Время Ч

Сигизмунд Кржижановский. Странствующее «Странно» О, мой милый юноша, если б сейчас кто-нибудь стал мне доказывать, что вся моя библиотека, выменянная на мёрзлый картофель, не стоила и картофельной шелухи, я, пожалуй, не стану спорить, — но если вы захотите утверждать, что магия, таящаяся в любви, лишь вымысел дураков и поэтов, то... я с вами тоже не стану спорить, но буду твёрдо и чётко знать, что вы ещё не постигли любви: ведь это целых две магии — чёрная и белая, сочетающиеся, как белые и чёрные клетки шахматной доски. И если уж кончать сравнение, я в дни своих странствий был больше похож на шахматную деревяшку, заблудившуюся в чёрно-белой путанице, чем на шахматиста. #кржижановский

Курт Воннегут. Судьбы хуже смерти Как вы думаете, отчего христиане так кровожадны? У меня на этот счёт есть своя теория, и когда я её изложу, любопытно было бы услышать, как вы сами объясняете то, о чём пойдёт разговор дальше. Тут всё дело, мне кажется, в языке, и ситуацию было бы на удивление легко поправить, если бы на то дали позволение служители и толкователи. Они все повторяют, что надо любить друг друга, печься о ближних и прочее. Но «любить» — это слишком сильное слово, чтобы им пользоваться в будничной жизни с её всем известными человеческими отношениями. Любят пусть Ромео и Джульетта. Я, стало быть, должен печься о ближнем? А как я о нём могу печься, если даже с женой и с детьми не разговариваю? Недавно у нас с женой вышла жуткая стычка из-за перестановок в доме, и она мне сказала: «Я тебя больше не люблю». А ей я в ответ: «Ещё что такого же новенького сообщишь?» Она меня в тот день действительно не любила, и это было нормально. В другой раз выяснится, что она меня всё же любит — так мне кажется, так я надеюсь. Если бы она решила закончить нашу совместную жизнь, то сказала бы: «Я тебя больше не уважаю». И тогда — вот тогда всё действительно было бы безнадёжно. Одна из типичных американских катастроф, каких можно было бы избежать, — это, наряду с религиозным возрождением и с плутонием, обилие людей, обращающихся за разводом на том основании, что они больше не любят друг друга. Это всё равно что сдать в скупку машину из-за того, что переполнилась пепельница. На самом деле замыкание происходит, когда больше не уважаешь того, с кем живёшь, — и тут конец всей механике. Мне хочется думать, что на самом деле Иисус сказал по-армейски: «Уважайте друг друга». Для меня это было бы свидетельство, что Он вправду хотел помочь нам, пока мы обитаем на Земле, а не в загробном мире. <...> А как насчёт чувств, пробуждаемых словом «любовь»? Да точно так же: «люблю,» «нравится», «плевать хотел», «ненавижу». Вот вам моё объяснение, отчего ненависть — самое обычное дело в тех краях, где властвует христианство. Живут там люди, которым без конца внушали, что они изо всех сил должны стараться всех на свете любить. А большинству это ну никак не удаётся. Да и как удастся, ведь любить — это же страшно трудно. Не требуют же, чтобы каждый здорово прыгал с шестом или летал на трапеции. Но вот из-за того, что любить у них тоже не очень получается, они, убеждаясь в этом день за днём, год за годом, силой логики приходят к неоспоримому вроде бы выводу: надо ненавидеть. А следующий шаг, понятно, — надо убивать, считая это формой самозащиты. «Проникайтесь уважением друг к другу». Вот это всем, кто в своём уме, по силам, а проникаясь уважением к другим день за днём и год за годом, человек сам станет лучше и другим сделает лучше. Слово «уважение» не влечёт за собой цепочку антонимов, иные из которых очень опасны. Уважать так же просто, как пользоваться выключателем. Либо зажёг свет, либо потушил. И, даже утратив к кому-то уважение, мы же не испытываем желания его прикончить. Просто держимся с ним на дистанции. <...> Итак, вот мой план, каким образом преобразить христианство, истребившее столько людей, в нечто менее кровожадное: надо в его заповедях вычеркнуть глагол «любить», заменив глаголом «уважать». Если не забыли, мне пришлось драться с людьми, у которых на гимнастёрках и винтовках были кресты. Могу вас уверить, несимпатичный они оказались народ. #воннегут

