Банное барокко

Итак, мне назначили некоторое количество обследований и препаратов, но главная рекомендация звучит так: отдохните, расслабьтесь, уедьте за город на пару недель, сходите в СПА (не шучу), делайте то, что нравится и что приносит спокойствие. Надо, кароч, быть трофейной женой, а не вот это всё. Нюанс в том, что нравятся и приносят спокойствие мне совсем не бюджетные вещи: выбор и покупка духов (я очень, очень, очень чувствительна к запахам и парфюмерия для меня – как книги о Гарри Поттере в детстве, целый мир, где я обязательно проводила бы больше времени, если бы не надо было мучительно нервно зарабатывать на каждый миллилитр), действительно, СПА (классическая баня, которую я люблю всей душой, мне пока что не рекомендована), массаж, педикюр (салон у дома подарил 500 бонусов-рублей и мне пошкрябали пяточки со скидкой, это был прекрасный, прекрасный час), фотографирование (цены на плёнку говорят сами за себя), примерка и покупка украшений (сейчас меня это увлекает чуть меньше, чем духи, но вероятно потому, что разнообразие интересных и доступных мне духов в Петербурге больше, чем колечек и подвесок), поездки на рынок за мясом, зеленью, фруктами и случайным санкционным сыром, наконец, ничегонеделание – такое, как чтение книг, готовка еды (на нервах уже испекла первую в этом сезоне фирменную шарлотку, которую лучшая подруга когда-то метко назвала «шарлоткой с кокаином»), глажка (с детства люблю гладить, очень успокаивает). А главное – заниматься чем-нибудь (например, написанием текста) и не отвлекаться (даже на другие тексты). Это огромная роскошь и я прямо чувствую, как такие моменты лечат, но так получается, что это прекрасное время обходится слишком дорого. В общем, у чувствительной нервной системы, благодаря которой я могу создавать захватывающие описания произведений искусства, много минусов. Тут должна быть манипулятивная приписка в духе «если соберём тридцать огонёчков под постом, поделюсь рецептом шарлотки», но я и так им поделюсь.

Солнечная лень Август – совсем не то, что июнь. Июнь – свежий, ещё по-майски прохладный по ночам. Август спокойный, тёплый и немного грустный, солнце бархатное, вода ленивая. Июньский ветер колючий, августовский – никогда. Тело привыкло к солнцу и воздуху, и ветер не сбивает с ног, не гонит домой – смотреть на холодное солнце из окна бетонной коробки – но мягко подхватывает под руки. Ветер ласков накопленным теплом, предчувствием сентября, созревшими плодами. Всё, что хотело и могло, отцвело, больше не нужно разносить пыльцу, а должно греть, чтобы созрело то, что завязалось. Рядом с моим домом есть Камский садик – скруглённый зелёный треугольник у берега Смоленки, чудом оставшегося необлагороженным в окружении единообразно благоустроенных набережных. В садике стоит памятник Комитасу и хачкар, растут яблони и груши, и летом жители - в основном жительницы – ближайших домов приходят сюда загорать. Совсем юные девушки стесняются своих тел и приходят бледными, в широких топах, сплащивающих грудь, в шортах, панамах и сидят в тени с книгами. Молодые женщины деловито поворачиваются с боку на бок, подставляя солнцу загорелые бёдра, закрепляя поглубже стринги, завязывая поудобнее волосы на макушке, и всё – не переставая бегло, не глядя, летать длинными пальцами в стильных кольцах по клавиатуре ноутбука. В одном ухе у них наушник, в одной руке – пульверизатор, всегда рядом солнцезащитный крем. Женщины старше не так изящны – у них просторное бельё и тюрбаны на голове, они приходят под солнце без ноутбуков и наушников, но также с пульверизаторами. Есть редкие мужчины – или очень загорелые и поджарые, или, наоборот, совсем бледные и рыхлые. Первые демонстративно не смотрят на женщин (только на Солнце через солнечные очки), вторые хотят смотреть, но им неловко, и они отворачиваются. Женщины с колясками ходят по периметру солнечного треугольника в тени деревьев и иногда ненадолго заходят внутрь. Солнце не терпит суеты и неловкости. По-настоящему некрасивы в солнечном свете не морщины и тюрбаны женщин старшего возраста, а нескоординированные движения; естественный свет не прощает неуверенность в себе. И под яблоневыми деревьями и узкой тенью субтильного памятника Комитасу в Камском садике каждое лето видно, кто из нас, загорающих, по-настоящему проживает лето. Кто спокойно лежит, блаженно глядя на солнце закрытыми глазами, кто переворачивается каждые пять-семь минут, не в силах расслабиться, кто опасается света и остаётся в тени. Быть на солнце надо уметь, а в Петербурге развить этот навык сложно. Земля долго остаётся холодной, а по утрам до середины дня она часто влажная после ночного дождя, от ветра почти всегда мурашки, и голова непроизвольно вжимается в плечи (хроническое напряжение провоцирует сильную тревожность и боли), грудь закрывается, и когда наконец на день-два приходит настоящее июльское-августовское тепло, ему уже не веришь. На него сложно настроиться – пока ты упражняешься, убеждая себя расслабиться, настаёт сентябрь, время пальто поверх шерстяных свитеров. Я смотрю фотографии неаполитанского фотографа в ленте – он в сентябре снимает расслабленных людей с бронзовой кожей, и закатное солнце трогает подробно и любовно каждую складку на их телах. Северянки боятся фотостарения, деградации кожи из-за солнца, но какой смысл в увлажнённой не стареющей коже, если мышцы под ней напряжены и держат на лице маску тревоги и усталости.

