всю эту прекрасную энергию, весь свой креатив, все силы я начну хотя бы в какой-то степени направлять на себя? Возможно, и моя жизнь тогда станет какой-то другой? На записи я снова ощутила себя собой — профессиональной, глубокой и классной. Психолог, с которой я познакомилась впервые, вернула мне приятную обратную связь. Я знаю, что эта серия будет полезна людям. В общем, можете меня поздравить: роды прошли успешно. Я записала серию подкаста, и, надеюсь, уже на следующей неделе мы снова начнем выходить. Я горжусь собой. Мне все еще очень тяжело, но, кажется, я возвращаю себе себя. Постепенно-постепенно, по кусочку, по капельке, по травинке, по соринке. Но я иду в это неизвестное будущее, где кроме любви к другим, возможно, появится еще и любовь к себе.

*могильные игрушки* — Я не хочу переписывать историю в негативном ключе. Но вчера я слушала Linking Park — Faith (здесь — текст), и понимала, насколько мне было плохо. Зубастое чудовище пожирало меня изнутри. Он поет: я докричусь до тебя, чего бы мне это не стоило. Он кричит это кому-то в спину. Я не хочу больше никогда чувствовать это. Я знаю, что это травма. Но я не хочу, чтобы другой зная об этом, продолжал делать больно, называя это любовью. — Ты сейчас можешь дать место опыту, которому не было места все эти годы. — Я обращаюсь к своей любви и не вижу ее. — Ты сейчас не только утрачиваешь любовь. У тебя рушится сам образ любви. То, что для тебя приемлемо в любви. Это больше, чем расставание, гораздо больше. — Знаешь, у нас с Аней был опыт. Мне было 18. Я приревновала и влепила ей пощечину. Она ответила тем же. Я сказала: «Ну и пиздец, прости, такого больше не повторится». Она тоже извинилась. И этого никогда не повторилось. Было ли это насилие? Да. Но почему оно не оставило следа? Никто не чувствовал себя пострадавшим. Почему сейчас я чувствую себя пострадавшей? — Потому что вы обе осознали, чти это жесть, и взяли на себя ответственность. А сейчас ты и правда пострадала. Твоя жизнь сильно пострадала. — Но я не хочу чувствовать себя пострадавшей. — Твоя агентность в том, что ты тоже выбирала это. Этот опыт был для чего-то нужен тебе. — Я не понимаю, для чего делала какие-то поступки. Когда мы были на расстоянии, я покупала ей подарки. Даже после разрыва. И одни дались мне особенно тяжело. Перед тем как я уехала в Бангкок я оставила подарочный набор дома, чтобы он его забрала. Я не знала, вернется ли она. Но я помню, как мне было больно их покупать. Это были подарки боли. Наверное, что-то схожее ощущают люди, которые несут на могилу какие-то вещи. Я купила картину: пингвин стоит на балконе и жарит рыбку, пьет вино. Один. Мне хотелось передать скорбь из-за этого одиночества. Так я видела ее жизнь без меня, которую если и не осознавала, то принимала. — Тебе было больно, но ты все равно купила подарок. Почему? — Я не могла иначе, был Новый год. Мне хотелось даже в конце остаться для нее хорошей. Сказать, что я вижу, что она не выбирает меня. — Иногда мама отвозит тебя к бабушке и не звонит, а ты все равно ждешь ее появления. Когда родители отдают человека в детский дом, они часто первым делом после выпуска ищут их контакт. Это огромная надежда на то, что тот, кто не дал тебе любви, додаст то, на что не был способен. — Да. Я была тем оставленным ребенком, который ждал. Я откладывала котлеты в детском саду, чтобы поделиться с мамой. Я откладывала деньги, чтобы купить подарки родителям, чтобы они наконец полюбили меня. Но как выпутаться из этого? Я так скучаю по себе прежней. У меня такое чувство, будто в меня выстрелили из автоматной очереди. У меня нет сил работать, есть, ничего. Меня спросили вчера, ездила ли я за город? А я не могу выйти даже в соседний район. У меня есть лавка для слез и более счастливая лавка. Это все. — Нужно продолжать делать то, что ты делаешь. Сейчас ты выбираешь ходить на еще одну работу. Ты поднимаешь бетонные плиты два раза в неделю, отдаешь этому время. То, что это занимает силы, это нормально. Это не просто расставание. Это утрата системы, выстроенной с детства, утрата человека, образа любви, образа себя и все это на фоне эмиграции. И ты выдерживаешь это. И если ты хотя бы иногда ешь и работаешь, это уже очень много. — Прости, что я так много плачу. Я благодарна тебе за то, что ты выдерживаешь это. Я слышу, что ты испытываешь много чувств. — Мне нормально, что мы говорим об этом. И твои слезы тоже. Но я злюсь. — На меня? — Нет, на твою семью. За то, что они не дали тебе того, что принадлежит тебе по праву. За то, что ты так отчаянно пыталась заслужить любовь тех, кто не мог ее дать. И я вижу, насколько сильно ты устала и как сильно хочешь изменить это. — Что я буду чувствовать, если проживу это? — Отторжение? Знаешь, как когда походишь на плохое свидание и мужик шутит неприятную шутку. Ты сможешь просто уйти без объяснений.

