анна и арутьлук

Он в шапке красной Поет в лощине: Ликуйте ныне Все, кто влюблен! Тот шут несчастный — Кто этим смехом И громким эхом Не пробужден. Джойс

…наше нормальное или, как мы его называем, разумное сознание представляет лишь одну из форм сознания, причем другие, совершенно от него отличные формы, существуют рядом с ним, отделенные от него лишь тонкой перегородкой. мы можем совершить наш жизненный путь, даже не подозревая об их существовании; но как только будет применен необходимый для их пробуждения стимул, они сразу же оживут для нас, представляя готовые и определенные формы духовной жизни, которые, быть может, имеют где-нибудь свою область применения. наше представление о мире не может быть законченным, если мы не примем во внимание и эти формы сознания. из них, правда, нельзя вывести точной формулы, и они не могут дать нам плана той новой области, которую они перед нами раскрывают, но несомненно, что они должны помешать слишком поспешным заключениям о пределах реального. многообразия религиозного опыта, Уильям Джеймс

облако на вкус как рисовый пудинг или как если высунуть язык из окна машины?

Герман Мелвилл. писец Бартлби (http://lib.ru/INPROZ/MELWILL/melvil03.txt) "предпочтение отказаться" — тихое заявление героя рассказа, расшатывающее основы мира, который его окружает, с той же беспощадностью, с какой Самсон сотрясает стены храма

заметка об иллюзорном в присутствии абстрактного Я: Она не испытывает ни сожалений о прошлом, ни тревог по поводу будущего. Она не томится бременем воспоминаний и ожиданий, а потому не скучает по мне и не радуется при моем появлении. и хотя утоление всех ее базовых потребностей зависит от меня, из-за ее бесчувственности ни я сама, ни мои переживания не значат для нее ровным счетом ничего. даже странно, что такое примитивное существо может быть настолько жестоким. это безответная близость, разговор с неспособностью ведения диалога

стадо, пишет он, пасется, "тесно привязанное в своей радости и в своем страдании к столбу мгновения, и потому не знает ни меланхолии, ни пресыщения". несвоевременные размышления II. о пользе и вреде истории для жизни, Ницше Ф.

в последние два года я как будто онемел <…>. хотя нет, не онемел, даже не впал в афазию. скорее, это касается вещей, в которые я раньше не верил и которые влияли на меня: когда я думаю о них, мысли одновременно роятся и застревают в горле, как бывает во сне, когда хочешь сказать что-то, но не можешь — пишет Дэвид Фостер Уоллес Франзену

в Тель-Авиве нужно пройти по Алленби, увидеть написанную от руки черным маркером бумажную вывеску "books". вырвано из блокнота, кажется. бумажка эта подвернута в углах, а еще помята. дальше двор, там завернуть налево, а затем еще и направо. здесь сидит мужчина, владелец и книготорговец, на вид около 50, британец. речь очень разборчива, аккуратна. он знает, где найти Ясперса. проходит в третий зал, берет небольшую лесенку, четвертая полка сверху — вот, держи более часа — ухожу с Арендт, "between past and future". издание 1977 года, Penguin Books.

чувство бесстыдства, возникающее всякий раз при употреблении "я" более двух раз за несколько секунд в речи, за несколько предложений, написанных подряд

ну наконец! наконец я за неё возьмусь

вплоть до начала 18 века искусство в России было византийским по стилю и средневековым по духу. светского искусства не существовало, а роль религиозного полностью сводилась к богослужению. живописи маслом тоже не было (икона писалась темперой на дереве). практически не было и скульптуры, не считая деревянной резьбы, но это прикладная функция, станковая. скульптуры не было как целостного обособленного объекта; в целом, подумать так, на протяжении 6 веков традиция в искусстве не менялась. на фоне мимолетно вспоминаем, что происходило в Европе в этот момент, тотальный контраст. в русском искусстве же — никакого сознательного эксперимента в контексте искусства не наблюдалось. в иконе нет ни времени, ни пространства. она не интроспективна, не предполагает и исключительного опыта. это образ, представший перед людьми, которые верят для того, чтобы найти оправдание видимому. и самое интересное здесь сводится к рудиментам, отрешенности от всего земного, запечатленной на иконах и в чертах характера русского человека. эту отрешенность не следует идеализировать, она лишь определяется в противовес приземленности индивидуализма в буржуазном обществе. сегодня отрешенность имеет мало общего с добродетелью, еще же меньше с организованной религией. это скорее о смысле, который человек придает своему существованию. русский человек (немного шагнем по головам и обобщим) не склонен верить в самодостаточность своей жизни, и, следовательно, в бесцельность существования. он склонен полагать, что его предназначение не сводится к его непосредственным интересам. поэтому упор в искусстве делается не на эстетическом, а на прагматическом, на цели и истине. по той же причине Людовик XIV говорит, открывая Королевскую академию искусств: "я вручаю вам самую драгоценную вещь на земле — мою славу". и за этой фразой стоит направленная в последующем деятельность всех учащихся художников к интересам двора. это дает нам ключ к понимают природы академизма, но не всё сразу, оставим