Юрий Олеша. Книга прощания Лев Толстой не входил в число авторов, изучаемых в гимназии. В сферу внимания юноши он попадал уже тогда, когда юноше было лет восемнадцать. Начальника станции, в комнате и на постели которого умер Лев Толстой, звали Озолин. Он после того, что случилось, стал толстовцем, потом застрелился. Какая поразительная судьба! Представьте себе, вы спокойно живёте в своём доме, в кругу семьи, заняты своим делом, не готовитесь ни к каким особенным событиям, и вдруг в один прекрасный день к вам ни с того ни с сего входит Лев Толстой, с палкой, в армяке, входит автор «Войны и мира», ложится на вашу кровать и через несколько дней умирает на ней. Есть от чего сбиться с пути и застрелиться. Я помню день смерти Толстого. Большая перемена в гимназии, в окна класса падают солнечные столбы сквозь меловую пыль, стоящую в воздухе оттого, что кто-то стирает написанное на доске, и вдруг чей-то голос в коридоре: — Умер Толстой! Я выбегаю, и уже везде: — Умер Толстой! Умер Толстой! И в мою жизнь уже много вместилось! Например, день смерти Толстого и, например, тот день, вчера, когда я увидел девушку, читавшую «Анну Каренину» на эскалаторе метро — привыкшую к технике, скользящую, не глядя, рукой по бегущему поручню, не боящуюся оступиться при переходе с эскалатора на твёрдую почву. Сегодня сокращённо, в художественных образах, я видел во сне всю свою жизнь. #олеша #толстой

