Время Ч

Юрий Мамлеев. Не те отношения Наденька обомлела. Великолепна же была эта сцена, когда почти профессор, не удостоив даже взглядом голую студентку, сумрачно, как учёный кот, попыхивая трубкой, ходит вокруг постели, без всякого намека на сублимацию... 📚 Читать 6 минут 😰 #мамлеев

ВЧ-рероспектива 🗣️ Всё это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций — бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна. ➡️ https://t.me/time_che/81 #бунин

Анатолий Мариенгоф. Циники Река синяя и холодная. Её тяжёлое тело лежит в каменных беpегах, точно в гpобу. У столпившихся и склонённых над ней домов тpагический вид. Hеосвещённые окна похожи на глаза, потемневшие от гоpя. Автомобили скользят по мосту, подобно конькобежцам. Их сегодня больше, чем обычно. Кажется, что они описывают ненужные, бесцельные кpуги вдоль кpемлёвских зубцов с «гусенками», вдоль тяжёлых пеpил, башен и полубашен с шатpами и вышками из бутового камня и киpпича полевых саpаев, кpеплённого известью, кpухой и мелью с хpяцем. Сухаpевка уже pазнесла по Москве слухи об убегающих в Сибиpь комиссаpах; о ящиках с дpагоценностями, с золотом, с посудой, с цаpским «бельишком и меблишкой», котоpые они захватывают с собой в тайгу. Мы идём по стене. Ветеp скpещивает голые пpутья деpевьев, словно pапиpы, качает чёpные стволы клёнов. Я вглядываюсь в лица встpечных. Весёлое занятие! Будто запускаешь pуку в ведpо с мелкой pыбёшкой. Hеувеpенная pадость, колеблющееся мужество, жиpеющее злоpадство, ханжеское сочувствие, безглазое беспокойство, тpусливые надежды – моя жалкая добыча. #мариенгоф

Антон Чехов. Дядя Ваня Войницкий (смеясь).  Браво, браво!.. Всё это мило, но не убедительно, так что (Астрову) позволь мне, мой друг, продолжать топить печи дровами и строить сараи из дерева. Астров.  Ты можешь топить печи торфом, а сараи строить из камня. Ну, я допускаю, руби леса из нужды, но зачем истреблять их? Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и всё оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топлива. (Елене Андреевне.) Не правда ли, сударыня? Надо быть безрассудным варваром, чтобы жечь в своей печке эту красоту, разрушать то, чего мы не можем создать. Человек одарён разумом и творческою силой, чтобы преумножать то, что ему дано, но до сих пор он не творил, а разрушал. Лесов всё меньше и меньше, реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днём земля становится всё беднее и безобразнее. (Войницкому.) Вот ты глядишь на меня с иронией, и всё, что я говорю, тебе кажется не серьёзным и... и, быть может, это в самом деле чудачество, но, когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти, и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я. Когда я сажаю берёзку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью, и я... (Увидев работника, который принёс на подносе рюмку водки.) Однако... (пьёт) мне пора. Всё это, вероятно, чудачество, в конце концов. Честь имею кланяться! (Идёт к дому.) <...> Войницкий.  Если бы вы могли видеть своё лицо, свои движения... Какая вам лень жить! Ах, какая лень! Елена Андреевна.  Ах, и лень, и скучно! Все бранят моего мужа, все смотрят на меня с сожалением: несчастная, у неё старый муж! Это участие ко мне — о, как я его понимаю! Вот как сказал сейчас Астров: все вы безрассудно губите леса, и скоро на земле ничего не останется. Точно так вы безрассудно губите человека, и скоро, благодаря вам, на земле не останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собою. Почему вы не можете видеть равнодушно женщину, если она не ваша? Потому что — прав этот доктор — во всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга... Войницкий.  Не люблю я этой философии! #чехов

Джордж Карлин

Посмотрите, в каком мире мы живём. Точнее, во что мы этот мир превращаем. Вырубаем леса, осушаем реки и озёра, выкачиваем нефть, строим заводы и фабрики, атомные станции… «Человек — венец творения господа»?! Да любая плешивая крыса на наших помойках более совершенна, чем мы. У неё хотя бы нет тяги к саморазрушению, она живёт в гармонии с окружающим миром, в каких бы условиях не оказалась. А мы? Язва на теле планеты. Паразиты, от которых давно пора избавиться.

