Химера жужжащая

Самый древний храм Аполлона, как говорят, был выстроен из лавра, и сучья лавра были доставлены от деревьев, растущих в Темпах. Этот храм по внешнему виду скорее можно было бы назвать похожим на лачугу. Затем, по словам дельфийцев, второй храм возник благодаря пчелам, из пчелиного воска и крыльев; говорят, что этот храм был послан Аполлоном к гипербореям. Павсаний, "Описание Эллады", книга Х. Фокида, V,5. Гиперборейский навык строительства из веток, мусора и клейких субстанций.

Я как-то уже вывешивала этот фрагмент большого концерта Ensemble Correspondances, но есть вещи, которые стоит время от времени повторять — чтобы сияли ярче, как заповедал Фридрих Шлегель. Плач Орфея из оперы Луиджи Росси — у него Эвридику оплакивает оркестр, а не солист, есть в этом нечто целомудренно-тактичное. Чудесный Себастьен Досе, дирижируя, переступает лаковыми туфлями в отчётливой паване, смотреть на это вот так, когда видно музыкантов и их сказочные, неотсюдошные старинные инструменты, куда интереснее, чем на изыски современного балета в другой записи. Одна эта флейта большого калибра чего стоит. #осеннее_ночное_радио

В нездоровье, с телефона — комп умер, сейчас спецы пытаются данные спасти — сшила очередную лоскутную сказку. Пусть и тут побудет.

Немного Порпоры в эфире. Si Pietoso Il Tuo Labbro из "Узнанной Семирамиды". Птичка наша Филипп Жарусски, Venice Baroque Orchestra, за пультом Андреа Маркон. #осеннее_ночное_радио

Весь мир против, но #осеннее_ночное_радио возобновляет свою работу. Танец медведей из "Каллисто" Франческо Кавалли, входим в осень.

Вот это время, когда август вызревает в сентябрь, когда ещё жарко днём, но в липовой листве всё больше солнца, а ночи уже не войлочные, как в зной, но атласные, студёно-синие, в брызгах звёздного молока — никуда я, старая полковая лошадь, не денусь, оно поёт мне боевой трубой, скоро под Трою, скоро из-под Трои домой, вместе с Одиссеем. Сентябрь почти двадцать лет начинался для меня с Гомера, с дивно украшенного космоса, с горячих камней, на которых трудно растёт всё, кроме горьких оливок и легенд, с вытоптанной равнины у Скамандра, с корявых, наотмашь бьющих запахов военного быта, от конского пота до горящего жертвенного жира, с грохота битвы, крика в совете, едва не переходящем в битву же — с моря сорока оттенков, зелёного, как мёд, и чёрного, как фиалки, смолистого и тяжёлого, как вино, которое непременно нужно разбавлять водой. Путь мой был сложнее Одиссеева, потому что мне нужно было провести им до ста двадцати рядовых необученных, и за каждого павшего с двойкой в ведомости деканат спускал с меня шкуру, а я, стало быть, спускалась в Аид и собственной кровью, баран не годится, отпаивала тени, чтобы заговорили и наговорили хоть на три, вышли за мной во второй семестр; а уж я не оглянусь, будьте уверены. Во времена, давно сплавившиеся в легендах воедино с гомеровскими, приятель моего прадеда нашёл у помойки возле дома под снос "Илиаду" и "Одиссею" — вернее, ИЛIАДУ и, представьте, ОДИССΣЮ, так странно-безграмотно значится на корешке — дореволюционного издания Бр. Маркс и принёс в наш дом, "вдруг Алёнушке нужно". Алёнушка, мама моя, была в те поры едва школьницей. Она читала Гомера, а после сдавала его на первом курсе филфака по этим книгам. Потом то же делала я — и по сейчас уверена, что Аθина куда более богиня, чем Афина, и две собаки Телемака, конечно лихiя, а не лихие, старая орфография подходит и велеречивому Гнедичу, и орнаментальному Жуковскому; хотя я всегда советовала котятам "Одиссею" Вересаева, в неё проще зайти. Может быть, когда с тех пор, как я ушла из университета, пройдёт хотя бы столько же времени, сколько я там прожила, я перестану к сентябрю переходить на гексаметр даже дыханием, но пока — пока вот вам иллюстрации Дани Торрента к пересказу "Одиссеи" для детей. Все, как живые — хотя почему "как".

