Химера жужжащая

Христофор (Кристофер) Бэрроу, "Грамота её королевского величества к шаху Тахмаспу, великому Суфию Персии, посланная с Артуром Эдуардсом, Уилльямом Тэрнбуллем, Матвеем Тейльбойсом и Петром Гаррардом, назначенными агентами Московской компаний во время шестого путешествия в Персию, начавшегося в 1579 г.": "Выехав оттуда, они прибыли в Увек, расположенный на крымской стороне (на западном берегу Волги), 5 октября около 5 часов утра. Это место считается на полдороге между Казанью и Астраханью. Там растёт большое количество солодкового корня; земля очень плодородна. Находят там яблони и вишневые деревья. Широта Увека 51° 30'. На этом месте стоял прекрасный каменный замок, по имени Увек; к нему примыкал город, который русские называли Содомом. Город этот вместе с частью замка был поглощен землей по божьему правосудию за беззаконие обитавших в нем людей. До сего времени можно ещё видеть часть развалин замка и могилы, в которых как будто были похоронены знатные люди, ибо на одной из могил можно еще рассмотреть изображение коня с сидящим на нем всадником, с луком в руке и со стрелами, привязанными к его боку. Был также там на одном камне обломок герба с высеченными на нем письменами; часть их истреблена непогодой, а часть остается в полуразрушенном виде. Однако очертания букв ещё сохранились, и мы сочли их армянскими. Мы нашли высеченные письмена и на другой ещё могиле". Яблони, вишни и поглощённый землёй за беззаконие жителей город Содом — за десять лет до основания Саратова на том же месте. И почему я, как говорится, не удивлён.

Вот литературный герой. Эксцентричен, ни на кого не похож, особых социальных связей не поддерживает, разве что дружит с хорошим и честным молодым человеком. И ещё была в его жизни женщина сложной судьбы, но он поспособствовал её браку с другим. Карает преступников, склонен к представлениям с переодеваниями и гримом, наделён артистическим складом ума, окружающий мир знает причудливо и избирательно. Характер нордический В быту небрежен. Курит трубку. — Шерлок Холмс, Шерлок Холмс!.. — радостно кричат все. Ан, Карлсон.

#осеннее_ночное_радио сегодня передаёт немного Перголези — в качестве дыхательного упражнения, как я это называла обычно в прежние времена. Lieto Così Talvolta, ария Фарнаспа из первого действия "Адриана в Сирии". Великая и ужасная Симона Кермес тут — сладчайшая из сирен, восхитительные Le Musiche Nove, за пультом Клаудио Озеле.

Какой день переводчика без охотничьих рассказов. В одном из любимых моих текстов фигурировала пустая бутылка, которую со словами even in paradise dead men to hide совали в сундук. Покойников со стола, классика отечественного застолья — тем более, что в сундуке по сюжету лежал труп. Но мне был придан издательством Редактор С Огромным Опытом, который, так случилось, присловья про покойников по-русски не знал. И оттого предложил мне над фразой "поработать". Здесь, учил РСОО, нужно найти какое-то изящное решение, возможно, что-то про "пустые хлопоты/пустую тару", лобовой вариант плох, что за "покойники", читатель не поймёт и т.д. Позвольте, жалобно пропищала я в ответ, но ведь пустая бутылка — это "покойник" и есть, зачем что-то изобретать? — Я такого значения не знаю, — отчеканил РСОО. — Да и вам стыдно знать! Чувствуя себя безнадёжным забулдыгой, я призвала рассудить нас главу издательства, и тот повелел: ПОКОЙНИКОВ — СО СТОЛА.

Уже писала об этом, но с тех пор ничего не поменялось. Мне всегда казалось, что совпадение Дня переводчика с Верой, Надеждой, Любовью и матерью их Софией — не просто совпадение. В конце концов, как иначе браться за перевод, если не с верой, надеждой, любовью и мудростью, если бог даст? Как и за всё в этом мире, впрочем; иначе зачем вообще. А в качестве открытки — мои любимые святой Иероним со святой Екатериной из Рийксмюсеума. Переводчик и учёная дева, река, сад, лев, чтобы погладить, даль, чтобы дать отдых глазам, книга и меч, равно могучие и равно бессильные. Всё, что нужно для счастья.