#карлин

Михаил Булгаков. Площадь на колёсах Что в Москве делается, уму непостижимо. На трамвайных остановках — вой стоит. Сегодня, как ехали к Чистым прудам, читал в газете про себя — называют — гениальный человек. Уборную устроили. Просто, а хорошо, в полу дыру провертели. Да и без уборной великолепно. Хочешь на Арбате, хочешь у Страстного. 📚 Читать 2 минуты 😀 #булгаков

Алексей Зернов. Происшествие 1937 г. Холст, масло, 71 х 52 см #зернов

Юрий Мамлеев. Утопи мою голову Вот и наступил тот час. Я стоял в подъезде дома номер три, в темноте. В кармане — билеты, туда, за город, на реку… где же ещё топить, не в Москве же реке — кругом милиция, да и вода грязная. За городом — лучше, там озёра, чистая вода, холодная, глубокая, с такого дна голова Тани уже никогда не всплывёт. Семён и его помощник, как-то озираясь, дико шли ко мне, у Семёна в руках болталась сумка. Я думал, что всё будет более обыденно. И вдруг — какой-то внезапный страх, как будто что-то оборвалось и упало в душе… Могильщики, странно приплясывая, приближались ко мне. Семён почему-то сильно размахивал сумкой с головой, точно хотел голову подбросить — высоко, высоко, к синему небу. Разговор был коротким, не по душам. Голова… деньги… голова. Водка. — Вот и всё. — Взгляни на всякий случай, — проурчал Семён. — Мы не обманщики. Я содрогнулся и заглянул в чёрную пасть непомерно огромной сумки. Со дна её на меня как будто бы блеснули глаза — да, это была Таня, тот же взор, что и при жизни. Я расплатился и поехал на вокзал. Взял такси. Они мне отдали голову вместе с сумкой — чтоб не перекладывать, меньше возни. Сумка была чёрная, потрепанная, и, видимо, в ней раньше носили картошку — чувствовался запах. Милиционеров я почему-то не боялся, то есть не боялся случайностей. Видно, боги меня вели. #мамлеев

Александр Пушкин. Метель — В начале 1812 года, — сказал Бурмин, — я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонёк и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» — закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. «Помилуй, где ты замешкался? — сказал мне кто-то, — невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее». Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещённую двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в тёмном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава богу, — сказала эта, — насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священник подошёл ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» — «Начинайте, начинайте, батюшка», — отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне недурна... Непонятная, непростительная ветреность... я стал подле неё перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», — сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было её поцеловать... Она вскрикнула: «Ай, не он! не он!» — и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: «Пошёл!» — Боже мой! — закричала Марья Гавриловна, — и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою? — Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена. — Боже мой, боже мой! — сказала Марья Гавриловна, схватив его руку, — так это были вы! И вы не узнаёте меня? Бурмин побледнел... и бросился к её ногам... #пушкин