Анна Достоевская. Воспоминания Утомлённая бессонною ночью и беспокойным днём, я быстро заснула, ночью несколько раз поднималась и при свете ночника видела, что мой дорогой больной спокойно спит. Проснулась я около семи утра и увидела, что муж смотрит в мою сторону. — Ну, как ты себя чувствуешь, дорогой мой? — спросила я, наклонившись к нему. — Знаешь, Аня, — сказал Фёдор Михайлович полушёпотом, — я уже часа три как не сплю и всё думаю, и только теперь сознал ясно, что я сегодня умру. — Голубчик мой, зачем ты это думаешь? — говорила я в страшном беспокойстве, — ведь тебе теперь лучше, кровь больше не идёт, очевидно, образовалась «пробка», как говорил Кошлаков. Ради бога, не мучай себя сомнениями, ты будешь ещё жить, уверяю тебя! — Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие! Это Евангелие было подарено Фёдору Михайловичу в Тобольске (когда он ехал на каторгу) жёнами декабристов. Фёдор Михайлович не расставался с этою святою книгою во все четыре года пребывания в каторжных работах. Впоследствии она всегда лежала у мужа на виду на его письменном столе, и он часто, задумав или сомневаясь в чём-либо, открывал наудачу это Евангелие и прочитывал то, что стояло на первой странице (левой от читавшего). И теперь Фёдор Михайлович пожелал проверить свои сомнения по Евангелию. Он сам открыл святую книгу и просил прочесть. Открылось Евангелие от Матфея. «Иоанн же удерживал его и говорил: мне надобно креститься от тебя, и ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду». — Ты слышишь — «не удерживай» — значит, я умру, — сказал муж и закрыл книгу. Я не могла удержаться от слёз. Фёдор Михайлович стал меня утешать, говорил мне милые ласковые слова, благодарил за счастливую жизнь, которую он прожил со мной. Поручал мне детей, говорил, что верит мне и надеется, что я буду их всегда любить и беречь. Затем сказал мне слова, которые редкий из мужей мог бы сказать своей жене после четырнадцати лет брачной жизни: — Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно! Я была до глубины души растрогана его задушевными словами, но и страшно встревожена, опасаясь, как бы волнение не принесло ему вреда. Я умоляла его не думать о смерти, не огорчать всех нас своими сомнениями, просила отдохнуть, уснуть. Муж послушался меня, перестал говорить, но по умиротворённому лицу было ясно видно, что мысль о смерти не покидает его и что переход в иной мир ему не страшен. Я весь день ни на минуту не отходила от мужа; он держал мою руку в своей и шёпотом говорил: «Бедная… дорогая… с чем я тебя оставляю… бедная, как тебе тяжело будет жить!..» Я успокаивала его, утешала надеждой на выздоровление, но ясно, что в нём самом этой надежды не было, и его мучила мысль, что он оставляет семью почти без средств. Ведь те четыре-пять тысяч, которые хранились в редакции «Русского вестника», были единственными нашими ресурсами. Несколько раз он шептал: «Зови детей». Я звала, муж протягивал им губы, они целовали его и, по приказанию доктора, тотчас уходили, а Фёдор Михайлович провожал их печальным взором. В восемь часов тридцать восемь минут вечера Фёдор Михайлович отошёл в вечность. Когда наступил конец, я и мои дети дали волю своему отчаянию: мы плакали, рыдали, говорили какие-то слова, целовали лицо и руки ещё не охладевшего дорогого нам усопшего; всё это представляется мне смутно, но ясно я сознавала лишь одно, что с этой минуты окончилась моя личная, полная безграничного счастья жизнь и что я навеки осиротела душевно. Для меня, которая так горячо, так беззаветно любила своего мужа, так гордилась любовью, дружбою и уважением этого редкого по своим высоким нравственным качествам человека, утрата его была ничем не вознаградима. В те поистине страшные минуты расставания мне казалось, что я не переживу кончины мужа, что у меня вот-вот разорвётся сердце (так оно усиленно билось в моей груди) или что я сойду теперь же с ума. #достоевская #достоевский

О психосоциальных причинах воровства бумажных книг я уже упоминал год назад здесь. В цифровой же век, как и в Средние века, воровство книг из библиотек связано с целью обогащения: https://www.rbc.ru/society/01/05/2024/6632424a9a7947d73d5b8c33

В Средние века книги стоили дорого и часто служили объектом воровства. Поэтому в публичных библиотеках Европы книгу за кольцо, вставленное в переплёт, приковывали цепью к книжным полкам корешком от читателя. Цепи были достаточно длинными, чтобы можно было снять книгу с полки, но нельзя было вынести её из библиотеки. Такие книги носили называли Libri catenati (книги прикованные, лат. ). Иногда книги кропили святой водой или вкладывали в них записки с проклятиями, угрожавшими ворам гневом Божьим и невыносимыми страданиями. В начале XVIII века в библиотеке Марша города Дублин (Marsh's Library) читателя запирали в клетку. По завершении чтения он сигналил библиотекарю, чтобы тот его выпустил.