#осеннее_ночное_радио и немного нежной задумчивости от Франческо Гаспарини и обожаемой Роберты Инверницци. Пишу тебе, о возлюбленное имя, как некогда любовь стрелой своей начертала в моей груди... и прочая лирическая чушь, которая что-то значит, лишь когда согрета дыханием.

И ещё о недобрых докторах, Чехове и Булгакове. О том, как старший передал младшему свою сложную пациентку, я уже писала однажды, но он ведь и клинику на младшего оставил, со всеми исследованиями и наработками. Потому что покойный Максудов, автор записок, известных как "Театральный роман", — это, конечно, реинкарнация Каштанки. Когда стало совсем темно, Каштанкою овладели отчаяние и ужас. Она прижалась к какому-то подъезду и стала горько плакать. <...> Если бы она была человеком, то наверное подумала бы: «Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!». Что ж, вот вам человек. Я вошёл к себе. Свет брызнул сверху, и тотчас же комната погрузилась в тьму. Перегорела лампочка. — Всё одно к одному, и все совершенно правильно, — сказал я сурово. Я зажёг керосинку на полу в углу. На листе бумаги написал: "Сим сообщаю, что браунинг № (забыл номер), скажем, такой-то, я украл у Парфёна Ивановича (написал фамилию, № дома, улицу, всё как полагается)". Подписался, лёг на полу у керосинки. Смертельный ужас охватил меня. Умирать страшно. Тогда я представил себе наш коридор, баранину и бабку Пелагею, пожилого и "Пароходство", повеселил себя мыслью о том, как с грохотом будут ломать дверь в мою комнату и т.д. Я приложил дуло к виску, неверным пальцем нашарил собачку. А дальше — явление незнакомца, выход из привычного, артисты, огни, зал, этот мир мой... только Каштанка, насекомое существо, animula vagula blandula, выберет то, что знает как любовь, — и что, конечно, на деле есть чудовищное искажение самой идеи любви, отражение её в мутном, засиженном мухами стекле — а Максудов и того лишён, он тварь словесная, и полюбит он то, что превратит его разговор с самим собой хотя бы в подобие жизни. А то, что это подобие будет раз за разом обманывать, отнимать надежду, как тот кусок сала на верёвке — ну, прежний доктор, Антон Павлович, предупреждал. Если пройтись по текстам с тщательным карандашом, в них обнаружится ещё и мелодическая, интонационная общность, они одной крови, они по-родственному похожи. "Шёл крупный, пушистый снег и красил в белое мостовую, лошадиные спины, шапки извозчиков, и чем больше темнел воздух, тем белее становились предметы", — это у Чехова. "Снег шёл крупный, ёлочный снег", — эхом отзывается Булгаков. "Вспоминала она комнатку с грязными обоями, гуся, Федора Тимофеича, вкусные обеды, ученье, цирк, но всё это представлялось ей теперь, как длинный, перепутанный, тяжёлый сон..." — отпускает Каштанку цирк. "Удивительно устроена человеческая память. Ведь вот, кажется, и недавно всё это было, а между тем восстановить события стройно и последовательно нет никакой возможности. Выпали звенья из цепи! Кой-что вспоминаешь, прямо так и загорится перед глазами, а прочее раскрошилось, рассыпалось, и только одна труха и какой-то дождик в памяти. Да, впрочем, труха и есть", — театр своего не отпустит. И этот их, Каштанки и Максудова, одинаковый детский восторг. Сергей Леонтьевич разве что не бегает кругами и не лает. Впрочем... Я хотел изобразить моему слушателю, как сверкают искорки на золотом крупе коня, как дышит холодом и своим запахом сцена, как ходит смех по залу... Но главное было не в этом. Раздавив в азарте блюдечко, я страстно старался убедить Бомбардова в том, что я, лишь только увидел коня, как сразу понял и сцену, и все её мельчайшие тайны. Что, значит, давным-давно, ещё, быть может, в детстве, а может быть, и не родившись, я уже мечтал, я смутно тосковал о ней. И вот пришёл! — Я новый, — кричал я, — я новый! Я неизбежный, я пришёл! Младшему доктору не привыкать ставить эксперименты на собаках, подобраны они в метель на улице, или достались в наследство вместе с саквояжем инструментов, библиотекой и пенсне.