Василий Розанов. Опавшие листья Есть дар слушания голосов и дар видения лиц. Ими проникаем в душу человека. Не всякий умеет слушать человека. Иной слушает слова, понимает их связь и связно на них отвечает, Но он не уловил «подголосков», теней звука «под голосом», — а в них-то, и притом в них одних, говорила душа. Голос нужно слушать и в чтении. Поэтому не всякий «читающий Пушкина» имеет что-нибудь общее с Пушкиным, а лишь кто вслушивается в голос говорящего Пушкина, угадывая интонацию, какая была у живого. Кто «живого Пушкина не слушает» в перелистываемых страницах, тот как бы все равно и не читает его, а читает кого-то взамен его, уравнительного с ним, «такого же образования и таланта, как он, и писавшего на те же темы», — но не самого его. Отсюда так чужды и глухи «академические» издания Пушкина, заваленные горою «примечаний», а у Венгерова — ещё аляповатых картин и всякого учёного базара. На Пушкина точно высыпали сор из ящика: и он весь пыльный, сорный, загромождённый. Исчезла — в самом виде и внешней форме издания — главная черта его образа и души: изумительная краткость во всём и простота. И конечно, лучшие издания и даже единственные, которые можно держать в руке без отвращения, — старые издания его, на толстоватой бумаге, каждое стихотворение с новой страницы (изд. Жуковского). Или — отдельные при жизни напечатанные стихотворения. Или — его стихи и драматические отрывки в «Северн. Цветах». У меня есть «Борис Годунов» 1831 года и 2 книжки «Северн. Цвет.» с Пушкиным; и — издание Жуковского. Лет через 30 эти издания будут цениться как золотые, а мастера будут абсолютно повторять (конечно, без цензурных современных урезок) бумагу, шрифты, расположение произведений, орфографию, формат и переплёты. В таком издании мы можем достигнуть как бы слушания Пушкина. Недосягание через печать до голоса сделало безразличие того, кто берётся «издавать» и «изучать» Пушкина и составлять к нему «комментарии». Нельзя не быть удивлённым, до какой степени теперь «издатели классиков» не имеют ничего, связывающего с издаваемыми поэтами или прозаиками. «Им бы издавать Бонч-Бруэвича, а они издают Пушкина». Универсально начитанный «товарищ», в демократической блузе, охватил Пушкина «как он есть», в шинели с бобровым воротником и французской шляпе, и понёс, высоко подняв над головой (уважение) — как медведь Татьяну в известном сне. И сколько общего у медведя с Татьяной, столько же у теперешних комментаторов с Пушкиным. #розанов #пушкин

Пётр Вяземский Наш век – век звонкого металла, Ему ль до звучности стихов, До чистых жертв, до идеала, До этих старых пустяков? На бирже ищем вдохновений, Там сны златые, бой страстей: Кто миллионщик, тот и гений, И Ротшильд – Байрон наших дней. #вяземский

Максим Амелин. Интервью Марине Власовой Для поэта язык – его материал, как для художника краски, а для скульптора камень или дерево. И знание свойств этого материала, на мой непросвещённый взгляд, непременное условие поэтической работы, возможно, имеющей насильственный и принудительный характер. Конечно, изначально поэта пробуждает именно язык, упоение его красотами и возможностями кружит голову в молодости, когда поэт поёт, как птичка в мае, самозабвенно и вдохновенно. Но звонкая птичка не поёт в октябре – только ворона каркает круглый год. Русская поэзия накопила за 300 лет – а первым книжным поэтом, писавшим именно на русском языке, был вышеупомянутый Кантемир – целый арсенал разных птичьих голосов, и ей необходимо осознание не просто исторически пройденного пути, но глубинных принципов её развития и превращения в то условное древо, каковым она является на сей день. Нужна саморефлексия, которая может дать выход в иное измерение, например из двухмерности в трёхмерность применительно к поэтическому тексту. Это всё и вокруг меня в жизни занимает и веселит больше всего. Поэзия уже в новом тысячелетии выдержала несколько волн или нашествий младых стихотворцев разных видов и мастей, тех самых новых птичьих голосов. Некоторым из них даже улыбнулась удача в довольно денежных конкурсах. Но за редкими исключениями большинство из них схлынуло и кануло куда-то бесследно. Потому что поэзия – это не весёленькое времяпрепровождение, липки–фестивали, дебюты–лицеи, а серьёзная постоянная работа, и цель этой работы – создание обладающего художественной ценностью поэтического произведения, пусть одного, но не похожего на тысячи таких же, спродуцированных прежде и продуцируемых в диких количествах ныне. А именно эта цель почему-то утратилась, а с ней и какая бы то ни было ценность поэзии вообще. Вместе с утратой целеполагания – так безголовая курица бегает во всех направлениях – начала нарастать разного рода «прикладнуха»: процвели вирши на «актуальную тему», на «рыбу», стихоплетство «как бы для детей», «аутопсихотерапевтические излияния» и прочее. При этом ушла и «ремесленная» составляющая, то самое поэтическое мастерство, некогда культивировавшееся Николаем Гумилёвым и Валерием Брюсовым и их последователями. Вот и выходит, что самим поэтическим веществом занимаются единицы. #амелин #власова #интервью