Геннадий Шпаликов. Дневники

... я лежу на диване и читаю Флобера: «Госпожа Бовари», очень скучную, длинную книжку, которую, как мне сказала соседка, я опоздал прочитать, а теперь, конечно, она мне не может доставить того удовольствия. Но книжка правда скучная. Если бы у меня было полное собрание сочинений Флобера, как, например, у моей соседки, я бы его сегодня же отнёс в букинистический магазин. <...> А в конце концов, не продать ли мне что-нибудь из своих книг? Флобера у меня нет, но вот есть прекрасно изданный М. Шолохов в синенькой обложке — всего десять томов, — все бегали, а теперь его сколько угодно, и я даже видел однотомник, выпущенный в Ташкенте. Вот куда он добрался. Итак, что мы имеем: Шолохов, Хемингуэй, можно и Достоевского прихватить, и Пришвина (все говорят, что он — гениальный писатель, но я ничего, кроме длинных описаний лужаек, пней и среднерусских болот, у него не читал). Пришвин у меня в двух томах. Кто подарил — не помню. Но точно знаю, что я его не покупал и не крал. А вот и краденые книжки, если уж мы коснулись этой темы. Хаксли я украл у Киры. Но продавать его не стоит, мне жалко. Когда-то я украл толстого зелёного Эриха Марию Ремарка, но это было сделано ради блага хозяина: нельзя читать такие книжки, принимая всё всерьёз. Я считаю — это опасно, а этот парень относился к Ремарку с полным доверием и в один прекрасный день стал пить, как эти лихие автолюбители из «Трёх товарищей», и бродить в тумане по Фрунзенской набережной с девушкой, которая тоже всё приняла, как на самом деле, и теперь ей только не хватало туберкулёза в горном санатории, а ему — спортивной машины, чтобы со страшной скоростью мчаться к ней сквозь ночь по туманному шоссе. Ремарка я тоже продам, если купят. Я положил все книжки в чемодан и пошёл в букинистический на улице Калинина, где у меня была одна знакомая девушка, и я очень надеялся, что она поможет мне всё продать. Денег не было совсем, то есть ни копейки, даже газету было не на что купить, а я очень люблю читать газеты. Но у нас грамотный и любознательный человек не пропадёт: рядом на Суворовском бульваре есть забор, на котором подряд развешены все газеты, вся наша печать. Я остановился у «Правды» и вдруг увидел: «Смерть Хемингуэя». Он чистил ружьё, и там оказалась пуля. Я уже не помню, сколько раз в армии меня и других предупреждали проверять оружие перед чисткой, и вы, наверно, тоже помните все эти разговоры о том, что раз в год ружьё само стреляет, и ещё какие-то поговорки в том же духе. Ружьё стреляет раз в год — и прямо в Хемингуэя. Идиотская история. Надо же было так случиться. Какое число? 2 июля 1961 года. Наверно, это произошло вчера. Но тут я встретил одного своего знакомого, который с первых же слов заявил, что теперь он осиротел и у него как-то пусто внутри, и не пойти ли по этому случаю выпить за старика, за его память. Он так и сказал: «Пошли выпьем за старика», — и мне вдруг сделалось противно и всё пропало, все печали кончились. Я как представлю всех этих подонков со скорбными лицами и как они сейчас идут к «Националю» выпить за старика — кошмар. Помню, как они пили за Олешу, когда он умер, и тоже всё было очень скорбно. А ну их всех к чёртовой матери. А Хемингуэя я продавать не буду, хотя это тоже литературный поступок: в день смерти Хемингуэя не донести его до букинистического магазина. Всего мне заплатили семь рублей с мелочью: это всё-таки много. Кто сдавал книжки и бутылки, понимает, что семь рублей просто не получишь. Семь рублей — это уже состояние. Можно купить себе рубашку, и ещё останется рубль; можно поехать на такси до Выставки и съесть в шашлычной шашлык, запивая его при этом болгарским вином из длинной бутылки, а рядом чтоб сидела какая-нибудь красивая девушка и тоже пила, а потом можно покататься по выставке на парной коляске или взять лодку или просто посидеть на траве у пруда; «Петушок или курочка?» — спрашивает девушка, срывая травинку. «Петушок», — отвечаю я, а по воде плавают белые и чёрные лебеди, и уже закат — идиллия в духе Тургенева.

