Время Ч

Георгий Иванов. Распад атома Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный воздух, которым мне дано дышать. Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льёт дождь? Я испытываю по отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и слабости: в моём сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна. Должно быть, благодаря этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, чем я ещё дорожу, единственное, что ещё отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства. Я живу. Я иду по улице. Я захожу в кафе. Это сегодняшний день, это моя неповторимая жизнь. Я заказываю стакан пива и с удовольствием пью. За соседним столиком пожилой господин с розеткой. Этих благополучных старичков, по-моему, следует уничтожать. — Ты стар. Ты благоразумен. Ты отец семейства. У тебя жизненный опыт. А, собака! — Получай. У господина представительная наружность. Это ценится. Какая чепуха: представительная. Если бы красивая, жалкая, страшная, какая угодно. Нет, именно представительная. В Англии, говорят, даже существует профессия — лжесвидетелей с представительной наружностью, внушающей судьям доверие. И не только внушает доверие, сама неисчерпаемый источник самоуверенности. Одно из свойств мирового уродства — оно представительно. #иванов

Борис Иванов. Подонок Как прекрасно быть незаметным! Что может быть надёжнее благосклонности казённого учреждения, трижды орденоносного, с иконостасами своих наиболее выдающихся служащих, с собственным музеем и целым штатом живых мумий, по юбилейным датам свидетельствующих о рвении и услужливости целых поколений их коллег. И эта благосклонность предназначена именно таким незаметным, как ты. Иногда, случается, слышишь угрожающий шелест пробудившегося гнева — грохот, крики, возня за обитыми дерматином дверями... и лужица крови там, где кто-то упёрся, восстал... Его уносят учрежденческие муравьи, ещё говорящего, ещё руками размахивающего, прочь, и то, что он доказывает потом за стенами учреждений, и как ни благороден и как ни дерзок его тон — всё это навсегда останется жалким. Это происходит с другими. А ты не виден и не заметен, а между тем вот ты уже один на сотню аспирант, один на тысячу — кандидат наук, один на миллион — специалист по важной проблеме. Но, боже мой, женщина, со всеми признаками своих прежних грехопадений, не замечает тебя, и никакими доводами не доказать достоинства быть невидимым! <...> В автобусе пытался удержать бегущие мысли. Их слишком много. Это обилие показалось мне отвратительным. В комнате царапаю руку о шершавую стену. В темноте не могу найти выключатель. Зацепился за что-то острое. Зажмуриваюсь от ярости: чудятся мерзкие духи, способные на мелкие пакости. Наконец нашёл, но свет не вспыхнул. Чёрт, я забыл ввернуть новую лампочку. Достаю её из портфеля и сжимаю с такой силой, будто склянку намерены у меня отнять. Стул подо мной кривится и скрипит, стол ещё более ненадёжен. Лампочка в патроне поскрипывает и ввёртывается косо. Кажется, на месте! Отпускаю руку. Лампочка падает: разбивает на столе два стакана и остаётся целой. Духи улыбаются во все добродушные рожи. Подмигиваю им, скидываю ботинки и падаю на тахту. Ноет, ноет всё внутри, но как сладко быть в гостях у одиночества! Что ещё нужно, чтобы затянулись дыры, сквозь которые вытекает душа? Новая мода — одежда из дыр: люди, закутанные в рыболовные сети! #иванов

Айзек Азимов. Нестабильность Профессор Файербреннер подстроил приборы и пригвоздил корабль к материи Вселенной на двадцать семь с половиной миллионов лет, которые пролетели за одно мгновение, после чего время снова потекло в нормальном темпе и они присоединились к движению Вселенной. 📚 Читать 3 минуты 🙄 #азимов

👀 https://vkvideo.ru/video-33967373_456239661

Геннадий Шпаликов. Дневники

Но тут вдруг небо потемнело, ударил гром, полил дождь, ещё раз ударил гром, и дождь усилился, и вдруг рядом вспыхнула яркая голубоватая молния, и прошла сквозь пять этажей дома напротив, а я стоял в подъезде и ждал, что теперь она стукнет рядом и, может быть, попадёт в меня — очень честолюбивое желание. А дождь вдруг полил такой сильный, крупный, большой, что улица от дождя стала белая и вниз по ней потекла вода, а по воде мчались мокрые машины — хорошо бы сейчас проехать по городу под дождём, в такую сильную грозу, когда все бегут по подъездам и к метро и дождь бьёт по стёклам, а тут ещё какая-нибудь девочка, застигнутая грозой, вымокшая и прекрасная, попросит подвезти, — пожалуйста, садитесь, отчего бы не подвезти. А дождь льёт всё сильнее, я уже думал, что он на исходе, что его скоро просто не хватит, а он хлещет и хлещет, раскачивает водосточные трубы и вообще не думает кончаться. А по улице идёт босая девочка, туфли в руках. Я у неё спрашиваю: «Тёплая вода?» Она говорит, что очень тёплая. Сейчас бы искупаться под дождём — просто отлично было бы. Оказывается, у меня масса желаний, связанных с дождём. А между тем он внезапно кончается. Вдруг его уже нет. Только что был и уже нет, но сейчас так прекрасно пахнет цветами и листьями, мимо проезжает невозможно зелёная «Волга», и не промок, и всё очень хорошо.