Сергей Невский. День в деревне Ленинград, 1930 г. Рис. Б. Ермолаева Вот, ребятушки, умора! Отыскал я мухомора, А не знал я до сих пор, Что такое мухомор. #невский

Фёдор Сологуб. Мухомор в начальниках Жил на свете мухомор. Он был хитрый и знал, как устроиться получше: поступил в чиновники, служил долго и сделался начальником. Люди знали, что он не человек, а просто старый гриб, да и то поганый, но должны были его слушаться. Мухомор ворчал, брюзжал, злился, брызгал слюной и портил все бумаги. Вот один раз случилось, когда мухомор выходил из своей кареты, подбежал к тому месту босой мальчишка и закричал: — Батюшки, какой большой мухомор, да какой поганый! Городовой хотел дать ему подзатыльника, да промахнулся. А босой мальчишка схватил мухомора и так швырнул его в стену, что мухомор тут и рассыпался. Босого мальчишку высекли, — нельзя же прощать такие шалости, — а только все в том городе были очень рады. И даже один глупый человек дал босому мальчишке на пряники. #сологуб

Ганс Христиан Андерсен. Новое платье короля Король разделся догола, и обманщики принялись наряжать его: они делали вид, будто надевают на него одну часть одежды за другой и наконец прикрепляют что-то в плечах и на талии, — это они надевали на него королевскую мантию! А король поворачивался перед зеркалом во все стороны. — Боже, как идёт! Как чудно сидит! — шептали в свите. — Какой узор, какие краски! Роскошное платье! Король крутился перед зеркалом: надо ведь было показать, что он внимательно рассматривает свой наряд. Камергеры, которые должны были нести шлейф королевской мантии, сделали вид, будто приподняли что-то с пола, и пошли за королём, вытягивая перед собой руки, — они не смели и виду подать, что ничего не видят. И вот король шествовал по улицам под роскошным балдахином, а люди, собравшиеся на улицах, говорили: — Ах, какое красивое это новое платье короля! Как чудно сидит! Какая роскошная мантия! Ни один человек не сознался, что ничего не видит, никто не хотел признаться, что он глуп или сидит не на своём месте. Ни одно платье короля не вызывало ещё таких восторгов. — Да ведь он голый! — закричал вдруг какой-то маленький мальчик. — Послушайте-ка, что говорит невинный младенец! — сказал его отец, и все стали шёпотом передавать друг другу слова ребёнка. — Да ведь он совсем голый! Вот мальчик говорит, что он совсем не одет! — закричал наконец весь народ. И королю стало жутко: ему казалось, что они правы, но надо же было довести церемонию до конца! И он выступал под своим балдахином ещё величавее, а камергеры шли за ним, поддерживая мантию, которой не было. #андерсен

Писателям на заметку Отношения между мужчиной и женщиной у многих писателей являются движущей силой сюжета, поскольку взяты из жизни. Как утверждают психоаналитики, отношения полов – едва ли не главный подсознательный мотив действий человека (другая их часть на первое место ставит детские травмы). По-моему, зависимость нормального человека от отношений сильно переоценена психоанализом и литературой. Тем не менее, известно, что слабый пол сильнее сильного в силу слабости сильного пола по отношению к слабому. И это не тавтология. Это аксиома. (Херлуф Бидструп. Слабый пол) #бидструп

