Konstantin Kropotkin

​​🎥 Жила-была девочка. Вначале была, а потом выясняется, что она и есть, и будет. Я все смотрю квир-фильмы Венецианского кинофестиваля, и куда ни гляну, всюду квир, впору думать о профессиональной деформации. Посмотрел в программе «Горизонты» греческий фильм «День из жизни Джо: глава Федра», на «Квир-льва» он не претендует и даже не упомянут в во внеконкурсном списке этой независимой награды, однако те, кто видел дебют Жаклин Лентзу («Луна, 66 вопросов», 2021), тот может предположить, что она опять положит там и сям квирные приметы, важные для ее авторского универсума. Так и есть. 15-летняя Джо видит странные сны, просыпается позже необходимого, опаздывает на автобус, просит мать довезти и, получив отказ, наносит машине увечья, чем добивается своего. Потом уроки, потом школа. В коридоре она упражняется в глубоких поцелуях с каким-то мальчиком, слушает в наушниках любимый рэп, а на уроке музыке обретает откровение. Одна из двух блондинок в их классе, стеснительная Федра, оказывается чудесно поет. Джо не может сдержать как слез, так и своего интереса к однокласснице. У Жаклин Лентзу (Jacqueline Lentzou) незабываемо «неправильная», поэтичная манера, собирающая сцены в полуассоциативном порядке. Похоже на верлибры, когда все, вроде, наугад, но чудится в том какой-то особый порядок. Общих планов почти нет, средние - странно искажены, а крупные подолгу фиксируют детали. Например, мать Джо, преподавательница танцев исполняет с учениками какое-то упражнение, но видны только головы, а когда дело доходит до ног, то они эти беспокойные профессиональные ботиночки готовы, вроде, выпасть из экраны. А вот Джо бежит на встречу с друзьями, и мы видим только ее длинные кудрявые пряди прыгающие на плечах спортивной кофты. А иногда точка обзора так высоко, словно на один день из жизни подростка смотрит кто-то с облака. Джо хочет познакомиться с Федрой поближе, находит ее в библиотеке, спрашивает, почему она носит мужской галстук, а та отвечает, что он принадлежал ее покойному отцу. Джо говорит, что тоже потеряла отца, но «символически», потому что родители развелись, — и вот так запросто можно понять, что она ищет в их жизнях схожести, первый шаг на пути к чему-то. На сайте La Biennale сказано, что Джо договаривается с Федрой о встрече, вечером того же дня. Англоязычные пресс-материалы конкретней: одна зовет другую на свидание. И еще одна квир-подсказка: Джо — tomboy, девчонка-хулиганка, которая с мальчишками скорей приятельствует. А день тот описывает пробуждение чего-то совсем нового. День всего один, он же последний в этой «главе», и, зная современную греческую историю, можно, наверное, догадаться, чем и кем вдохновлено. В декабре 2006 года в Афинах полицейский застрелил 15-летнего школьника: они повздорили и тот, что при исполнении, всадил ребенку пулю в сердце. Полицейский произвол вызвал большие волнения, глава греческого МВД подал тогда в отставку, а убийцу присудили к пожизненному тюремному заключению. Жаклин Лентзу показывает по отдельности то порывистую Джо, то ее нервную мать, а еще возникают полицейские, у них там свои будни, кофе навынос, болтовня в служебном автобусе. Ничто не предвещало, но день для Джо все же последний, а затем повествование меняет бытовую рамку на сюрреальную, и душа беседует с какими-то другими душами. Говорят: это только глава, дальше будут другие, их нет числа, потому что тело бренно, а у души нет конца. Красота фильма не в сюжете, а в способе рассказа, так что спойлеры не страшны. Кстати, можно ли вообще заспойлерить поэзию? #кропоткинкино #Венеция2026 #неочевидноквир

​​🎥 А вот необязательное (квир)знание о фильме The Echo Chamber из основного конкурса Венецианского кинофестиваля. В стиснутой до лондонской квартиры истории болезного саунд-дизайнера, который находит ангела-медсестру и не без последствий, на вторых важных для понимания героя ролях — женская пара, повествование нелинейно, а потому они то ждут ребенка, то его уже вовсю няньчат. В «Эхо-камере» по модернизированному сценарию Бернардо Бертолуччи, эта пара служит доказательством достижимости и плодородности любви; женщины работают контрастом для томящегося болями и тоской по неосуществившемуся, и это, надо признать, стало уже расхожим тропом: квир-люди постарались и смогли, а ты, остолоп, почему не можешь? Или остолопка. Сама мысль хороша: ангелы по доброте своей могут сильно испоганить жизнь своими вечными «да, милый, так». Фильм же отчаянно плох. Потому отчаянно, что по бесконечно надуманному сыграно хорошо — Лука Маринелли и Алисия Викандер в роли медсестры чудесно взаимодействуют, Сьюзан Сарандон, изображающая певицу, хороша как нейтральная инстанция, знающая, жизнь побольше нашего. «Героин помог мне выжить, — говорит она, вдова, молодому коллеге, подсевшему на опиаты, — Но не надо убегать от боли. Мы знаем, что делать с болью», — умеют, значит, превращать в искусство. Так и есть, наверное, но меры режиссер не знает, все тянет и тянет, пока не делает главного героя овощем, отвечая на вопрос, что антагонистом музыки является не шум, а тишина. И почему бы, спрашивается, самому не умолкнуть на полчаса раньше. #Венеция2026 #внезапноквир

​​🎥 Как много важного можно упаковать в жанр хоррора показывает, например, итальянский фильм L’ Estranea, который претендует на главные награды нынешнего кинофестиваля в Венеции. Не напрасно претендует. Кино как чистый адреналин. Я в восторге. 👉 подробности #квирВенеция #кропоткинкино