Набоков, как известно, прописал в истории русской литературы фрагмент из грамматики Смирновского, взяв его эпиграфом к "Дару". Там, кстати, в исходнике после неизбежной смерти в § 10 ещё много прекрасного, глядите картинку, в том числе судья, который судит, заики Фома и Анна, и с чеховскими лошадьми, кушающими овёс и сено, перекликающийся последний абзац. Он заканчивается так округло, — "в сутках 24 часа" — что веет почти великим финалом "Буколик", venit Hesperus, ite capellae; мир замыкается сам на себя, сам себя подхватывает, как нить в вязании, и не кончается строка, и т.д. Впрочем, все эти рассуждения отталкиваются, конечно, от набоковского текста, не от дореволюционного учебника — малые карты, преображённые лучом козыря, если вернуть ВВ с поклоном однажды у него найденное. Здесь уместен разговор о значении, которое всегда из материала заказчика. Думаю, Набокову пришлось по душе это сочетание стёршейся в повторении общеизвестности и возможности в ней смыслового развёртывания, как писали прежние лингвисты, набор слов-клавиш, активирующих свободные ассоциации в говорящем по-русски уме. Играть на них можно бесконечно, это упражнение на беглость пальцев и проективный тест. Перебирать слова, как чётки: Смерть — дерево. Смерть — цветок. Россия — птица. Роза — наше Отечество. Смерть — наше Отечество. Россия неизбежна. Взбалтывать и смешивать их с подобными конструкциями: Берёза — тупица, дуб — осёл, речка — кретинка, облака — идиоты, лошади — предатели, смерть неизбежна. Или, для отчаянных, так: Чиж — тики-тики, Чиж — тики-рики, Чиж — тюти-люти, Чиж — тю-тю-тю! Смерть неизбежна. Всё, попадающее в голову, мы обволакиваем собственным перламутром, как жемчужница болезненную песчинку. Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Сильна, как Отечество, речь, и неизбежна, как смерть, память, и невозможно одно без другого.

Михаилу Леонидовичу надобно признаваться в любви всюду, где можешь.

От второй жены Булгакова, Л.Е. Белозерской, мы знаем, что Михаил Афанасьевич изобрёл кошачье письмо, жанр, необычайно популярный в сети — ну, люби мои облюбочки, как говорится: "У меня сохранилось много семейных записок, обращенных ко мне от имени котов. Привожу, сохраняя орфографию, письмо первое. Надо признаться: высокой грамотностью писательской коты не отличались. Дорогая мама! Наш миый папа произвъ пъръстоновку в нешей уютной кварти. Мы очень довольны (и я Аншлаг помогал, чуть меня папа не раздавил, кагда я ехал на ковре кверху ногами). Папа очень сильный один все таскал и добрый не ругал, хоть он и грыз крахмальную руба, а тепър сплю, мама, милая, на тахте. И я тоже. Только на стуле. Мама мы хочем, чтоб так было как папа и тебе умаляим мы коты все, что папа умный все знаит и не менять. А папа говорил купит. Папа пошел а меня выпустил. Ну целуем тебе. Вы теперь с папой на тахте. Так что меня нет. Увожаемые и любящие коты". Посмеялись, порадовались. А это Василий Грязной пишет в 1572 году Ивану Грозному — Государю царю и великому князю Ивану Васильевичю всеа Русии бедной холоп твой полоняник Васюк Грязной плачетца — из плена: "А нынече молю Бога за твое государево здоровье и за твои царевичи, за свои государи; да еще хочю у владыки Христа нашего Бога, чтоб шутить за столом у тебя, государя, да не ведаю, мне за мое окоянство видат ли то: аще не Бог да не ты поможешь — ино некому. Да в твоей ж государеве грамоте написано, кое ты пожалуешь выменишь меня, холопа своего, и мне приехав к Москве да по своему увечью лежать, — ино мы, холопи, Бога молим, чтоб нам за Бога и за тебя, государя, и за твои царевичи, а за наши государи, голова положити: то наша и надежа и от Бога без греха, а ныне в чом Бог да ты, государь, поставишь". Кот Аншлаг, сын кошки Муки, назван так в честь триумфа "Зойкиной квартиры" в 1926. Женаты Л.Е. и М.А. были до 1932 года. Над "Иваном Васильевичем" по общему мнению Булгаков начал работать в 1934. Да ладно.