Спросила у психолога, на какой я стадии, она ответила — острое горе. Я думаю, ну ебать. Два месяца острого горя. Не припомню такого опыта. Сейчас перекурю эти мысли и напишу что-нибудь великое. Знаете, я так сильно пытаюсь от этого избавиться, прострадать, проплакать, прожить, будто это моя отдельная работа. Будто у меня грипп, и я знаю, что он когда-нибудь закончится. Но я не знаю точно когда. Может быть, сегодня? Или завтра? Пожалуйста, можно завтра?

Я после терапии, на которой думала: «Нам совсем нечего обсуждать, зачем вообще сессию поставила».

*глубина интенсивность* Недавно меня спросили, что для меня значит близость. Я стала отвечать, и слезы покатились из глаз. Такие горькие, крупные слезы. Я сказала: «Мне всегда нравилась идея, что другой — это свидетель жизни. Мне нравится, когда другой присутствует. Когда кто-то тебя знает, когда этому человеку можно принести свои истории. Жить. Это безопасность, отчасти подтверждение собственной ценности. Понимание, что меня выбирают и я выбираю. Мне приятно быть важным человеком в чьей-то жизни. Заботиться. Это очень основательное чувство. Мне нравится, как ощущается другой человек, когда он мой… Сейчас… Родной… Мне нравится, когда в него хочется уткнуться, вернуться к нему домой, когда с человеком безопасно. Ой, сейчас плакать буду. Когда это мой… Не могу. Любимый. Прости. Плачу. Мой любимый человек. Плачу от того, что больше не знаю, кто мой любимый». В последние дни много думаю о том, что интенсивность чувств и их глубина — не одно и то же. Оборачиваясь назад, поражаюсь, сколько интенсивности было в моей любви. Сколько в ней было страха, попыток удержать, найти способ сохранить то, что было важным. Я долго воспринимала силу переживаний как доказательство. Если мне настолько больно, если я настолько боюсь, если готова столько делать, чтобы сохранить, — значит, люблю. И я действительно любила. Были нежность, привязанность, восхищение. Был человек, к которому мне хотелось возвращаться. Человек, которого я считала своим. Но со временем рядом с любовью стало слишком много страха. И этот страх возник не просто так. Человек, которого выбирала я, не мог устойчиво выбирать меня. Сегодня между нами есть все, завтра — само существование отношений под вопросом. Я пыталась найти хоть какую-то опору там, где мне не могли ее дать. И чем меньше устойчивости было, тем сильнее я пыталась. В какой-то момент я перестала замечать, как мне живется рядом. А потом произошло то, что произошло. Мне казалось, что это должно меня уничтожить. Но в какой-то момент было уже настолько больно, что я подумала: пусть лучше она отвергнет меня окончательно, чем я продолжу жить в этом. Я знала, что переживу. Стала соглашаться на все. На все ярлыки, решения и формулировки. Плохая? Да. Уехать в течение двух недель? Да. Выдержать сцену? Да. У меня не осталось сил. Я стала набитым перьями чучелом, которое пытается притворяться живым. После расставания я и правда чувствовала, что меня уничтожило. Я и сейчас пишу этот текст и плачу. Сломалась моя вера в любовь, моя вера в людей. Психолог особенно переживает за мою веру в любовь. Но я знаю, что это поправится. А сейчас так. Мое сердце вырвано, разбито и сожжено. Я ощущаю это именно так. Но мне с этим окей. Интересно другое: прошло время, страх стих, и вместе с ним стала уходить интенсивность чувств. Иногда я пытаюсь разглядеть на месте своего сердца любовь. И с ужасом обнаруживаю, что не знаю, сколько ее осталось. И, возможно, плачу от того, что больше не могу ее найти. Страх, боль, злость, ощущение предательства — все это выжгло меня изнутри. Невозможно любить из состояния угрозы. Хотеть уткнуться в человека, рядом с которым небезопасно. Выходить с уязвимостью туда, где больно. Сейчас я думаю: может, безопасность важнее любви? Я уже задумывалась об этом прежде. Когда была на ранних этапах терапии, актуальными запросами были деньги и крыша над головой. Сейчас, видимо, я преисполнилась до более тонких материй. Если цена за возможность любить — снова жить в постоянном страхе, я больше не хочу этого. Точнее, у меня больше нет такого органа, за счет которого я могла бы себе это позволить. Мне больно от этих открытий: больно не обнаруживать в себе любви, больно испытывать собственную нуждаемость в ком-то и одновременно больно от того, что так долго оставляла себя там, откуда нужно было уйти при первом же расставании.