Реанимировала канал с прозой

Живопись Давида – тот самый свет и воздух, поэтому я радуюсь, что смогла увидеть её вживую. У него такие серебристые, вибрирующие фоны и пространства, такой баланс между скульптурностью и живописностью.

Небольшое включение по теме: нашла PDF книги «Художник Луи Давид (1748 - 1825). Воспоминания и документы», изданной в 1880 году внуком художника (в России – недавно). Читать неудобно, но очень интересно. Про многих своих любимых художников я узнаю, что они с детства были одержимы рисованием – конечно, так можно сказать про кого угодно, но в случае с Давидом это оправданное уточнение. Он один из моих любимых художников; единственная картина в Лувре, с которой мне захотелось сфотографироваться (а обычно я не фотографируюсь с картинами) – его автопортрет. Люди шли мимо в зал с «Моной Лизой», а я смотрела на Давида и понимала, насколько хороша его живопись вживую в рассеянном свете, какая это вообще редкость – сильный рисовальщик, который к тому же виртуозно укрощает живописную стихию. Книга есть во всех видах, кому интересно – её несложно найти.

Возможно я хотела бы рассказать, как модные московские блогеры, про чекап в какой-нибудь крутой клинике, где люди даже в аппарате МРТ тусят с бокалом просекко, но уж простите, что есть.