Вконтактик напомнил, что год назад я начала рассказывать долгую историю о лебедях, которая в каком-то смысле продолжается и теперь — всё потому, что мне попалась редкая иллюстрация к "Диким лебедям" Андерсена работы Артура Джозефа Гаскина, и я вывесила её в телеге, просто как красивую картинку. Но лебеди решили иначе, они такие. Большой лебединый сюжет — рождённые по обету дети-оборотни, проклятие мачехи, лебединые рубашки чудесных дев, дети Лира, Элиза и её братья, княгиня острова Буян, последняя песня, гиперборейская дача Аполлона, далее везде — вроде того слона, который, как известно, похож на верёвку, дерево, веер, копьё, стену и змею. Он отражается во всех легендах и сказках только одной стороной, поворачивается то так, то эдак, ускользая от целостного восприятия. Реконструкции, прикидывающиеся наукой, я терпеть не могу, но можно же попробовать рассказать сказку, сказочник я, или кто? Потихоньку выкладываю сказку — хотя, будем честны, получается скорее рыцарский роман, romance, мой любимый жанр — частями ВКонтакте, набралось 0.7 листа — вывесила на АТ. История не окончена, но её уже можно читать.

Этот довольный собой молодой человек — Мартен Солманс, богатый жених. Парадный ростовой портрет, из которого я вырезала фрагмент, чтобы виднее было роскошный кружевной воротник и складки плаща; на парном портрете, разумеется, невеста, Опьен Коппит. Но если, спасибо возлюбленному Рийксмюсеуму, ткнуться в холст носом, станет видно, как устроен богатый наряд Мартена: кружево — не кропотливая вязь белого на чёрном, но быстрый разбег кисти, чёрным по белому. Атлас — такой же стремительный проход белым по чёрному, словно снег в ночи летит. Шаг назад — магия, шаг вперёд — как она работает. Работает же, хоть сто раз пойми, из чего состоит. С днём рожденья Рембрандта нас.

Непреложный закон телеги: стоит написать что-нибудь, что более-менее широко разойдётся, набегают торговцы рекламой. В этот раз, видимо, "Алиса" волну запустила, нынче уже дюжина стучалась. В энный раз повторю: я рекламу не беру и брать не стану. И не потому, что мне не нужны деньги, покажите мне того, кому они не нужны... боюсь, не получится — достигших такой степени просветления тут же забирают живьём на небо. Деньги мне, разумеется, нужны. Просто я привыкла их зарабатывать — и не тем, что прерываю разговор попыткой впарить собеседнику целебного орвьетану или зазвать его на Курс эффективной наглости от Саши Мяу, осталось всего пять мест со скидкой! А здесь, как и до того в фб, а до того в жежешке, а до того, когда боги были молоды, и мир ещё нов, на кухне в компании, я разговариваю. Треплюсь. Болтаю. Щебечу небесной птицей о чём захочется. Это, понимаете, не работа. Ладно лекции: амортизация голосовых связок, приведение себя в презентабельный вид, то-сё. Но на лекции или честный входной билет, — редко — или столь же честно накиданное слушателями в шляпу жонглёру, по их, слушателей, собственному почину. Обращаться же с читателем, как строгая бабушка, — пока суп не съешь, никаких тебе погуляшек! — подсовывая ему рекламу прежде чтения, не вижу смысла и желания не имею; мне бы не хотелось, чтобы так обращались со мной. Заведомый отказ от размещения рекламы я добавлю в профиль, и впредь с чистой совестью не буду отвечать на подобные запросы.