2 июля, 1961 г. #шпаликов

Василий Головачёв. И наступила темнота Звезда увеличилась, но уж очень странным был её спектр, он никак не укладывался в рамки ни одной из теорий звёздного излучения. Сначала Петров мрачно пошутил, что они попали в антимир, потом предположил, что это «белая дыра» – выход в иную Вселенную из той, откуда они вылетели. Но никто из них не предполагал истинного положения вещей. 📚 Читать 5 минут 😳 #головачев

💥Отличный сюжетный твист! ⬇️Давно не встречал такого⬇️

Кон Ки. Октябрь Октябрь. Отчаявшись, сохнут берёзы По лету, ушедшему вдаль по-английски, И ветер настойчиво шепчет угрозы, Но мне всё равно: я стою обелиском. Стою и смотрю, как в медлительном марше Всё небо захвачено тёмной ордою. Итог подведён — стал на осень я старше, А дни словно листья летят чехардою. Октябрь. Осадки штурмуют упрямо Багровым и жёлтым пылающий остров. Мне осень любовные шлёт телеграммы: «НЕ ЗЛИСЬ ТЧК БУДЬ СО МНОЙ». Всё так просто... #стихосложнение

Наталья Полякова Ещё один подарок от тебя. Какая совершенная работа! – И филигрань, и чернь, и позолота Под кодовым названьем октября. Ещё один октябрь. Благодарю За каждый лист, упавший с чёрных веток, За дождь ночной, за торопливый ветер, За ясную холодную зарю. За лёгкое дыхание с утра, Когда так славно спорится работа. Как ты зовёшься? Жизнь? Судьба? Природа? Благодарю тебя. Ты так щедра. #полякова

Иосиф Бродский. Шествие 23. Комментарий Читатель мой, я надоел давно. Но всё же посоветую одно: когда придет октябрь – уходи, по сторонам презрительно гляди, кого угодно можешь целовать, обманывать, любить и блядовать, до омерзенья, до безумья пить, но в октябре не начинай любить. 33. Комментарий Октябрь, октябрь, и колотье в боку, и самое несносное, наверно, вдруг умереть на левом берегу реки, среди которой ежедневно искал и находил кричащих птиц, и сызнова по набережным бледным вдоль улочек и выцветших больниц ты проносился, вздрагивал и медлил. Октябрь, октябрь. Пойти недалеко и одинокость выдать за свободу. Октябрь, октябрь, на родине легко и без любви прожить четыре года, цепляться рукавом за каждый куст, в пустом саду оказываться лишним и это описанье правды чувств опять считать занятием невысшим. 1961 г. #бродский

Борис Пастернак. До всего этого была зима В занавесках кружевных Вороньё. Ужас стужи уж и в них Заронён. Это кружится октябрь, Это жуть Подобралась на когтях К этажу. Что ни просьба, что ни стон, То, кряхтя, Заступаются шестом За октябрь. Ветер за руки схватив, Дерева Гонят лестницей с квартир По дрова. Снег всё гуще, и с колен — В магазин С восклицаньем:  «Сколько лет,Сколько зим!» Сколько раз он рыт и бит, Сколько им Сыпан зимами с копыт Кокаин! Мокрой солью с облаков И с удил Боль, как пятна с башлыков, Выводил. 1917 г. #пастернак

Иван Бунин. Жизнь Арсеньева Выйдя в Орле, я велел везти себя в лучшую гостиницу… Были пыльно-сиреневые сумерки, везде вечерние огни, за рекой, в городском саду, духовая музыка… Известны те неопределённые, сладко волнующие чувства, что испытываешь вечером в незнакомом большом городе, в полном одиночестве. С этими чувствами я и обедал в пустой зале той старой и почтенной губернской гостиницы, в которую привезли меня, и сидел потом на железном балкончике своего номера, над уличным фонарём, горевшим под деревом, сквозившая зелень которого, благодаря ему, казалась металлической. Внизу взад и вперёд шли с говором, смехом и огоньками папирос гуляющие, напротив, в больших домах, были открыты окна, а за ними видны освещённые комнаты, люди, сидящие за чайным столом или что-то делающие, — чья-то чужая, манящая жизнь, на которую глядишь в такие часы с особенно обострённой наблюдательностью… Впоследствии, без конца скитаясь по свету, много пережил я подобных часов одинокого спокойствия и наблюдения и многим из них обязан весьма горькой мудростью. Но совсем не до мудрости было мне в ту тёплую ночь в Орле с этой полковой музыкой, порой доносившейся ко мне из-за реки то своей певучей томностью, то печально-восторженным грохотом… #бунин