Подумываю в последнее время о передвижниках. Как-то мы (и я) привыкли считать, что смотришь на, скажем, «Земство обедает» и думаешь – ничего не изменилось, всё так же; передвижники потому и вечные, что показали «типические характеры» в типических же ситуациях. Но вот сидя в очередной очереди в поликлинике подумала, что типические характеры укоронены не только в «национальном характере», но и во времени. В моих очередях (возможно, повезло с поликлиникой) все человечные, врачи – тоже, в смысле я вижу, что иногда это совсем молодые специалисты, которым не хватает опыта увидеть за жалобой на одно проблему в другом, но они искренне стараются разобраться. На днях в очередь к дежурному терапевту вклинился мужчина, которого практически несла на себе хрупкая мать – ему было совсем плохо, но он настаивал, что скорая не нужна, и просил только больничный лист у дежурного. В кабинет дежурного и обратно начали быстро ходить другие врачи, мужчину на какое-то время вывели, я услышала, как он спросил – какая вам разница, почему вы не можете просто дать мне лист о нетрудоспособности и отпустить? Молодой врач, летя по коридору с кипой бумаг, обернулся и сказал: потому что мы несём за вас ответственность!! Если там острый панкреатит, у нас счёт идёт на часы. Когда ко мне приехала «скорая», мне дали время спокойно собраться, посоветовали надеть что-нибудь тёплое и удобное (бригада – две девушки) и напомнили не забыть зарядник на случай госпитализации (а у меня дешёвая звонилка, которая держит заряд два дня и к тому же не мёрзнет). Ещё моя поликлиника одна из трёх в СПб перешла на московскую систему записи к специалистам, и теперь её (систему) все ругают и никто ничего не понимает. Записываться надо в терминалах на первом этаже, рядом по очереди дежурят заслуженные работницы и юные ординаторы и помогают всем справиться с системой. Мы, говорят, сами ничего не понимаем, всем неудобно, но вот такая система. Говорят, в Москве уже десять лет работает и им нравится. Все претензии к Собянину. Пациенты отвечают: наша система была удобнее, может они на нашу переходили бы вместо того, чтобы мы на их? Хорошо бы, отвечает заслуженная работница. И, в общем, все дружно одолевают собянинскую систему. Мне, наверное, везёт, но я пока что не встретила «типического» хамства и безразличия. Даже когда меня профилактически отправили на флюорографию на четвёртый этаж, не затронутый собянинским ремонтом, то есть жутковатый после светлых воздушных первых трёх, и я чувствовала себя виноватой из-за, что не смогла добыть бахилы, женщина за пультом сказала – вы знаете, бахилы здесь – совершенно не главное. А с бахилами история такая: их нужно брать на первом этаже, скормив автомату десятирублёвую монету – тогда он выдаёт пластиковый мячик с бахилами. Но мячик ещё нужно открыть – ни у меня, ни у кого в очереди не получилось, бахилы не добывались. Все, кроме меня, пришли со своими – поэтому мне казалось, что флюорографию мне делать не станут, отправят за бахилами, как в школе отправляли домой за сменной обувью.

Написала про Акимова в Мраморном.

Написала про нидерландскую живопись из «Архангельского» в Юсуповском.

Пока ждала результатов анализов, лежала в смотровой на кушетке и смотрела (впервые) с телефона «Секс в большом городе» (бригада «скорой» дала мне время собраться, поэтому в больницу я приехала в удобных шерстяных штанах, таком же удобном свитере и с наушниками, и мне даже напомнили про зарядник для телефона). Сериал как будто надо было смотреть раньше или (в моём случае) не смотреть вообще, потому что это совсем не мой мир. Но вот ведь какая антропология – даже с вызывающим словом «секс» в названии сериал вполне пуританский в деталях, как то: очередной мужчина предлагает героине сходить вместе в душ, и она воспринимает это как извращение, о чём рассказывает подругам, они охают, соглашаются и больше она с ним не встречается из-за этой «странности». Предложил вместе сходить в душ – извращенец, да-да. Другой мужчина живёт с ней и как-то заглядывает за шторку в ванную, пока она моется, она: эй, ты что тут делаешь? Не говоря о том, что героиня всегда носит бюстгалтер, даже если сидит дома одна и пишет свою колонку – мне, блин, физически больно смотреть, как пояс впивается ей в спину. К пятому сезону сериал заметно повзрослел, хоть и стал формальнее, но всё-таки сериалы с тех пор ушли очень далеко.

Друзья, простите, что пропадаю – я опять покаталась на «скорой» и теперь знаю, как ночью выбраться из Покровской больницы. Ну и фан факт: пока искала выход, нашла ординаторскую, там кресла, пледы, тапки и монитор с моими любимыми «Тремя мушкетёрами». Решила, что это хороший знак.