Читатель помнит всё, в том числе и то, что я в комментах под записью про ястреба нежного обещала рассказать про сороку — и не рассказала. Итак, про сороку. Любознательный молодой человек спросил, почему сорока по-английски "пирог", вычленив в magpie собственно pie. Это как раз несложно, pie здесь не пирог, а видоизменившееся через старофранцузский латинское pica, сорока; в официальной номенклатуре Сорока обыкновенная — она же европейская — и сейчас именуется Pica pica. К той же индоевропейской основе, реконструируемой как *(s)peyk восходит латинское название зелёного дятла, Picus, то есть, они с сорокой практически тёзки. Но c середины XIII века до конца XVI сороку по-английски называли просто pie, первое употребление именно magpie зарегистрировано в 1598 году. Популярные источники объясняют такое изменение тем, что к названию птицы приклеилось уменьшительное от Маргарет, Mag, потому что, дескать, так называли болтливых женщин; в пользу этой версии приводят и то, что во Франции разговорное название сороки и болтушки тоже связано с именем Маргарита — Margot; хотя сорока по-французски и официально называется "болтливой", Pie bavarde. Имя Margaret, как и французское Marguerite, восходит через латинское Margarita к греческому μαργαρίτης и персидскому "мурварид" — всё это означает "жемчужина". В Средние века это одно из самых популярных женских имён в Европе, о чём говорит хотя бы то, сколько у него уменьшительных вариантов: и Грета, и Мардж, и Меган, и Рита — это всё Маргариты; а ещё Го, Дейзи, Магали, Марджери, Молли и Пегги, как ни удивительно. И, разумеется, Марго, Мэг и Мэгги, признанные болтушками. Это значение настолько закрепилось за диминутивами имени Маргарита, что в английском языке с 30-х годов XV века существует выражение magge tales — "чушь, россказни, бабьи сказки". Какое отношение жемчуг имеет к болтливым тётушкам? Да никакого. Если чуть покопаться в корпусе среднеанглийского, обнаружится, что выражение это не сразу приобретает окончательный вид. Встречается и вариант maged tale, и, самое раннее, в 1387 году, magel tale. Всё это — производные от среднеанглийского глагола maglen или megglen, означающего "бить, рубить, кромсать" и происходящего от среднефранцузского названия кайла и тяпки виноградаря, maigle; в современном французском meigle или mègle. То есть, у нас языком мелют или молотят, а в средневековой — бьют, как кайлом или тяпкой. Где-то в начале XV века в результате созвучия magge слилось с Maggie, и появилась болтушка Маргарет, а за ней и сорока-болтушка. Как там они в ходе Столетней войны смешались с французской Марго, не уследишь, котёл общий. В наших, кстати, деревнях сороку звали и вовсе уполовником. Бела как снег, зелена как лук, черна как жук, повёртка в лес, а поёт как бес — всё она.

Пятничных прерафаэлитских вомбатов вам. 1. Набросок Эдварда Бёрн-Джонса. 2. Рисунки Кристины Россетти из зверинца; вомбат, как можно понять, внизу. 3. Рисунок самого Россетти, вомбат при его чувственной музе Джейн Моррис, той самой героине с губами и волосами, которая у него всё, от Астарты до Персефоны. 4. Автопортрет Россетти, оплакивающего почившего Топа. Там поминальные стихи: I never reared a young Wombat To glad me with his pin-hole eye But when he was most sweet and fat And tail-less, he was sure to die! Явная отсылка к тексту Томаса Мура "Лалла-Рух", в котором поэт прекрасную деву оплакивает. Обычно пишут, что это пародия, но тут, пожалуй, сложнее, тут и примысливание к канону, и самоирония, и очень викторианское разрешение себе подлинного пафоса через снижение. Кэрролл тоже так умел — почему и подружился с прерафаэлитами.