Запишу себе на память, что я только что посмотрел лучший квир-фильм Венецианского кинофестиваля. Он даже на квир-премию не претендует, но абсолютно точен в том, про что на самом деле queer cinema. Подробности потом, когда снимут эмбарго. #квирвенеция2026

Запишу себе на память, что я только что посмотрел лучший квир-фильм Венецианского кинофестиваля. Он даже на квир-премию не претендует, но абсолютно точен в том, про что на самом деле queer cinema. Подробности потом, когда снимут эмбарго. #квирвенеция2026

​​🎥 О том, как и почему на людей находит затмение, показывает Мануэль Ветчер, австрийский режиссер, автор Eklipse, драмы взросления в альпийских горах. 12-летний Томи с другом-ровесником Крисом помогает на ферме дяде Георгу: они доят коров, убирают навоз в коровнике, дурачатся. Томи знает, что отец его лежит в больнице из-за пневмонии, а от всех подробностей родственники, мать и дядя, его хотят уберечь. Не получается: сосед спрашивает у Криса, не боится ли он подцепить «болезнь геев», ведь отец Томи ею болеет, а значит и Томи… Как и в первой короткометражке (Richard, 2024), так и в полнометражном дебюте Мануэль Ветчер использует личную историю. От СПИДа умер его отец, о чем он узнал случайно, спустя десять лет после похорон от пьяного родственника. Остался большой фотоархив и потребность в разговоре с тем, кого уже не спросишь. В короткометражке режиссёр подумал о том, много ли способны рассказать фотографии, а в новой картине, — которую в эти дни на Венецианском фестивале показывают в программе «Горизонты», — попробовал укрупнить до психологической драмы свое тогдашнее детское незнание. Считая, что СПИД кара божья, Крис избегает всякого контакта с Томи, а когда дело доходит до драки, убегает к воде и там рассказывает чужую тайну соседям, у которых свои, скажем так, экономические интересы. Дядя Томи хочет жениться на соседке, у которой не только хозяйство, но и взрослый беспутный сын, тот же не упускает шанса разрушить планы матери: если брат Георга болеет стыдной болезнью, то нет ли ее и у него самого. В фильме много внимания уделено текучим субстанциям: вода, жижа коровьего навоза, молоко, кровь из носа, лекарства для животных. Все крупным планом и, наверное, это нужно для того, чтобы показать, как полезное и естественное, становится болезнетворным, потенциально опасным. Сначала мальчики, играя, плюют друг на друга, а позднее, зная страшный секрет, Крис бежит блевать, случайно глотнув кока-колы из стакана Томи. Полузнание провоцирует страх, и как предрассудок выглядит не только то, как местные относятся к СПИДу, но и сомнение взрослых, что детям правда может быть не по силам. У фильма точная датировка: 1999 год, август, время накануне затмения, о котором говорят и по радио, и на ТВ. Для 40-летнего режиссера это и собственное детство, и двойной сигнал: Eklipse — не только солнечное затмение, но и период, когда инфекция уже проникла в организм, но еще незаметна. В том, что начинает болеть коллективное тело, — семьи, дружбы, соседства, — виноват не вич, а вирус социальной стигмы, который распространяется через недомолвки и слухи. Мы не знаем, как заразился отец Томи, для автора неважно и то, гей он или нет. Квир-людей в картине фактически нет, но по способу размышления это, безусловно, квир-перспектива, наблюдение за механикой ксенофобии. И в этом смысле картина напоминает российскую драму «Человек, который удивил всех» (2018,), где в наличии враждебность к «неправильности» мужчины, желающего кроссдрессерством обмануть недуг. Показывая семейную драму глазами подростка, — очень крупно, очень близко — «Затмение» вызывает ассоциации с работами Лукаса Донта, новой бельгийской звезды квир-кино, и в первую очередь, Close. Впрочем, у австрийского дебютанта нет той же изысканной многозначности, он прямолинеен как в объяснении замысла, так и в оптимистичном финале. Но вспышки удач тоже нередки. Отец играет роль символической фигуры, физически его нет, но финалом становятся кадры из семейной хроники режиссера, там он сам, еще младенцем, и его папа. Вот он какой, — и вымысел с особой силой становится правдой . #квирвенеция2026