#осеннее_ночное_радио под утро даёт немножко Телемана, адажио из ре-мажорного концерта для трубы TWV 51:D7. Я с этим, даст бог, усну, а большинство из вас начнёт день с чего-то хорошего. Элисон Болсом, божественная, и Balsom Ensemble.

Известная шутка о том, что Анна Каренина не погибла под поездом, но дожила, опустившись, до преклонных лет и однажды разбила бутылку постного масла о трамвайный турникет, совершенно, конечно, не работает, стоит присмотреться. Толстой начинает роман в 1873 году, заканчивает через три года. Анне на момент начала событий по общему мнению лет двадцать пять-двадцать шесть. Нет, конечно, ко временам булгаковским ей было бы всего-то к девяноста, но едва ли Анна Аркадьевна, с её подорванным аптечными препаратами здоровьем, могла бы проявлять мучительную для соседей активность, за которую и заработала прозвище Чума. Предлагаю взглянуть в сторону другой Анны, Анны Сергеевны, с собачкой. Вот она решилась, бежала в Москву, или муж-лакей кстати скончался, бывает же так, королева, что надоел муж? И наняла жильё той или иной степени приличности, в зависимости от обстоятельств, а на дворе-то самое начало ХХ века, есть ещё время дозреть в силе до бутылки масла, изгаженной юбки и награды, на которую ситец покупать. Как-то оно логичнее, да и двух любимых недобрых докторов русской литературы хочется сочетать, они бы поняли друг друга.

В своё время любимый френд рассказал, что дети из ПНИ просили принести из мира коробочку: положишь в неё что-нибудь, листик липовый, закроешь — хоть какое своё пространство в насквозь просматриваемом мире, где не уединишься и не спрячешься. О коробочке такой вечно просит что-то внутри, hospes comesque corporis, что-то, чему безысходно невыносима именуемая жизнью действительность. И, Бах милостив, коробочку иногда дают. #осеннее_ночное_радио

Девяносто седьмой год был удивительно счастливым. По вторникам канал Arte давал театр, по средам музыку, и, если вовремя поймать анонс, — интернеты тогда ещё толком не изобрели — можно было записать со снежившего по облачности спутникового эфира что-то — такое. Записать, прошу заметить, на видеомагнитофон: я безжалостно стирала кино, заклеивая скотчем выломанные лапки фабричных кассет, ист., потому что любой фильм можно было теоретически купить, а где ты купишь "Ричарда II" с Фионой Шоу?.. а?.. эээ... A Night With Handel как раз оттуда, из счастливого 97-го. Решение очевиднейшее, в лоб, — выпусти оперу в нынешний вечерний город, в его торговые центры, подземные парковки, кабаки и парки, и она заживёт — но в этой лобовой очевидности есть что-то, с чем соглашаешься безоговорочно не умом, а всем собой, до ума: да, вот так, так хорошо. Есть и сейчас, а тогда, в 97-м году, оно было в двадцать, в сто раз сильнее, ярче и счастливее. Когда у тебя ещё много любви, когда живого в тебе больше, чем келоидной ткани, оно так и бывает. Но финальная As Steals The Morn оттуда — совсем другое, особое дело. Уже тогда, в мои двадцать два, я это чуяла каждой клеточкой, а теперь понимаю. Найдено оно безошибочно: волшебная, бурная, с огнями и фиоритурами, с высоким градусом страстей, — love, jealousy, the consequences of these, с мягкой улыбкой Николаса Макгигана в этом фильме произносит что-то у меня голове — с оперной избыточностью и бьющей наотмашь красотой что страдания, что радости ночь завершилась, светает. Город возвращается к повседневности. И духовые Генделя поют той самой золотой трубой, что удерживает солнце в небе, но не удержит ничего и никогда. Лучше, как водится, остаться здесь, ждать и смотреть на холмы. Качество видео отвратительное, оно икает посередине, но это ничего не меняет. Роза Маннион, Джон Марк Эйнсли, Orchestra of the Age of Enlightenment, за пультом Харри Бикет. #осенее_ночное_радио

Самый древний храм Аполлона, как говорят, был выстроен из лавра, и сучья лавра были доставлены от деревьев, растущих в Темпах. Этот храм по внешнему виду скорее можно было бы назвать похожим на лачугу. Затем, по словам дельфийцев, второй храм возник благодаря пчелам, из пчелиного воска и крыльев; говорят, что этот храм был послан Аполлоном к гипербореям. Павсаний, "Описание Эллады", книга Х. Фокида, V,5. Гиперборейский навык строительства из веток, мусора и клейких субстанций.