Читатели впечатлились историей о зверинце Данте Габриэля Россетти, просят подробностей. Что вам сказать. Прерафаэлиты вовсе не были такими малокровными меланхоликами, какими могут показаться, если смотреть на их картины с томными дамами. Нет, то была компания бунтарей и оторв, истинная бешеная богема со страстями и странностями. В 1862 году Россетти переехал в просторный дом в Челси, на Чейн-Уок, — именно там изысканный Элджернон Чарлз Суинберн катался голышом по перилам — и, наконец, смог устроить в саду зверинец своей мечты: броненосцы, кенгуру, попугаи, павлины, енот, который впадал в спячку в комоде... Россетти пытался сторговать слона, но тот стоил почти четверть их с сестрой годового дохода, дороговато. А вот вомбата сторговал. Вомбатами Россетти был одержим с тех пор, как увидел их в зоосаду Риджентс-Парка. Он назначал друзьям встречи возле их вольера, он изрисовал вомбатами закрашенные окна библиотеки в Оксфорде, где расписывал стены артуровскими сюжетами, он изобразил вомбата на фронтисписе поэтического сборника сестры Кристины; впрочем, в стихах вомбат упоминается, повод был. Своего вомбата Россетти назвал Топом, в честь Уильяма Морриса, чьё университетское прозвище было Топси. В жену Морриса Джейн Россетти был страстно влюблён, но это детали. Судьба Топа печальна: викторианские ветеринары просто не умели лечить экзотических зверей. Россетти очень горевал. "Вомбат — это радость, триумф, наслажденье, безумье!" — писал он о своих любимцах. Фронтиспис сборника Кристины Россетти, вон вомбат, в верхнем ряду.

И ещё околокэрроловского, раз уж сегодня Алисин день. Соня, которую Шляпник и Заяц запихивают в чайник, это, конечно, не та помесь сурка с вомбатом Россетти, — вы знали, что Данте наш Габриэль держал вомбатов?.. знайте, у него целый зверинец был, но сейчас не о том — которую нарисовал Тэнниел. Это садовая соня, которая больше похожа на белочку или золотистую мышку с пушистым хвостом. Собственно, кембриджский богослов и библиотекарь Стивен Бейтмен XVI века в переводе-пересказе книги Варфоломея Английского De Proprietatibus Rerum, "О свойствах вещей", пишет о садовой соне: "Это мышь, которая пробегает по лезвию меча и засыпает на его острие" — то есть, так легка, что может пробежать по режущей кромке, не поранившись, и так легко впадает в сон, что и на острие уснёт. Только вот общаются эти нежные мыши цоканьем и клацаньем зубов. Разговор на безумном чаепитии обрастает новыми волнующими подробностями. Четыре этюда садовой сони от Пизанелло вам, клац-клац.

Годы идут, а уважаемые читатели по-прежнему спрашивают, почему 4 июля — день Алисы. Я писала об этом несколько лет назад, но в сети и вчера-то не существует, так что собрала все тогдашние записи в одну. Получилось длинно, — mine is a long and sad tale — зато бессмыслицы много, как любила настоящая Алиса. К утреннему кофе вам.

День рожденья Кафки сегодня, как не вспомнить. Как-то я помогала коллеге принимать ХХ век у заочников, — совсем беда была, раз меня, за романтизм высовывавшуюся редко и неохотно, привлекли — и ко мне села девушка с билетом по Кафке. Июнь, жара вроде нынешней, старый ещё четвёртый корпус, аудитория под крышей, выходящая на музей и на юг, в окнах горит пустая площадь, дураков нет пересекать открытое пространство в два часа пополудни саратовским летом. Заочница — выгоревшая до ковыльной белизны блондинка, круглолицая, томная от зноя, схваченная розоватым загаром, в голубом романтическом сарафане, только писать её, с этими горячими бликами на плечах и шее. Лопочет что-то про Кафку, довольно беспомощно, я спрашиваю, как всегда: — Что вы читали? — "Превращение". — Прекрасно, давайте про "Превращение". — Это произведение начинается с того, что герой Кафки просыпается и обнаруживает, что превратился в гусенúцу...

ВГБИ вывесила запись майской лекции про медведя.

У Уччелло сегодня день рожденья.