Аркадий Стругацкий. Письмо Борису Стругацкому, 10 сентября 1959 г. Здравствуй, мин хер Боб. Получил письмо твоё, льщу себя надеждой, что завтра-послезавтра получу и рассказ. <...> Собственно, толстозадая играет единственную роль по моей идее: её детская влюблённость — свидетельство величия Ашмарина в прошлом. Я бы не убирал женщину, это очень хороший катализатор настроения. Другое дело, что мне это не удалось показать. Что касается до слабости Яйца, то это, конечно, правильно, однако постарайся оставить его взаимодействие с японским дотом. Хотел бы я знать, сохранилась ли бы взрывчатка такое время? И — как хошь — а немного подвига нужно бы прицепить. А впрочем — теперь всё в твоих руках. Работай, браток, без стеснения, но изволь прислать мне машинописный текст чистым, стилистически отработанным и, если возможно, в двух экз<емплярах>, да один непременно оставь себе. Насчёт баб ты тоже, пожалуй, прав, делаем мы их скверно, и даже Акико не составляет исключения. Но это как раз тот случай, когда посредственно лучше, чем ничего. Бабы — они, братец, чудесно оттеняют и выделяют характеры, а любовь, как известно, не картошка, но в силу полового размножения занимает в жизни большое место. Вот почкованьецем бы... #стругацкие

Леонардо да Винчи. Гротескные лица #давинчи

Дмитрий Мережковский. Воскресшие боги, или Леонардо да Винчи Вдруг в мастерскую вбежал маленький слуга Джакопо и, прыгая, хлопая в ладоши, закричал: – Уроды! Уроды! Мессер Леонардо, ступайте скорее на кухню! Я привёл вам таких красавчиков, что останетесь довольны! – Откуда? – спросил учитель. – С паперти у Сант-Амброджо. Нищие из Бергамо. Я сказал, что вы угостите их ужином, если они позволят снять с себя портреты. – Пусть подождут. Я сейчас кончу рисунок. – Нет, мастер, они ждать не будут: назад в Бергамо до ночи торопятся. Да вы только взгляните – не пожалеете! Стоит, право же, стоит! Вы себе представить не можете, что за чудовища! Покинув неоконченный рисунок Девы Марии, учитель пошёл в кухню. Я за ним. Мы увидели двух чинно сидевших на лавке братьев-стариков, толстых, точно водянкою раздутых, с отвратительными, отвислыми опухолями громадных зобов на шее – болезнью, обычною среди обитателей Бергамских гор, – и жену одного из них, сморщенную худенькую старушонку по имени Паучиха, вполне достойную этого имени. Лицо Джакопо сияло гордостью: – Ну, вот видите, – шептал он, – я же говорил, что вам понравится! Я уж знаю, что нужно… Леонардо подсел к уродам, велел подать вина, стал их потчевать, любезно расспрашивать, смешить глупыми побасенками. Сперва они дичились, поглядывали недоверчиво, должно быть, не понимая, зачем их сюда привели. Но когда он рассказал им площадную новеллу о мёртвом жиде, изрезанном на мелкие куски своим соотечественником, чтобы избежать закона, воспрещавшего погребение жидов на земле города Болоньи, замаринованном в бочку с мёдом и ароматами, отправленном в Венецию с товарами на корабле и нечаянно съеденном одним флорентинским путешественником-христианином, – Паучиху стал разбирать смех. Скоро все трое, опьянев, захохотали с отвратительными ужимками. Я в смущении потупил глаза и отвернулся, чтобы не видеть. Но Леонардо смотрел на них с глубоким, жадным любопытством, как учёный, который делает опыт. Когда уродство их достигло высшей степени, взял бумагу и начал рисовать эти мерзостные рожи тем самым карандашом, с той же любовью, с какой только что рисовал божественную улыбку Девы Марии. Вечером показывал мне множество карикатур не только людей, но и животных – страшные лица, похожие на те, что преследуют больных в бреду. В зверском мелькает человеческое, в человеческом зверское, одно переходит в другое легко и естественно, до ужаса. Я запомнил морду дикобраза с колючими ощетинившимися иглами, с отвислою нижнею губою, болтающеюся, мягкою и тонкою, как тряпка, обнажившею в гнусной человеческой улыбке продолговатые, как миндалины, белые зубы. Я также никогда не забуду лица старухи с волосами, вздёрнутыми кверху в дикую, безумную прическу, с жидкою косичкою сзади, с гигантским лысым лбом, расплющенным носом, крохотным, как бородавка, и чудовищно толстыми губами, напоминавшими те дряблые, осклизлые грибы, которые растут на гнилых пнях. И всего ужаснее то, что эти уроды кажутся знакомыми, как будто где-то уже видел их, и что-то есть в них соблазнительное, что отталкивает и в то же время притягивает, как бездна. Смотришь, ужасаешься – и нельзя оторвать от них глаз так же, как от божественной улыбки Девы Марии. И там и здесь – удивление, как перед чудом. #мережковский