Фёдор Шаляпин. Маска и душа Россия мне снится редко, но часто наяву я вспоминаю мою летнюю жизнь в деревне и приезды в гости московских друзей. Тогда это всё казалось таким простым и естественным. Теперь это представляется мне характерным сгустком всего русского быта. Да, признаюсь, была у меня во Владимирской губернии хорошая дача. И при ней было триста десятин земли. <...> И вот, глубокой осенью, получаешь, бывало, телеграмму от московских приятелей: «едем, встречай». Встречать надо рано утром, когда уходящая ночь ещё плотно и таинственно обнимается с большими соснами. Надо перебраться через речку – мост нечаянно сломан, и речка ещё совершенно чернильная. На том берегу речки стоят уже и ждут накануне заказанные два экипажа с Емельяном и Герасимом. Лениво встаёшь, неохотно одеваешься, выходишь на крыльцо, спускаешься к реке, берёшь плоскодонку и колом отталкиваешься от берега… Тарантас устлан пахучим сеном. Едешь восемь вёрст на станцию. В стороне от дороги стоит огромный Фёклин бор с вековыми соснами, и так уютно, тепло сознавать, что ты сейчас не в этом лесу, где холодно и жутко, а в тарантасе, укутанный в тёплое драповое пальто. И едешь ты на милой лошади, которую зовут Машкой. #шаляпин

Михаил Булгаков, О пользе алкоголизма Пять человек вдруг, крадучись, вылезли из рядов и шмыгнули в дверь. — Не выдержали речи, — пояснила восхищённая масса, — красноречиво убедил. В пивную бросились, пока не закрыли. 📚 Читать 4 минуты 😀 #булгаков

Геннадий Алексеев Я говорил ей: не мешайте мне, я занят важным делом, я влюбляюсь. Я говорил ей: не отвлекайте меня, мне нужно сосредоточиться, я же влюбляюсь. Я говорил ей: подождите немного, мне некогда, я же влюбляюсь в вас! Мне надо здорово в вас влюбиться. — Ну и как? — спрашивала она. — Получается? — Ничего, — отвечал я, — всё идёт как по маслу. — Ну что? — спрашивала она. — Уже скоро? — Да, да! — отвечал я. — Только не торопите меня. — Ну скорее же, скорее! — просила она. — Мне надоело ждать! — Потерпите ещё немножко, — говорил я, — куда вам спешить? — Но почему же так долго? — возмущалась она. — Так ужасно долго! — Потому что это навсегда, — говорил я, — потому что это навеки. — Ну, теперь-то уже готово? — спрашивала она. — Сколько можно тянуть? — Да, уже готово, — сказал я и поглядел на неё  влюблёнными глазами. — Не глядите на меня так! — сказала она. — Вы что, с ума сошли? #алексеев