2 июля 1961 г. #шпаликов

Эндрю Соломон. Irony tower Попадая после Москвы в Ленинград, всегда испытываешь определённое облегчение. Москва – город, в котором много скрытой красоты, Ленинград – просто красивый город. В Москве можно передвигаться на метро или на такси, Ленинград можно обойти пешком. Красота города – сама по себе удивительный подарок. За каждым углом, за каждым поворотом открываются новые чудеса. Катера плывут по каналам мимо домов в классическом стиле, дворцов с куполами, окрашенных в пастельные тона. Улицы украшены аркадами неописуемой красоты, здесь многоцветная церковь, там сверкают на солнце бронзовые барочные кони. Для того чтобы наслаждаться Москвой, необходимо найти причину быть там, нужно искать то, что тебе интересно и доставит удовольствие. Для того чтобы наслаждаться Ленинградом, не нужно прикладывать никаких усилий. #соломон

Константин Паустовский. Сырой февраль Никогда ещё за всю русскую историю не было такого, чтобы неграмотный пройдоха, конокрад и кулак приехал в Петербург в поисках наживы и через короткое время стал почти самодержцем страны, вершителем её судеб, правой рукой государя и владетелем гарема придворных красавиц. Императорский, родовитый и министерский Петербург склонил свою высокомерную голову перед ним и, как побитый пёс, ждал, когда он бросит ему со своей тарелки обглоданную кость. Такого падения и позора ещё не знала вся страна. Роковая година подошла к самому порогу. Все, томясь, ждали развязки. И она началась. Началась с того, что Распутина убили. Труп его сбросили под лёд в Малую Невку. Распутин был отравлен, застрелен и утоплен. И всё-таки, по словам врачей, даже под водой в течение нескольких минут у него ещё билось сердце. Он был живуч, как классический конокрад. Всё смешалось к тому времени в Москве. По улицам проходили под конвоем тысячные толпы узбеков в зелёных халатах. Восстание в Средней Азии было подавлено, и узбеков гнали на Мурман – достраивать полярную железную дорогу и умирать. Первый сухой снег сыпался на расшитые серебром чёрные тюбетейки. Это нашествие обречённых длилось несколько дней. В коренную Москву влились беженцы из Польши, Прибалтики и Белоруссии. В певучий московский говор всё чаще вторгались быстрые и шипящие акценты. Престарелые евреи, похожие на раввинов, ходили по Москве, прикрываясь от снега зонтиками. Поэты-символисты, начисто потерявшие представление о реальности, пели о бледных призраках страсти и огне нездешних вожделений. В общей сумятице мыслей и чувств их уже не замечали. Было не до них. #паустовский

Кон Ки. Стакан А день, между тем, неспешно разворачивался во всей своей малороссийской неге. Уже ощутимо палило высокое солнце, а в воздухе повис горячечный эфир и, если бы не задувало в кузов, можно было и пожалеть о поездке без тента. Больше не слышно было пения птиц, такого оживлённого поутру, и дорожную пыль не разгонял ветер, отчего она висела за нами дымовой завесой, медленно оседая на придорожный бурьян. Машина, осторожно переваливаясь на ухабах, настойчиво шла загородной грунтовкой. Картина за бортом быстро преобразилась. Жилые постройки сменились широким полем с хоровым стрёкотом кузнечиков. Некоторые из них умудрялись запрыгивать даже в кузов. Довольно скоро дорога, петляя перелесками, углубилась, наконец, в смешанный лес. Не успев привыкнуть к быстрой смене декораций, мы упёрлись в автотупик, превративший обычную поляну в разъезженную многочисленными колёсами стоянку. Здесь уже припарковались несколько автомобилей, несмотря на будний день. Дальше минут пять мы шли исхоженным лесом до бывшего песчаного карьера с небольшим озером под живописными берегами. Выбрали место на тёплом песке, расстелили самобранку, накрыли поляну.   Она буквально ломилась закусками: сальцо трёх видов — розоватое солёное с чесноком, белое копчёное с перцем и варёно-солёная печеровина; молодой зелёный лучок, ощетинившийся целым колчаном стрел, и всякой зелени свадебный букет; очень большие — с два кулака — болгарские перцы-светофоры; картопляники на смальце; домашняя икра из синих (так местные называли баклажаны); другие овощи прямо с грядки. Отварную картошку с укропом взяли, как была — в чугунках, закутав их в махровые полотенца. Огромную круглую буханку самопечного хлеба по-свойски разломили на большие рваные куски. Её тёплый запах сразу напомнил мне одно лето детства, проведённое в настоящей-пренастоящей деревне Великолукского района. Водку местного розлива опустили в воду, выкопав в податливом прибрежном песке миниатюрный залив. Туда же отправился и здоровенный звонкий арбуз, формой больше похожий на тыкву. Всё было таким аппетитным! Закрываю глаза и вижу ту поляну как сейчас, потому что это было последнее, что я запомнил...  #чудаки