икона Кирило-Белозерского монастыря

зарисовка в парке стоят четыре теннисных стола. можно различить слабый, отчетливый и начисто лишенный эха звук быстро перекидываемого мячика для пинг-понга. в глубине, за звуком мячика, слышится неясный гул, который сливается с остальными

нужно уметь порадоваться тому, что мир против насилия над ним. нас не должно оставить и ощущение восторга от простых явлений, даже перед хорошей погодой. восторг, происходящий не только от чрезвычайного

она мне нравится, наверное, я люблю ее, но у меня жена и двое детей, а это обязательства. и, кроме всего прочего, я люблю свою жену. у меня дар любить. я люблю своих детей. всех своих родственников люблю. у меня есть лодка, маленькая, шестнадцать футов. две машины. а на заднем дворе есть место для бассейна. Иисусов сын, Д. Джонсон

война в Израиле началась 7 октября, с утра, в 6.30. намеренно в субботу, в Шаббат, а еще это был последний день Суккота. это я написала 8 октября: вчера, в течение всего дня, я изо всех сил старалась не плакать, не паниковать и не расстраиваться. даже начала думать о том, что люди и так умирают каждый день, а войны экономически выгодны. не знаю, разные вещи просто всплывали в голове, а я тем самым натягивала одеяло спокойствия. с самого утра проспала сирены, они были к 6.30. проснулась к 10. Вова будил меня ночью, говорил о каких-то хлопках, но что это за хлопки? теперь каждый звук пугал: звук кондиционера, звук голоса на улице и любой другой. весь день был в том, что следили за новостями. сложно не следить, с кровати не встаешь, а в руках постоянно телефон. потом отвлеклись, несколько часов были вполне обычные — играли, обедали, что-то смотрели. параллельно люди пишут, звонят, паникуют. почему я здесь в таком состоянии, стараюсь из-за всех сил, а вы там и позволяете себе всю эту тревогу и растерянность? я злилась. злилась даже на маму, которая постоянно звонила и писала мне. вот так я старалась сохранять спокойствие, которое постоянно нарушалось беспокойством со стороны. первый раз, после первого стояния на лестнице, заменяющей нам бомбоубежище, я зашла домой, легла на кровать и лежала. мне было так тяжело всё это время, что когда я наконец легла, — мне стало совсем никак. я ни о чём не думала, просто смотрела на стену. у меня не было сил потом снова сирены. Вова до этого сложил документы в сумку. я ничего не спрашивала, мне было страшно узнать, зачем он туда их положил. конечно, я и так знала, просто не хотелось ничего говорить. все события сопровождала сильная усталость, хотелось спать и голова болела. сирены в течение часа только усиливались. может быть, на самом деле, всё это длилось несколько минут, но мне было дико страшно. когда страшно — всё очень долго. и вот, я не только услышала, но и почувствовала вибрацию, всё пошатнулось. снова на лестнице. люди сидят: семья с детьми, женщина с собакой, мужчина босиком. все говорят на разных языках. моя знакомая держит меня за руку, она в воодушевленном состоянии, говорит: "мы привыкли". как это так, привыкли? в этот раз я уже плачу, мне плохо, мне страшно, я хочу кому-то написать или позвонить. пишу Стёпе, он мой лучший друг. только вот даже и не знаю, что хочу сказать. пишу какую-то ерунду периодически я отдаляла себя от ситуации, думала о людях, которые сейчас на юге, которых берут в заложники, которых убивают, куда ракеты попадают куда в большем количестве и чаще. думала о том, как страшно им. в тысячи раз страшнее, чем мне

у меня больше нет никаких других визуальных социальных сетей, так что, как напоминание о том, что меня зовут Аня, и я всё еще здесь, оставляю здесь несколько фотографий. и пишу о том, что вот такой сентябрь в Израиле, в Тель-Авиве

Томас Манн дает характеристику человеку, стремящемуся к достижениям, превосходящим обычные веления жизни. он устанавливает критерии морального одиночества и непосредственности, что по существу героично. Манн пишет так: у Ганса Касторпа не было ни того, ни другого, вот почему его, вероятно, все же следовало назвать посредственностью, хотя ничуть не в обидном смысле этого слова с тех пор мне нравится думать о посредственности не в уничижительном значении