​​🎥 🌈 Что такое квир-солидарность, как далеко она может завести и почему ее сейчас так отчаянно не хватает, - рассказывает документальный фильм Queer Edward II из нынешней программы Венецианского кинофестиваля (Venice Open). Британский историк кино Тео Роллесон отыскал в архивах 30 часов записей, сделанных оператором Симусом Макгарви в 1991 году, во время съёмок игровой ленты Edward II, ныне безусловный классик Дерек Джармен осовременил пьесу Марло о британском монархе, который был якобы убит за нескрываемую любовь к своему фавориту. Кто не помнит — это весьма условно решенное, театрализованное кино в простейших декорациях, похожих на бункер. Ныне тоже безусловная классика New Queer Cinema, протестного, гневного кино западных гей-кинематографистов, и Джармен отнюдь не последняя фигура в этом ряду. Сейчас «Эдвард» кажется, скорей, оттиском эпохи, нежели самодостаточным высказыванием, и новый док с успехом возвращает материалу прежнюю силу, доступно объяснив саму эпоху, время британских дебатов вокруг «возраста согласия». Тогда действовала законодательная поправка, запрещающая «пропаганду ЛГБТ», а ещё парламентарии обсуждали «возраст согласия»: стрейты могли вступать в сексуальные отношении с 16 лет, а геи почему-то лишь с 21-го. Режиссер-документалист взял в качестве рамки начало съемок и их завершение, а вовнутрь аккуратно, не без трепета поместил и операторские наблюдения за съемками этого фильма в манере «муха на стене», и цитаты из фильмов Джармена, и фрагменты его телеинтервью, заодно поработав с цветом и зернистостью кадра так, что у зрителя не возникает впечатление лоскутного одеяла. Кто видел, как снимается кино, то знает, сколько смешного и непростого там бывает. В данном же случае эмоциональные краски выворочены, кажется, на максимум: Тильда Суинтон, любимая актриса Джармена, божественно красива и в гриме, и без, звукорежиссер сочиняет причудливый индустриальный трек, на площадке скачет стая псов-биглей, во дворе курят и кокетничают «гей-монашки», веселые парни в рясах. В центре же сам режиссер, всегда вежливый, сдержанный, чуть насмешливый и всегда готовый сказать всем «безупречно». По тому, как ведёт себя, как разговаривает, как принимает решения, становится понятно, почему такое количество людей готовы пойти за ним куда угодно. Он же без особой ажитации сообщает и то, что в кино, будучи художником, идти не хотел, само получилось; и то, что о своем ВИЧе знает с 1986 года и удивлен, что люди не кричат об этой беде еще громче; о том, что квир — дело политическое не только в случае с «Эдвардом», где гей-радикалы изображают единомышленников гомосексуального короля, но и в случае, когда цензура решает, можно ли показывать на экране мужской эрегированный член (и его вырезали из «Себастьяна», фильма-дебюта Джармена 1976 года). Нерядовой масштаб художника вырастает, вроде, сам собой, а его несуетливая, безостановочная деятельность сообщает и то, например, как сильно на него появлял смертельный диагноз: Джармен спешил сделать как можно больше, многое успел, а умер всего через три года после премьеры «Эдварда II». В этом доке все понятно, просто, местами смешно. Например, лондонские гей-активисты не только снялись у Джармена, но также сходили в соседнее помещение, где записывал новый трек «тайный гей» Клифф Ричард, и покричали, чтобы выходил уже, наконец, из шкафа (и был газетный скандал, а режиссера чуть не задержала полиция). Джармен умер незадолго до того, как «возраст согласия» для гомосексуальных отношений снизили, но только до 18-ти, то есть несправедливость не была устранена. Новый док рассказывает, как трудно даются перемены, но у человека из России вызывают еще и специфифические чувства: сколько лет понадобиться, чтобы гомофобия путинизма умерла? Десятилетия? Несколько поколений? Аплодисменты на премьере в Венеции были долгими и дружными, некоторые герои дока сидели в зрительном зале. Ничего кроме благодарности, — такое было у зрителей настроение. Любовь, конечно, побеждает, только нескоро, не сразу, а потому может показаться, что никогда. #Венеция2026

Премьера документального фильма Queer Edward II на Венецианском кинофестивале.

​​🎥 Записал себе в список «посмотреть» A Long Winter, — новую гей/семейную драму Эндрю Хэя показали на фестивале Telluride в США. Критики благожелательны, — но подыскивая параллели, поминают не All of us Strangers, а раннюю, недооценную работу этого режиссера, Greek Peet. До «Долгой зимы» еще придется немного подождать, а вот «Грека Пита», занятную документалистику можно, пожалуй, найти в интернете. По такому случаю откопал свой давний отзыв на этот фильм: 👉 вот он Что до новой работы, то это глухомань штата Колорадо в 1950-е, мать пьет, отец угрюм, а младший из двух сыновей, стеснительный, открывает в себе новые чувства (особенно, когда появляется парень-помощник). «…завораживающее, трогательное и загадочное исследование того, что в более позднюю эпоху назвали бы мужской хрупкостью…», — пишет The Guardian. #мимоходом

​​​​🎥 🌈 О том, что старость может прийти одна, как и о том, что не надо ждать, когда тебя вынесут из храма искусств вперед ногами, — я подумал на кинофестивале в Венеции, когда смотрел «Основы философии», драму Пола Шредера, показанную в программе Venice Open и по какому-то недоразумению претендующую на «Квир-льва». 80-летний режиссер, много думавший о «мужчине взаперти», на сей раз поведал историю Джона, профессора философии в престижном университете, который вяло флиртует с коллегой-психологом, разведенной женщиной с сыном-подростком; он пишет книгу о Спинозе; прощается с отцом, а на похоронах видит живое воплощение своего давнего прегрешения. В юности будущий профессор давал уроки игры на пианино Мигелю, 14-летнему сыну садовника-нелегала, и однажды позволил себе лишнее. «Ты его ебал?» — спросил отец совершеннолетнего совратителя. «Нет». «Ты ему отсосал?» — продолжил он допрос. «Да». «А он тебе?» «Нет». Прямота и грубоватость диалогов в сочетании с вылизанной картинкой и меланхоличной электроникой, напрямую отсылают к самому знаменитому фильму Шредера-режиссера, к «Американскому жиголо» (1980), задавшему тон всему тому довольно лживому десятилетию, умевшему казаться и не желающему быть. Все в наличии и в фильме-анахронизме, вышедшем 2026-м, и отставшем от времени на два, а то и три десятилетия. Богатый отец оплачивает совращенному парню колледж и университет, а новая встреча с совратителем происходит уже на похоронах патриарха. Джон следит за Мигелем, ставшим преуспевающим риэлтором, находит его в гей-клубе, сверху-донизу разрисованному для понятности радугами, разговаривает с ним, внося и тот вопрос, который следует задать зрителю: не потому ли Мигель стал геем, что в отрочестве, когда так важны мужские ролевые модели, ему пососал член взрослый, внушавший уважение сын хозяина. «Все сложней», — кивают мужчины, но согласны и с тем, что вопрос этот тоже в наличии. С надуманной медлительностью разматывая ленту сюжета, Шредер не столько многозначен, как это ранее хотелось думать в связи с «Жиголо», но слаб, вял, анемичен, и бог бы с этим, — он возмутительно гомофобен, что выражается у него уже в этнографической снисходительности по отношению к квир-людям. Не потрудился старик подучить матчасть. Его геи в ковбойских шляпах, весьма условно похожие на реальных, разговаривают как в анекдоте: «Как тебя зовут?» — спрашивает Джон нового знакомца в баре, куда пришел, чтобы снова увидеть Мигеля. «Я пассив», — отвечает тот, а дальше вид окна, зарешеченного жалюзи и совокупляющиеся мужчины. Джон — гей, и это режиссер понимает как свойство патологизирующее. Сам Мигель все еще видит себя жертвой тех давних возмутительных гомосексуальных действий. Он идет с признанием к женщине, на которой Джон, сходивший на гей-лево, хочет жениться. Мигель беспокоится о мальчике той женщины, — другой вопрос, готова ли она верить. Не зная, чем еще расцветить свою историю, режиссер (и некогда блестящий сценарист, написавший «Таксиста») принуждает своего профессора думать о самоубийстве, причем на глазах жертвы, — но длинен, долог должен быть путь искупления вины; вина, вернее, никогда не будет искуплена, бремя грехов надо нести и нести. «Основы философии» не только плохи как кино, они паскудны и как месседж, вынуждая думать о том, что нас, учитывая этот глобальный правый поворот, ждет, наверное, вал гомофобного кино, которое притворяется сложным раздумьем о жизни, но кого бы это обмануло. #Венеция2026