Надежда Еропкина. Воспоминания об И. А. Крылове Царская семья благоволила к Крылову, и одно время он получал приглашения на маленькие обеды к императрице и великим князьям. Прощаясь с Крыловым после одного обеда у себя, дедушка пошутил: «Боюсь, Иван Андреевич, что плохо мы вас накормили — избаловали вас царские повара...». Крылов, оглянувшись и убедившись, что никого нет вблизи, ответил: «Что царские повара! С обедов этих никогда сытым не возвращался. А я также прежде так думал — закормят во дворце. Первый раз поехал и соображаю: какой уже тут ужин — и прислугу отпустил. А вышло что? Убранство, сервировка — одна краса. Сели, — суп подают: на донышке зелень какая-то, морковки фестонами вырезаны, да всё так на мели и стоит, потому что супу то самого только лужица. Ей богу, пять ложек всего набрал. Сомнение взяло: быть может, нашего брата-писателя лакеи обносят? Смотрю — нет, у всех такое же мелководье. А пирожки? — не больше грецкого ореха. Захватил я два, а камер-лакей уж удирать норовит. Попридержал я его за пуговицу и ещё парочку снял. Тут вырвался он и двух рядом со мною обнёс. Верно отставать лакеям возбраняется. Рыба хорошая — форели; ведь гатчинские, свои, а такую мелюзгу подают, — куда меньше порционного! Да что тут удивительного, когда всё, что покрупней, торговцам спускают. Я сам у Каменного моста покупал. За рыбою пошли французские финтифлюшки. Как бы горшочек опрокинутый, студнем облицованный, а внутри и зелень, и дичи кусочки, и трюфелей обрезочки — всякие остаточки. На вкус не дурно. Хочу второй горшочек взять, а блюдо то уж далеко. Что же это, думаю, такое? здесь только пробовать дают?! Добрались до индейки. — Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет — только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядушком лежат, а самая-то птица под ними припрятана и не резанная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней. Припомнился Пушкин покойный: "О поле, поле, кто тебя усеял мёртвыми костями?". И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла... А тут вижу — царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает... И что же? — Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил — ведь жалованная. Хочу брать, а птица так не разрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь — меня не проведёшь: вот так нарежь и сюда принеси, — говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и заполучил. А все кругом смотрят — завидуют. А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели! А сладкое? — Стыдно сказать... Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят, — надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, — смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает. Вернулся я домой голодный-преголодный... Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено... Пришлось в ресторацию поехать. А теперь, когда там обедать приходится, — ждёт меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе и не обедал». #еропкина #крылов

Эрих Фромм. Искусство любить Мужчина и женщина стали одинаковыми, вместо того, чтобы стать равными как противоположные полюса. Современное общество проповедует этот идеал равенства без индивидуальности, потому что нуждается в человеческих «атомах», неотличимых друг от друга, чтобы заставить их функционировать всех в совокупности как единый механизм, без сбоев и без трения; чтобы все подчинялись одним и тем же приказаниям, но при этом каждый был уверен, что руководствуется своими собственными желаниями. Как современное массовое производство требует стандартизации товаров, так и общественное развитие требует стандартизации человека, и эта унификация называется «равенством». #фромм

Евгений Вензель * * * когда в пустой осенний сад придёшь ища спасенья то вдруг поймёшь что ты изъят из обращенья как гривенник фальшивый тих закуришь приму и не поймёшь ни слова в них скользнувших мимо они мигнут и скроят шиш сверкнувши статью а ты — навек принадлежишь изъятью изъятью чувств изъятью нерв изъятью долга и тяготения к стране иного толка ведь ты чужого не возьмёшь  и понарошку ты развернёшься и уйдёшь  нога за ножку но горло перехватит сад что на Садовой где листья жёлтые висят до выходного 1969, 1978 г. #вензель