Я как-то уже вывешивала этот фрагмент большого концерта Ensemble Correspondances, но есть вещи, которые стоит время от времени повторять — чтобы сияли ярче, как заповедал Фридрих Шлегель. Плач Орфея из оперы Луиджи Росси — у него Эвридику оплакивает оркестр, а не солист, есть в этом нечто целомудренно-тактичное. Чудесный Себастьен Досе, дирижируя, переступает лаковыми туфлями в отчётливой паване, смотреть на это вот так, когда видно музыкантов и их сказочные, неотсюдошные старинные инструменты, куда интереснее, чем на изыски современного балета в другой записи. Одна эта флейта большого калибра чего стоит. #осеннее_ночное_радио

В нездоровье, с телефона — комп умер, сейчас спецы пытаются данные спасти — сшила очередную лоскутную сказку. Пусть и тут побудет.

Немного Порпоры в эфире. Si Pietoso Il Tuo Labbro из "Узнанной Семирамиды". Птичка наша Филипп Жарусски, Venice Baroque Orchestra, за пультом Андреа Маркон. #осеннее_ночное_радио

Весь мир против, но #осеннее_ночное_радио возобновляет свою работу. Танец медведей из "Каллисто" Франческо Кавалли, входим в осень.

Вот это время, когда август вызревает в сентябрь, когда ещё жарко днём, но в липовой листве всё больше солнца, а ночи уже не войлочные, как в зной, но атласные, студёно-синие, в брызгах звёздного молока — никуда я, старая полковая лошадь, не денусь, оно поёт мне боевой трубой, скоро под Трою, скоро из-под Трои домой, вместе с Одиссеем. Сентябрь почти двадцать лет начинался для меня с Гомера, с дивно украшенного космоса, с горячих камней, на которых трудно растёт всё, кроме горьких оливок и легенд, с вытоптанной равнины у Скамандра, с корявых, наотмашь бьющих запахов военного быта, от конского пота до горящего жертвенного жира, с грохота битвы, крика в совете, едва не переходящем в битву же — с моря сорока оттенков, зелёного, как мёд, и чёрного, как фиалки, смолистого и тяжёлого, как вино, которое непременно нужно разбавлять водой. Путь мой был сложнее Одиссеева, потому что мне нужно было провести им до ста двадцати рядовых необученных, и за каждого павшего с двойкой в ведомости деканат спускал с меня шкуру, а я, стало быть, спускалась в Аид и собственной кровью, баран не годится, отпаивала тени, чтобы заговорили и наговорили хоть на три, вышли за мной во второй семестр; а уж я не оглянусь, будьте уверены. Во времена, давно сплавившиеся в легендах воедино с гомеровскими, приятель моего прадеда нашёл у помойки возле дома под снос "Илиаду" и "Одиссею" — вернее, ИЛIАДУ и, представьте, ОДИССΣЮ, так странно-безграмотно значится на корешке — дореволюционного издания Бр. Маркс и принёс в наш дом, "вдруг Алёнушке нужно". Алёнушка, мама моя, была в те поры едва школьницей. Она читала Гомера, а после сдавала его на первом курсе филфака по этим книгам. Потом то же делала я — и по сейчас уверена, что Аθина куда более богиня, чем Афина, и две собаки Телемака, конечно лихiя, а не лихие, старая орфография подходит и велеречивому Гнедичу, и орнаментальному Жуковскому; хотя я всегда советовала котятам "Одиссею" Вересаева, в неё проще зайти. Может быть, когда с тех пор, как я ушла из университета, пройдёт хотя бы столько же времени, сколько я там прожила, я перестану к сентябрю переходить на гексаметр даже дыханием, но пока — пока вот вам иллюстрации Дани Торрента к пересказу "Одиссеи" для детей. Все, как живые — хотя почему "как".