​​🎥 🌈 О том, что старость может прийти одна, как и о том, что не надо ждать, когда тебя вынесут из храма искусств вперед ногами, — я подумал об этом на кинофестивале в Венеции, когда смотрел «Основы философии», драму Пола Шредера, показанную в программе Venice Open и по какому-то недоразумению претендующую на «Квир-льва». 80-летний режиссер, много думавший о «мужчине взаперти», на сей раз поведал историю Джона, профессора философии в престижном университете, который вяло флиртует с коллегой-психологом, разведенной женщиной с сыном-подростком; он пишет книгу о Спинозе; прощается с отцом, а на похоронах видит живое воплощение своего давнего прегрешения. В юности будущий профессор давал уроки игры на пианино Мигелю, 14-летнему сыну садовника-нелегала, и однажды позволил себе лишнее. «Ты его ебал?» — спросил отец совершеннолетнего совратителя. «Нет». «Ты ему отсосал?» — продолжил он допрос. «Да». «А он тебе?» «Нет». Прямота и грубоватость диалогов в сочетании с вылизанной картинкой и меланхоличной электроникой, напрямую отсылают к самому знаменитому фильму Шредера-режиссера, к «Американскому жиголо» (1980), задавшему тон всему тому довольно лживому десятилетию, умевшему казаться и не желающему быть. Все в наличии и в фильме-анахронизме, вышедшем 2026-м, и отставшем от времени на два, а то и три десятилетия. Богатый отец оплачивает совращенному парню колледж и университет, а новая встреча с совратителем происходит уже на похоронах патриарха. Джон следит за Мигелем, ставшим преуспевающим риэлтором, находит его в гей-клубе, сверху-донизу разрисованному для понятности радугами, разговаривает с ним, внося и тот вопрос, который следует задать зрителю: не потому ли Мигель стал геем, что в отрочестве, когда так важны мужские ролевые модели, ему пососал член взрослый, внушавший уважение сын хозяина. «Все сложней», — кивают мужчины, но согласны и с тем, что вопрос этот тоже в наличии. С надуманной медлительностью разматывая ленту сюжета, Шредер не столько многозначен, как это ранее хотелось думать в связи с «Жиголо», но слаб, вял, анемичен, и бог бы с этим, — он возмутительно гомофобен, что выражается у него уже в этнографической снисходительности по отношению к квир-людям. Не потрудился старик подучить матчасть. Его геи в ковбойских шляпах, весьма условно похожие на реальных, разговаривают как в анекдоте: «Как тебя зовут?» — спрашивает Джон нового знакомца в баре, куда пришел, чтобы снова увидеть Мигеля. «Я пассив», — отвечает тот, а дальше вид окна, зарешеченного жалюзи и совокупляющиеся мужчины. Джон — гей, и это режиссер понимает как свойство патологизирующее. Сам Мигель все еще видит себя жертвой тех давних возмутительных гомосексуальных действий. Он идет с признанием к женщине, на которой Джон, сходивший на гей-лево, хочет жениться. Мигель беспокоится о мальчике той женщины, — другой вопрос, готова ли она верить. Не зная, чем еще расцветить свою историю, режиссер (и некогда блестящий сценарист, написавший «Таксиста») принуждает своего профессора думать о самоубийстве, причем на глазах жертвы, — но длинен, долог должен быть путь искупления вины; вина, вернее, никогда не будет искуплена, бремя грехов надо нести и нести. «Основы философии» не только плохи как кино, они паскудны и как месседж, вынуждая думать о том, что нас, учитывая этот глобальный правый поворот, ждет, наверное, вал гомофобного кино, которое притворяется сложным раздумьем о жизни, но кого бы это обмануло. #Венеция2026