Нина Искренко она поцеловала его в подушку а он поцеловал её в край пододеяльника а она поцеловала его в наволочку а он её в последнюю горящую лампочку в люстре она вытянувшись поцеловала его в спинку стула а он наклонившись поцеловал её в ручку кресла тогда она изловчилась и поцеловала его в кнопку будильника а он тут же поцеловал её в дверцу холодильника ах так — она немедленно поцеловала его в скатерть а он заметил что скатерть уже в прачечной и как бы между прочим поцеловал её в замочную скважину она тут же поцеловала его в зонтик зонтик раскрылся и улетел и ему ничего не оставалось как поцеловать её в мыльницу которая вся пошла пузырями и уплыла в Средиземное море но она не растерялась и поцеловала его в светофор загорелся красный свет и он не переходя улицу поцеловал её в яблочный мармелад она стала целовать его всего перемазанного мармеладом и в хвост и в гриву и в витрину Елисеевского гастронома и в компьютер «Макинтош» а он нарочно подставлял ей то одну то другую ланиту дискету не забывая при этом целовать её в каждый кохиноровский карандаш и в каждый смычок Государственного симфонического оркестра под руководством Геннадия Рождественского в каждый волосок каждого смычка исполняющего верхнее до-диез-бемоль с тремя точками и выматывающим душу фермато переходящим в тремоло литавр РРРРРРРРррррррр она поцеловала его в литр кваса и белый коралл в керамической кружке на подоконнике и сказала — Господи, мы совсем с ума сошли надо же огурцы сажать и на стол накрывать — сейчас гости придут а у нас конь не валялся и даже НЕ ПРО-ПЫ-ЛЕ-СО-ШЕ-НО! он сказал — конечно конечно вскочил на пылесос посадил её перед собой дёрнул поводья и нажал кнопку ПУСК и — ААААААААаааааааааааааа вскачь полетели они в сине-зелёном мокром снеге в развевающихся крылатках шитых бисером российских новостей и отороченных по краю сельдереем и укропом в четыре карата и ещё тридцать две с половиной минуты стекленели от медно-ковыльного ветра в ушах вшиваясь торпедой под кожу искажённого в целом пространства и беспрестанно изо всех сил целуя друг друга в начищенные купола Троице-Сергиевой Лавры 11 апреля 1993 г. #искренко

Фёдор Достоевский. Бесы Она позвала литераторов, и к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда ещё она не видывала таких литераторов. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно открыто, как бы тем исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не все) являлись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только открытую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было написано, что они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет. Они бранились, вменяя себе это в честь. Довольно трудно было узнать, что именно они написали; но тут были критики, романисты, драматурги, сатирики, обличители. Степан Трофимович проник даже в самый высший их круг, туда, откуда управляли движением. До управляющих было до невероятности высоко, но его они встретили радушно, хотя конечно никто из них ничего о нём не знал и не слыхивал кроме того, что он «представляет идею». Он до того маневрировал около них, что и их зазвал раза два в салон Варвары Петровны, несмотря на всё их олимпийство. Эти были очень серьёзны и очень вежливы; держали себя хорошо; остальные видимо их боялись; но очевидно было, что им некогда. Явились и две-три прежние литературные знаменитости, случившиеся тогда в Петербурге и с которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самые изящные отношения. Но к удивлению её эти действительные и уже несомненные знаменитости были тише воды, ниже травы, а иные из них просто льнули ко всему этому новому сброду и позорно у него заискивали. #достоевский

Владимир Набоков. Набоков о Набокове. Интервью 1932-1977 годов Сентябрь 1966 г. Интервью Альфреду Аппелю — Нравятся ли вам какие-нибудь писатели, целиком относящиеся к советскому периоду? — Были писатели, которые поняли, что если избирать определённые сюжеты и определённых героев, то они смогут в политическом смысле проскочить — другими словами, никто их не будет учить, о чём им писать и как должен оканчиваться роман. Два поразительно одарённых писателя — Ильф и Петров — решили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюриста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что ни законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вообще никого, стоящего вне советского общества — в данном случае это, так сказать, герой плутовского романа, — нельзя обвинить ни в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист недостаточно хороший. Под этим прикрытием, которое им обеспечивало полную независимость, Ильф и Петров, Зощенко и Олеша смогли опубликовать ряд первоклассных произведений, поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты и темы не поддавались. До начала тридцатых годов это сходило с рук. У поэтов была своя система. Они думали, что если не выходить за садовую ограду, то есть из области чистой поэзии, лирических подражаний или, скажем, цыганских песен, как у Ильи Сельвинского, то можно уцелеть. Заболоцкий нашёл третий путь — будто его лирический герой полный идиот, который в полусне что-то мурлычет себе под нос, коверкает слова, забавляется с ними как сумасшедший. Всё это были люди невероятно одарённые, но режим добрался в конце концов и до них, и все один за другим исчезали по безымянным лагерям. #набоков #интервью