Евгений Вензель. Записки с похмелья #82 Когда утром, после ночи, проведённой с какой-нибудь барышней, едешь счастливо отсыпаться домой и видишь открахмаленные недосыпом лица едущих на работу, то понимаешь, что социология началась с любви к этим несчастным производителям материальных ценностей, которые ради пищи насущной для детей своих, зачатых в безрадостных жилищах с некрасивой подругой, покорно встречают рассвет, проводят день в унизительных занятиях и ложатся спать, проклиная грядущий день. Все они очень хорошие люди, но ужасно раздражают меня тем, что не умеют ходить по улице, а в автобусе всегда подставляют спину, бок, локоть или колючую сумку с провизией. #вензель

👀 https://yandex.ru/video/touch/preview/10502298895024678739 #лейкин

Вячеслав Лейкин. Стихи о голоде и славе На набережной лейтенанта Шмидта Скрипит снежок и зреют фонари. Громоздкое буксирное корыто На привязи тоскует, а внутри Горит огонь. Там кто-то поживает, Листает книгу, смотрит на огонь, А может, отбивную пожирает, И красный соус капает в ладонь. Затем в зубах он ковыряет сыто И гладит подбородок свой двойной. А я иду по набережной Шмидта И думаю об этой отбивной. Да, я иду по набережной Шмидта, Со мною невесёлых мыслей свита, Пустой живот – рокочущий орган. Навстречу пара – женщина с ребёнком, Навстречу пара – женщина с мужчиной, Навстречу пара – женщина с собакой, А я один, а голод, как аркан. Но нет, однажды это прекратится, Предвижу торжество времён иных: Голодное томленье превратится В дородное глоданье отбивных. Увешан славой, опоён почётом, Невозмутимый, круглый, как Земля, Я буду отбивные есть по чётным, А по нечётным лопать шницеля. Меж барами, шашлычными, пивными Распределюсь до рокового дня. А кто-то будет грезить отбивными На набережной имени меня. 1962 г. #лейкин

Лев Васильев

Самонадеянность проходит. Хандра осенняя находит. И появляются привычки курить с утра да натощак, бродить, ласкать чужих собак и согреваться возле спички, и не вступая с веком в стычку, пить крепкий кофе и коньяк.

конец 60-х #васильев

Чарльз Буковски. Макулатура Люди хватают наугад всё, что ни попадя: коммунизм, здоровая пища, сёрфинг, балет, гипноз, групповая психотерапия, оргии, мотоциклетная езда, травы, католицизм, тяжёлая атлетика, путешествия, здоровый образ жизни, вегетарианство, Индия, рисование, писание, ваяние, музицирование, дирижирование, туризм, йога, секс, азартные игры, пьянство, тусовки, замороженный йогурт, Бетховен, Бах, Будда, Иисус, машина времени, героин, морковный сок, самоубийство, костюмы индпошива, самолётные прогулки, Нью-Йорк Сити — а потом всё это рассеивается и исчезает. В ожидании смерти люди ищут, чем бы себя занять. Хорошо, наверное, когда есть выбор. Я свой выбор сделал. Я взял четверть галлона водки и врезал, не разбавляя. Эти русские понимают, что к чему. #буковски

Владимир Рекшан. Реалии русского рока Никто пока не написал химическую историю искусства. Какие произведения литературы или, допустим, музыки связаны с алкоголизацией авторов, какие с иными веществами, в какие периоды и на что была мода. Есенин, например, поэт водочный, а саксофонист Чарльз Паркер в большей степени продукт появившегося героина. Легальные или нелегальные вещества, принимаемые людьми, в первую очередь воздействуют на эмоции. Тонкая психика человека, предающегося творчеству, требует успокоения – сто граммов, допустим, до выхода на сцену, чтобы притупить волнение, сто граммов после выступления, дабы снизить действие адреналина в крови. Постепенно вырабатывается зависимость от стороннего воздействия, формируется болезнь. Это очень упрощённая схема. Впрочем, не будем отвлекаться. #рекшан

Михаил Булгаков. Кондуктор и член императорской фамилии — В партию ещё не записался? — спросил император. — Никак нет. — Ну, а всё-таки сочувствуешь ведь? — осведомился государь император и при этом улыбнулся так, что у Хвостикова по спине прошёл мороз градусов на 5. 📚 Читать 3 минуты 😋 #булгаков