​​🎥 🌈 А еще спрашиваю себя, много ли знаю фильмов о квир-людях с инвалидностью. Один такой сериал знаю, Special (первый сезон был вообще отличный), а вот с фильмами сложней. И если так, то бразильский London — наверное, первое в моей зрительской биографии киновысказывание, в котором на равных существовали ли бы и квир-идентичность, и ограниченные физические возможности, и внятный разговор о сочетании того и другого. Фильм, попавший в 2026 году в программу Венецианского кинофестиваля («Международная неделя критики»), рассказывает о молодом парне, жителе Порту-Аллегри, который называет себя London, поскольку хочет уехать туда. У него какой-то сложный, предположительно, наследственный недуг, который вызывает судороги по всему телу. Врачи бы рады поставить точный диагноз, — хотя бы для того, чтобы помочь младшей сестре Лондона, — но сам он боится стать диагнозом и перестать от этого быть человеком. Лондон живет один, работает по ночам в секс-клубе, для посетителей которого инвалидность это фетиш. Коллега и подруга Лондона, девушка с физическими особенностями, работает метрессой, хлещет плеткой клиенток, он же обматывает пластиковой пленкой мужчин, получающих удовольствие от своей обездвиженности. Виктор ди Марку — не только исполнитель главной роли, но и сорежиссер вместе с Марсио Пиколи. (в Порту-Аллегри, похоже, складывается очень интересная школа квир-кино; там же работает известный дуэт Реолон/Матцембахер). У Виктора генерализованная дистония, неврологическое двигательное расстройство, но нездоровью своего персонажа он предпочел не давать названия. Главная проблема, которую Лондон не знает, как решить, заключается именно в этой конкретике: врачи формулируют, — и вот уж ты объект, с которым нужно обращаться так, а не иначе. Фетиш-клуб режиссерский тандем сочинил, но сама мысль кажется уместной: в этих сессиях, снятый под гремящую музыку и в неоновом свете, люди с инвалидностью становятся акторами, они ведут игру, а не ведомы. Весь фильм Лондон все никак не может повесить на окно занавеску в своей квартирке-комнате, гардинная палка, которая все время падает — метафора его собственной жизни, ему все трудней удерживать равновесие. Мать умоляет его снова пройти обследование, он же хочет жить в какой-то совершенно другой жизни; и всем там сочувствуешь, всех хочешь понять, и все время, следя за жизнью Лондона с дистанции близкой, спрашиваешь себя, а так ли уж нужно, чтобы у человека было то будущее, о котором ему говорят другие, но которое, в общем, тоже понятно лишь в самых общих чертах. Хорошо, Лондон получится заключение врачей, ему пропишут что-то. Но в части конкретики, личной пользы, правоты, велико ли отличие этого сценария от того, который придумал себе он? С чего мы вообще решили, что нельзя стремиться быть в вечном «сейчас»? Почему не попробовать жить так, как сам себе велишь? Стоит попробовать, а там посмотрим. Неровное, нервное, крайне-небанальное и очень честное кино. Вспомнил! Есть же отличная лирическая комедия «Маргарита с трубочкой» (2014) о бисексуальной девушке с церебральным параличом. Я поминал его добрым словом в том давнем разборе индийского квир-кино. #квирВенеция #Венеция2026

​​🎥 🌈 А вот образчик квир-мигрантского кино: Tijuana, Todavia (Все еще Тихуана). Премьера этой бразильской ленты прошла на Венецианском кинофестивале, и при всех «но» это весьма здравое кино довольно интересного автора. Режиссер-дебютант Габриэль Гутьеррес Моралес рассказывает историю сближения мексиканца Чавы, сотрудника автомастерской, который помогает еще и в местном квир-шелтере. Этот 46-летний мужчина, — одинокий, стеснительный, перебивающийся случайным сексом, — знакомится через дейтинг-портал с Максимом, 22-летним беженцем из России. Они поначалу переписываются, затем встречаются, а далее мигрант переезжает к нему, пусть и непонятно, ищет чувств или более удобных условий. Этот фильм, снятый за микроскопические 200 тыс.евро творческой лаборатории La Biennale, не играет в снисходительность по отношению к беглецам, как не пытается поставить их на пьедестал. Режиссер объясняет, что сюжет ему подсказал его друг, тоже беженец из России, а обстоятельства жизни в шелтере реальны, снимали в доме Caza de Luz, в том самом городе близ американской границы, где оказываются люди со всего мира, желающие попытать счастья в США. Впускают не всех, и кто-то задерживается надолго в этой транзитной зоне. Дебютант Петр Филимонов, сыгравший Максима, не просто произносил слова, которые ему написали, но и добавлял свое: о нем известно немного: квир-беглец из России, учился в какой-то московской театральной школе. В подлинности описываемого в картине сомневаться нет нужды, пусть Филимонов от сравнения со своим экранным партнером, Умберто Бусто, скорей, проигрывает. Настоящая жемчужина этого небольшого фильма именно он, выступивший еще продюсером и соавтором сценария: большой мир кино, возможно, помнит его по дебютной роли в Amores Perros (2000), а в Мексике он, открытый гей, известен и своим последовательным квир-активизмом. В трогательном сочетании робости, желания и надежды, Бусто показывает немолодого грустного гея, который сам застрял в транзите: родственники делают вид, что не знают о его гомосексуальности, после смерти матери он переселился из США назад в Мексику, в пустующий дом дяди. Его жизнь тоже стоит на «паузе», но он, в отличие от вечно хмурого, нескладного Максима готов примириться с нынешней жизнью, где даже пляж похож на тюрьму. Максим, парень из Санкт-Петербурга, покинувший семью и оставшийся по какой-то причине без бойфренда Вадима, не согласен на новую клетку, и своими порывами не только привлекает грустного Чаву, но и вынуждает того спросить себя, а все ли в его жизни правильно, не пора ли на волю и ему. Это очень важное и все еще редкое в кино напоминание: чужак не только сам пытается освоиться, но и меняет людей вокруг себя; знакомство не может быть односторонним, это процесс обоюдный, меняющий и тех, и этих. Фильм местами пустоват, местами слишком назидателен, а есть сцены, которые при всей документальности вообще ни уму ни сердцу, но там в наличии достаточное количество говорящих деталей и смешных, жизненных мизансцен, чтобы хотелось видеть хорошее и во всей истории. Отличный эпизод случайной встречи Максима с неким американцем, который тоже гей, но с флагами ходить не хочет, и вся эта ерунда ему неинтересна, не ходит он и в те места, где много мигрантов и цветных, он в Тихуане, потому что выгодно, удобно, а другой причины нет, — и их разговор играет роль лакмуса, который показывает разницу человеческого вещества между ним, обыкновенным конформистом-мерзавчиком, не имеющим и имени, и трогательным Чавой. Уместно-смешным, взятым из жизни получился и телефонный секс Максима и Чавы: «Скажи что-нибудь по-русски», — просит мексиканец и, приспустив штрафные откидывается на кровати. «Хочу пельменей. С маслом и сметаной», — сообщает тот, а больше от него ничего и не требуется, русская речь действует как сильный афродизиак. Никакого хэппи-энда в картине нет, но есть предложение подумать о его возможности. Они, в общем, неплохие парни, у них есть шанс. Может, и не станут друг другу бойфрендами, но подружиться точно могут. Один все еще смотрит на море, а другой снимает на телефон долгожданные зеленые холмы.