Набоков, как известно, прописал в истории русской литературы фрагмент из грамматики Смирновского, взяв его эпиграфом к "Дару". Там, кстати, в исходнике после неизбежной смерти в § 10 ещё много прекрасного, глядите картинку, в том числе судья, который судит, заики Фома и Анна, и с чеховскими лошадьми, кушающими овёс и сено, перекликающийся последний абзац. Он заканчивается так округло, — "в сутках 24 часа" — что веет почти великим финалом "Буколик", venit Hesperus, ite capellae; мир замыкается сам на себя, сам себя подхватывает, как нить в вязании, и не кончается строка, и т.д. Впрочем, все эти рассуждения отталкиваются, конечно, от набоковского текста, не от дореволюционного учебника — малые карты, преображённые лучом козыря, если вернуть ВВ с поклоном однажды у него найденное. Здесь уместен разговор о значении, которое всегда из материала заказчика. Думаю, Набокову пришлось по душе это сочетание стёршейся в повторении общеизвестности и возможности в ней смыслового развёртывания, как писали прежние лингвисты, набор слов-клавиш, активирующих свободные ассоциации в говорящем по-русски уме. Играть на них можно бесконечно, это упражнение на беглость пальцев и проективный тест. Перебирать слова, как чётки: Смерть — дерево. Смерть — цветок. Россия — птица. Роза — наше Отечество. Смерть — наше Отечество. Россия неизбежна. Взбалтывать и смешивать их с подобными конструкциями: Берёза — тупица, дуб — осёл, речка — кретинка, облака — идиоты, лошади — предатели, смерть неизбежна. Или, для отчаянных, так: Чиж — тики-тики, Чиж — тики-рики, Чиж — тюти-люти, Чиж — тю-тю-тю! Смерть неизбежна. Всё, попадающее в голову, мы обволакиваем собственным перламутром, как жемчужница болезненную песчинку. Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Сильна, как Отечество, речь, и неизбежна, как смерть, память, и невозможно одно без другого.

Михаилу Леонидовичу надобно признаваться в любви всюду, где можешь.

От второй жены Булгакова, Л.Е. Белозерской, мы знаем, что Михаил Афанасьевич изобрёл кошачье письмо, жанр, необычайно популярный в сети — ну, люби мои облюбочки, как говорится: "У меня сохранилось много семейных записок, обращенных ко мне от имени котов. Привожу, сохраняя орфографию, письмо первое. Надо признаться: высокой грамотностью писательской коты не отличались. Дорогая мама! Наш миый папа произвъ пъръстоновку в нешей уютной кварти. Мы очень довольны (и я Аншлаг помогал, чуть меня папа не раздавил, кагда я ехал на ковре кверху ногами). Папа очень сильный один все таскал и добрый не ругал, хоть он и грыз крахмальную руба, а тепър сплю, мама, милая, на тахте. И я тоже. Только на стуле. Мама мы хочем, чтоб так было как папа и тебе умаляим мы коты все, что папа умный все знаит и не менять. А папа говорил купит. Папа пошел а меня выпустил. Ну целуем тебе. Вы теперь с папой на тахте. Так что меня нет. Увожаемые и любящие коты". Посмеялись, порадовались. А это Василий Грязной пишет в 1572 году Ивану Грозному — Государю царю и великому князю Ивану Васильевичю всеа Русии бедной холоп твой полоняник Васюк Грязной плачетца — из плена: "А нынече молю Бога за твое государево здоровье и за твои царевичи, за свои государи; да еще хочю у владыки Христа нашего Бога, чтоб шутить за столом у тебя, государя, да не ведаю, мне за мое окоянство видат ли то: аще не Бог да не ты поможешь — ино некому. Да в твоей ж государеве грамоте написано, кое ты пожалуешь выменишь меня, холопа своего, и мне приехав к Москве да по своему увечью лежать, — ино мы, холопи, Бога молим, чтоб нам за Бога и за тебя, государя, и за твои царевичи, а за наши государи, голова положити: то наша и надежа и от Бога без греха, а ныне в чом Бог да ты, государь, поставишь". Кот Аншлаг, сын кошки Муки, назван так в честь триумфа "Зойкиной квартиры" в 1926. Женаты Л.Е. и М.А. были до 1932 года. Над "Иваном Васильевичем" по общему мнению Булгаков начал работать в 1934. Да ладно.