Юрий Олеша. Книга прощания Начнём с того, что я видел царя. Я царя видел несколько раз. Скажу, что видеть его — для меня значило быть потрясённым, обрадованным, сделаться прямо-таки невменяемым… Я был мальчик, далеко стоящий от каких бы то ни было антиправительственных настроений, — наоборот, представьте себе маленького, как раз очень послушного мальчика из семьи чиновника (хоть чиновник этот был и поляк, но зато просто картёжник, общавшийся главным образом с богачами или их прихвостнями). Только зрительное впечатление и могло управлять мною в данном случае… Неужели я не знал о происходивших тогда политических несправедливостях — да, наконец, о казнях? Ведь только недавно затухло зарево девятьсот пятого, только недавно затихло эхо «потёмкинских» пушек… Царь был маленького роста и как-то особенно сильно именно из-за маленького роста — переламывающийся при ходе в коленях: отдельно синие гвардейские рейтузы, отдельно блестящие лаком сапоги — раз-раз, раз-раз… У него были золотистые борода и усы, к одному из которых он постоянно притрагивался рукой в белой перчатке. Он был голубоглазый, и эти глаза над золотистой растительностью и под тяжеловатой фуражкой были видны издали. Я бы сказал, что впечатление было такое, как будто шли только эти глаза — причём чем-то подгоняемые: может быть, музыкой, может быть, колокольным звоном. #олеша

Константин Паустовский. Далёкие годы Позванивая шпорами, в зал вошёл невысокий полковник со светлыми выпуклыми глазами. Он остановился и в упор посмотрел на нас. Медными голосами закричали трубы. Мы стояли не шевелясь. За полковником, Николаем Вторым, вошла, кивая, очень высокая сухая женщина в белом твёрдом платье, с огромной шляпой на голове. Страусовые перья свешивались с полей её шляпы. Лицо у женщины было мёртвое, красивое и злое. Это была императрица. За ней гуськом шли девочки с тонкими бескровными губами, в таких же твёрдых белых платьях. Платья эти не гнулись. На них не было складок, и казалось, что они сделаны из белого ребристого картона. За девочками — великими княжнами — плыла, громко шурша, огромная дама в лиловом платье с чёрными кружевами, в золотом пенсне и с атласной лентой через плечо — воспитательница царских дочерей фрейлина Нарышкина. Жир переливался под её тугими шелками. Она обмахивала лицо кружевным платочком. Так началось торжественное празднование столетия нашей гимназии... Лучший декламатор в гимназии Недельский читал царю приветственные стихи собственного сочинения. Он старательно выкрикивал их деревянным голосом. Он обращался к царю на «ты». Потом свита раздалась, и по широкому проходу к нам подошёл Николай. Он остановился, потрогал русые усы и медленно сказал, картавя: — Здравствуйте, господа. Мы ответили, как нас учили, — негромко, но внятно: — Здравия желаем, ваше императорское величество! Я стоял последним в шеренге, потому что был самым маленьким по росту в нашем выпускном классе. Николай подошёл ко мне. Лёгкий тик передёргивал его щёку. Он рассеянно посмотрел на меня, привычно улыбнулся одними глазами и спросил: — Как ваша фамилия? Я ответил. — Вы малоросс? — спросил Николай. — Да, ваше величество ,— ответил я. Николай скользнул по мне скучным взглядом и подошёл к моему соседу. Он обошел всех. У каждого он спрашивал, как его фамилия. После обхода начался концерт. Николай слушал его стоя. Поэтому стояли и все. Всем видом своим Николай как бы хотел показать, что ему наскучили торжества и что он не намерен тратить время на гимназические концерты. Он нетерпеливо теребил снятую с правой руки перчатку. Концерт скомкали. Гимназический оркестр сыграл «Славься, славься, наш русский царь». Потом кто-то прочёл «Вещего Олега», а хор спел кантату. Всё это было скучно и никому не нужно. Министры позёвывали за спиной царя. На участников концерта было тяжело смотреть — они дрожали от страха. Пока шёл концерт, мы разглядывали министров и свиту. Нас удивила разница между царём и его свитой. Николай, невзрачный и даже мешковатый, терялся среди обширной свиты. Она звенела и сверкала золотом и серебром, лакированными голенищами сапог, лядунками, аксельбантами, темляками, саблями, шпорами, ментиками и орденами. Даже когда свитские стояли неподвижно, и то мы слышали неясный звон, исходивший от их регалий и оружия. Николай прослушал концерт с каменным лицом и уехал из гимназии. Он был недоволен. У него были свои счёты с нашей гимназией. За два дня до этого торжества бывший гимназист нашей гимназии Богров стрелял в Оперном театре в министра Столыпина и смертельно его ранил. #паустовский