​​Фильмов на нынешнем Венецианском кинофестивале я посмотрел пока только два, потому что сегодня приехал, — и второй, итальянский, под названием La Città dei Vivi («Город живых») заслуживает лишь пары абзацев, а потому, уж сходя в сон, могу по быстрому сообщить, что взятая из криминальной хроники история 2016 года об убийстве 23-летнего римлянина двумя пресыщенными любителями веществ была непонятно зачем снята. Две трети фильма Эдоардо Габбриэллини сообщает, что этот симпатичный Лука ходит в вечернюю школу, любит приемных родителей, нежен с девушкой, ищет работу, а ради быстрых денег, следуя за приятелем, может предложить себя «педикам». Хорошо, что, нежа чувства зрителей, само то зверское убийство ограничивается несколькими стоп-кадрами. Подонки расправились с секс-работником с особой жестокостью, но насилие в картине лишь обозначено. Ровно, как и секс. Однако то, что зрителю следует уяснить из этой истории, остается тайной. Вернее, едва ли стоит снова уяснять себе, что бедные трудно зарабатывают, а богатые бесятся с жиру, — так себе знание, ничего особенного. Плохо то, что ничего сверху не предлагается. Все главное проговорено в паре фраз. Лука едет в автобусе к своим убийцам, встречает бывшую одноклассницу, она спрашивает, хочет ли он назад в детство, в свои 16, Лука отвечает, что и сейчас не чувствует себя взрослым. Так и есть, фильм о том, что некоторые умудряются не взрослеть. Они и состариться могут, не повзрослев, — только этому парню повезло меньше. Есть у картины нехорошее послевкусие. Режиссер настойчив в указании, что Лука любил свою девушку, занимался с ней сексом, а с парнями было ради денег. Что до геев, то они у него либо мельком (то в блестках, то с коксом), а то попросту отморозки. В Италии, в стране, где правят правые, а поддержка квир-просвещения стопорится, такое кино вряд ли стоит считать большим достижением. Как кино, впрочем, тоже средне: ритма нет, как нет и внятности режиссерской мысли. Жаль хороших актеров, постарались, потратили себя. Но зачем, для кого — кабы знать, кабы ведать. #венеция2026