*очень громко* — А что это значит для тебя? Вот если не вдаваться в логику. — Если они ведут себя так, потому что любят, это еще можно понять. А если они не любят, то пусть и идут нахуй. — Иногда родитель бьет своего ребенка и любит его. По крайней мере называет это любовью. — Но неужели у них совсем нет эмпатии? Когда люди выходят в аффект, говорят жестокие вещи, неужели они даже на секунду не задумываются о том, что разрушают отношения? — Там идут совершенно другие процессы. Они отыгрывают свои сценарии, включаются защиты. Они могут искренне верить, что правы. Иногда просто не регулируют себя. Ты говоришь: если они любят, то их еще можно понять. Если не любят, то можно послать нахуй. Но иногда люди проявляют свою любовь так, что их все равно можно послать, несмотря на любовь. И это будет значить, что вы просто друг другу не подходите. В ином случае ты останешься с понимаем этой их любви, но либо затопленная чужими негативными проекциями, либо все равно останешься плохой, так еще и заигноренной. — Да, но я больше не могу так. Я чувствую, что я больше так не могу. Я чувствую это уже давно, но сейчас я чувствую это на полную катушку. Я больше не могу жить так! И мне кажется, что это вообще не про расставание. Это гораздо больше, чем расставание. Меняется что-то огромное во мне. Мне плохо, меня тошнит. Мне трудно дышать. — Да, это права. Мы уже давно говорим совсем не о расставании. Что тяжелее всего в этом? — Что если я не выбираю это, то люди уходят от меня. Я теряю тех, в кого вкладывала годы, эмоции, я так старалась. Я любила этих людей. Я знаю, что для тебя это выглядит иначе, что для тебя это прорыв. Но для меня это потери, это не разруха, это пустота. Я понимаю, что в будущем это приведет меня к чему-то лучшему, но сейчас это просто ужасно. — Это действительно так. Я нисколько не умаляю твою боль, я вижу, насколько тебе тяжело. Но уходят люди, которые делают тебе больно. Сами или потому что ты так решила. Но на их место в какой-то момент придут те, кто готов относиться к тебе так, как тебе это подходит. Они и сейчас есть. У тебя нет проблем, чтобы услышать негативную обратную связь или выдержать конфликт. Есть проблема в том, что любовь оправдывает для тебя слишком многое. Теперь тебе важно содержание этой любви. — Есть и еще кое-что. Именно с этими людьми я чувствовала невероятную близость. Я помню: мы лежали вместе, и я ощущала эйфорию. Мы просто лежали рядом, но это было самое безопасное место на земле. Как горько, что после всегда следовало что-то ужасное. — Ты чувствовала себя дома рядом с этими людьми… — Да. — И, кажется, ты больше не выбираешь этот дом. Разрушилась надежда, что тебя полюбят так, как тебе это нужно, если ты поймешь их или еще постараешься. А когда разрушаются большие здания — это ощущается очень громко. Заметки у психолога.