Юрий Трифонов. Кошки или зайцы Городишко не изменился за восемнадцать лет. Это был тоже маленький вечный город. В ресторане на веранде, где воздух дрожал от жары, где лежала тень от платанов, вокруг столиков бегали во множестве дети, на каменных плитах, забившись в углу, где попрохладнее, дремали жалкие собачонки вроде тех, которых любил рисовать Карпаччио, незаметно всовывая их в свои громадные загадочные полотна, я спросил у Джанни, существует ли та траттория Пистаментуччиа. Не знаю, зачем спросил. По-настоящему она меня не интересовала. Она годилась только как воспоминание. Я не собирался её искать. Джанни ответил: траттория существует, но теперь там другой хозяин. У прежнего хозяина два года назад случились большие неприятности. У него был процесс. Его обвинили в том, что вместо жареных зайцев он давал гостям жареных кошек. Я едва не крикнул: «Они были вкусные! Я помню!» Ещё мне хотелось крикнуть: «А как же рассказ „Воспоминание о Дженцано“? Значит, неправда? Значит, не тёплые сумерки, не море цветов, не песни враскачку с соседями, трудовыми людьми Италии, с их мужественными, обожжёнными солнцем лицами, не чудесное кьянти, не охотничий запах зайчатины, а — жареные кошки?» И сразу пришла другая мысль: «Вот как надо кончать рассказ! Надо его дописать!» Но я не крикнул ни того, ни другого, ни третьего. Я молчал, подавленный. Потому что всею кожей и задохнувшимся сердцем вдруг почуял разницу между нами: мною тем и сегодняшним. Дописывать ничего не надо. Нельзя править то, что не подлежит правке, что недоступно прикосновению, то, что течёт сквозь нас. Разумеется, мало радости узнать, что когда-то тебя изумлявшее и делавшее счастливым оказалось фальшивкой и ерундой. Боже мой, но ведь ощущение счастья было! И навсегда остались пение, шум в голове, петарды, Руссо. Правда, я не почувствовал за всей красотой жареных кошек. Я не прозрел истину. Несчастные жареные кошки есть повсюду, и писатель не имеет права делать вид, что их нет, он обязан их обнаруживать, как бы глубоко и хитро они ни скрывались. Всё так, но мне было тогда тридцать пять, я бегал, прыгал, играл в теннис, страстно курил, мог работать ночами. Я спросил у Джанни: что стало с синьором Пистаментуччиа? — Его оправдали, — сказал Джанни —  Но он не захотел жить в Дженцано и продал тратторию. Теперь она называется «Настоящие зайцы». #трифонов