​​📖 🌈 В берлинском книжном поймал роман Адама Марс-Джонса Waters of Thirst (что-то вроде: «Воды жажды»). Он вышел на английском еще 1993 году, что удивительно, — звучит абсолютно адекватно нашему дню, или, вернее, так хорош, что на все времена. Поймал в переводе на немецкий, потому что он лучше моего английского, а на русском этот небольшой текст не выйдет никогда, поскольку речь о геях. На книгу обратил внимание, поскольку ранее был впечатлен другим романом этого британца, Box Hill — мое самое сильное литературное впечатление прошлого года (по нему снят фильм Pillion, который тоже хорош, но на свой лад). Waters of Thirst (на немецком Durststrecken: «Времена жажды»/«Трудные времена») — монолог Уильяма, мужчины средних лет, который начинает рассказ с описания, как представляет себе Терри, многолетнего партнера, который покупает еду в супермаркете для себя одного. Последняя сцена книги — желанный и влажный, что немаловажно, поцелуй, а между ними двумя — все более ассоциативный поток мыслей рассказчика; познакомился с бортпроводником, который собой хорош, но с очень маленьким членом, как будто величина имеет значение; они зажили одним домом, завели собаку; зовут гостей и изысканно для них готовят; с соседями то сближаются, то нет; благосостояние их растет, как и долги по ипотеке, потому что переезжают в дома побольше; Уильям, неудачливый актер, который зарабатывает озвучкой рекламы и за гибкость голоса именуется звукорежиссерами one-take, то есть «один дубль»; у них налаженный быт и есть свои семейные ритуалы, — утром Уильям приносит Терри в постель чашку чая; они умеют не мешать друг другу; у Терри собака, у Уильяма коллекция порножурналов с вожделенным Питером Хантером. Поток густой, разбитый только на абзацы, и поначалу кажется, что переход от сцены к сцене случаен, необязателен, словно автор «гонит строку», создает объем без необходимости. Три четверти происходящего описано уже в анонсе, однако в последней четверти происходит нечто, что оправдывает разом все: и сбивчивость, ассоциативность речи, и ее все более условную логику. Уильям унаследовал от матери почечную болезнь и три дня в неделю проводит на диализе, недугом обусловлено и главное его мучение: он может пить только самый минимум воды, его постоянно мучает жажда. Это чувство постоянно его сопровождает, и через накопление мелких деталей автор делает это ощущение чувственным и у читателя, — хочется немедленно выпить воды. Вообще, поразительно, как работает роман внутри читателя. Поначалу ясно, что рассказчик умен и остроумен, затем возникает все больше сомнений, искренен ли он, а далее пробирается и страх. Больных принято описывать с сочувствием, между тем Адам Марс-Джонс выводит своего героя человеком, скорей, неприятным, пугающим: он знает, что дни сочтены и все меньше готов скрывать как чувство неудовлетворенности, — и физическое, и эмоциональное, — так и хищное отношение к другим, здоровым. Он разглядывает мотоциклистов, и его любование имеет сложную природу: сексапильные парни, потенциальные доноры почек, их смерть может дать ему шанс выжить. Время действия: 1980-е, время СПИДа, но он, гей, повторяет снова и снова, что страх заболеть его не беспокоит, потому что они с Терри приговорены к моногамии, а познакомились еще до того, как возник страх. Что до тона всего романа, дебютного для этого автора (в 1980е он прославился своими короткими рассказами и даже получил премию Сомерсета Моэма), — то есть в нем то ощарашивающее, что звучит в последнем альбоме Дэвида Боуи; голос человека, который знает, что умрет. В ослепительной мерности — равнодушие к тому, как «надо»; есть только я, скоро меня не будет. Великолепный роман. Не уверен, что на русском — со всеми этими трагикомическими бытовыми мелочами гей-жизни — когда-нибудь такое будет. В компактной форме, в монологе ненадежного рассказчика автору удается сказать и нечто оригинальное о любви: ты испытываешь жажду по недостижимым удовольствиям и телам, любовь же в ее реальном проявлении — скучная, по сути, штука; череда обыденных ритуалов.

🎥 🌈 Мы были, есть и будем. Написал небольшой и неполный путеводитель по самым примечательным квир-премьерам Венецианского кинофестиваля , который начинается завтра (02 — 12.09.2026). 👉 читать Я там буду, экспресс-рецензии планирую публиковать регулярно 🤩 #кропоткинкино

​​🥸 Что нужно, чтобы геев на Западе снова начали вешать на фонарных столбах? Да ничего, в сущности. Хватит и мелочи. Все условия для того уже есть. Посмотрел самый страшный сериал 2026 года. Не думаю, что в ближайшие четыре месяца увижу что-либо еще более жуткое. Tip Toe, «На цыпочках», сделано в Британии в 2026 году, актуально для всего условного Запада. Все начинается с того, что на улице современного Манчестера висит на фонаре человек. Картина неаппетитная, а прием оптимизма не сулит — сначала трагический итог, а затем предыстория. Это рассказ о десяти днях до одной гибели. Однажды Лео, немолодой владелец квир-бара, оказывается на улице в одних трусах. Случайный любовник украл компьютер, кинулся следом, не догнал, а дверь захлопнулась. Он стучит в соседнюю дверь, за которой явно не первый год живут угрюмый электрик, его вечно раздраженная жена и их двое сыновей, 25 и 16-ти лет. Лео просит Клайва, главу семьи, чтобы тот позволил позвонить подруге, у которой тоже есть ключ. Звонок тот разрешает, а вот подождать внутри, рядом с несовершеннолетним — нет. И это первый тревожный звонок. Далее этих звонков все больше, все вполне обыденные и даже добрососедские. Шоураннер Расселл Ти Дэвис, большой британский квир-автор. Сериалы «Близкие друзья» и «Это грех» — его рук дело. А еще он создал «Годы», сериал-дистопию о малых делах, которые на глазах делают кафкой быль его страны. Помню, смотрел, и глазам не верил: тоже мне, напридумывал, у него в Британию ближайшего будущего бегут беженцы из Украины, охваченной пожаром войны. «На цыпочках» у него оказывается немолодой Лео, который только и делает, что тушит пожарища: геи недовольны, что на входе в бар слишком много дрэг-куин, пропалестинские лесбиянки могут побить тех, что за Израиль, трансгендерная сотрудница вынуждена спать на улице, потому что могут напасть соседи, гомофобные поляки. Алан Камминг играет своего Лео, как фигуру до боли узнаваемую: игрив, треплив, подспудно вечно грустен, всем хочет угодить, никому не делает зла, и как от отчаяния из-за несовершенства этого глупого мира, говорит, что не хочет извиняться за свое существование. В Tip Toe, вообще, все характеры, включая самые проходные, психологически углублены, нет таких, кто играл бы роль узора на обоях. И поступки их сколь обыкновенны, столь и опасно детерминированы самой жизнью: электрик Клайв однажды изменил жене и теперь с ней в вечной ссоре; у него нет контакта с сыновьями, которые спасаются от ссор родителей в своих комнатах; и работы у него толком нет, потому что кто ж вытерпит такого бирюка, который, насмотревшись ерунды в соцсетях, норовит выдать откровение за откровением. Например, что вич — это выдумки. Дэвид Моррисси пишет своего электрика одной бурой краской, и то не от недостатка мастерства: кто не знает мужчину такого типа, у которого, вроде, только одна извилина, да и та нужна, чтобы понять, не усомнился ли кто в его мужском достоинстве. Могли бы договориться, но каждый поступает так, как сам считает правильным, и один не в силах объяснить, а другой не в состоянии усвоить. Одни делают глупости, другие блюдут свои интересы, третьи имеют еще какие-то резоны, ничего, в общем, особенного, а в сумме может запросто так получиться, что вешать геев на фонарных столбах будут запросто; для убийства человека нужен другой человек и, что немаловажно и весьма узнаваемо, озверение толпы. Создатели сериала подчеркивают, что криминальный кейс — плод воображения. Они же убедительно показывают, как мало надо, чтобы тебя захотели убить просто потому, что хотят сообща отменить факт твоего существования. Финал страшен, а послесловие безутешно: нелепого Лео, человека, желавшего миру добра, еще и после смерти оболгали. Иногда чувство меры авторам (режиссер Питер Хоар) изменяет, но в целом это выглядит как серия звонких пощечин от имени здравого смысла. Темнота в умах, междоусобица, право сильного, охота на ведьм. Неужели еще непонятно, что все мы скатываемся в цифровое средневековье? #кропоткинсериалы

А еще вчера, 130 лет назад родилась Фаина Раневская, гениальная актриса, человек изумительно свободный, остроумица, народная любимица, сама не стеснявшаяся любить женщин восторженно, истово, романтически. Далее автоцитата, лучше все равно не скажу.

«Фаина Раневская любила женщин восторженной, нежной любовью. Ее привязанность к актрисе Павле Вульф, была даже болезненной. Раневская была частью ее семьи и неважно, кем она там в ней называлась. Она поклонялась Ахматовой, любовалась Нееловой и Камбуровой. Женский дар волновал ее, кажется, особенно. Раневская была свободным человеком и легко замечала недостаток свободы – ведь это она во время постыдного «товарищеского» советского суда над гомосексуальным актером сообщила о праве каждого самостоятельно распоряжаться своей жопой. Возможно, именно недостаток внутренней свободы так смешил ее в Завадском, жеманном гении, которого Раневская однажды отправила «вон из искусства». Часто любят говорить о вражде актрисы и режиссера, но умалчивают, что Завадский редко пользовался своей властью. Главрежа театра Моссовета винят в том, что из «Шторма» он вырезал гениальную репризу с Манькой-спекулянткой, на которую сбегалась вся Москва. Но чего еще ждать от режиссера, когда пафосная агитка превращается в балаган? Свобода Раневской, граничила с анархией, актриса прекрасно чувствовала себя в стихии хаоса, хоть и жаловалась, как плохо устроена ее жизнь. Она любила вспоминать свои встречи с великими — о том, как прекрасно было «тогда», и как дурно «сейчас». Но я уверен, что живи она во времена возлюбленных «великих», — милых, дорогих — то были бы у нее другие кумиры, которых нет уже, которые ушли. Это жизнь в вечном «вчера» — экзистенциальная тоска от несовершенства мира. О Раневской говорят много, но всегда одно и тоже – как мало она была востребована, какой великий трагический дар остался не у дел. Но роль Розы Скороход в «Мечте», которая считается вершиной ее драматического дарования, выглядит сейчас проходной. И даже плохо сыгранной – Раневская тяжеловесна, медлительна, монотонна. В ней нет того блеска, с которым она выписывала таперш, властных жен и домработниц. Раневская гениальна тем, что, вроде, сама ценила в себе в наименьшей степени. Ей был выдан редкий комический дар: умение выпекать из смешного многослойные плюшки, которые гомерически смешны, но есть в них и человеческая история, и трепет, и скрытая драма – жизнь, в общем, возведенная в ранг высокого искусства. Она любила Чехова, охотно его играла, и сама, по сути, была Чеховым в юбке, гением малого жанра – только не таким трудолюбивым. В Раневской было много от созерцателя, человека в нелюбимом футляре, который крайне неохотно и от того особенно приметно вписывается в это, такое несправедливое бытие. А еще Раневская — Фуфа — сделала легитимной салонную похабщину. Только то, что у нее выглядело перченым блюдом, сложно приготовленным, а только сверху,озорства ради, усыпанном острыми специями — в пересказе, за вычетом обаяния ее личности, оказывается грубым и даже уродливым — к большому сожалению...».

Умер Тим Карри (80), инсульт, прежде долго болел. Пора смотреть на его эксцентрику другими глазами: Во-первых, Улика. Во-вторых, и в главных Шоу ужасов Роки Хоррора. «Кэрри был опасным, смешным, гламурным, от него невозможно было отвести взгляд». 🪦 Боже, мой оптимистичный квир-канал превращается в страницу некрологов.

​Долли Партон. О смерти великой американской певицы (80) стало известно вчера, а теперь пошли некрологи, воспоминания, цитаты, и никак не могу перестать смеяться: как же она была хороша в этом своем искусстве чрезмерного, идеальное воплощение кэмпа.

«Знали бы вы, как это дорого, чтобы выглядеть так дешево». «Стразы блестят ничуть не хуже бриллиантов». «Я рабочая лошадь, которая выглядит как выставочная». «Я стараюсь не лезть в политику, но если уж лезть — почему бы мне самой не баллотироваться? Парик у меня есть, и он огромный. Да и вообще, в этой гонке не помешало бы побольше сисек». «Люблю, когда всего чересчур». «Пойми, кто ты, и будь собой намеренно». «Мне хорошо в моей коже, а если что, подтяну». «Я пережила уже столько пластических хирургов». «Если бы я была мужчиной, то была бы дрэг-куин».

И вот еще:

«Если хочешь радугу, то смирись с дождем»

.

Богиня, иначе не скажешь. #квириконы