Эрмитаж, Сильберра из жёлтой коробки. Canon EOS 30, Canon EF 24-105 f/4 L IS II USM.

Ботанический сад Петра Великого, Тропический маршрут с Водной оранжереей, август 2026. Silberra (которая в жёлтой коробке).

Также благодарю уважаемую подписчицу за участие в создании вот этой (на мой взгляд потрясающей) коллаборации с ГМИРом. Можно бесконечно спорить о достоверности реквизита в современных киноблокбастерах, но знаете ли вы, что не так давно для съёмок запрашивали настоящие музейные предметы. Например XV века (ну а что). Давали что попроще, то есть XVIII - XIX века. В общем, всем ценителям «достоверности» – рекомендую. В тексте много историй, например о том, как после войны киностудиям передавали церковные облачения из вспомогательных фондов по логике «всё, что не в крестиках». И что, возможно, костюмы героев сказок, снятых Киностудией им. Горького, сшиты из тех самых облачений.

Наконец посмотрела в любимом ГМИРе фольговые иконы Российской империи. Как и в советских фолежках, в этих вещах много человеческого тепла – в противовес «большому» искусству, от которого всегда веет холодком. Фольговые иконы показывают и рассказывают, каким был «язык любви» к Богу у людей всего несколько поколений назад, и не важно, что декор – фольга и бисер, всё равно каждый предмет воспринимаешь как сокровище. Мне греет душу декоративная избыточность, тщательно созданная вручную – в ней есть душевная щедрость, которой не может быть в минимализме белых стен и вездесущей (мнимой) функциональности. Многие экспонаты – из личных коллекций исследователей и кураторов выставки, директора Центра визуальных исследований Средневековья и Нового времени РГГУ Дмитрия Антонова и старшего научного сотрудника Дмитрия Доронина. Выставка до 30 августа, рекомендую.

Съездила в Ивангород, написала про открытие местного художественного музея после реконструкции. Для РБК И для лучшего СМИ планеты

Про Академию XIX века, государственно-частное партнёрство и судьбу исторического жанра в России В 1836 году через АХ объявили конкурс на создание картины, посвящённой деяниям Петра I. Нужно было показать Петра, который «соображал одну из исполинских своих идей, которыми он возвёл наше прекрасное Отечество на высшую ступень славного его могущества». Инициатор конкурса Анатолий Демидов решил, что два победителя получат по восемь тысяч рублей каждый, а остальные участники – поощрения. Демидов, ранее заказавший Брюллову «Последний день Помпеи», очевидно, вдохновился грандиозным успехом полотна. На плечах Брюллова в ту академическую традицию, наверное и правда пришла последняя волна подлинного обновления и оживления, и можно понять желание ковать, пока горячо. Выбор темы тоже понятен: после Отечественной войны и декабристов рефлексирующая часть общества обращалась к петровской эпохе, чтили первого императора и при николаевском дворе (Николай I любил соотносить себя с Петром). Условия конкурса опубликовали в «Санкт-Петербургских ведомостях», Академия довела их до сведения русских художников в Риме через поверенного при папском дворе. Участвовать вызвались семь человек, среди них – Андрей Иванов и Алексей Венецианов (который в то время ещё хотел стать преподавателем в АХ и по случаю конкурса написал единственную свою историческую картину «Пётр Великий. Основание Санкт-Петербурга», сегодня в ГТГ). В жюри были Брюллов, Бруни, Егоров, по особому желанию Демидова – Уваров и Бенкендорф. Премии не присудили никому, так как ни одну работу не сочли достаточно серьёзной и интересной. Демидов решил, что конкурс не состоялся из-за того, что ведущие мастера – Брюллов, Бруни, Басин – в нём не участвовали. Он написал из Парижа в Петербург, что и правда «строгая разборчивость в деле искусства всегда полезнее опрометчивой снисходительности», и перенаправил деньги, положенные на премии, на конкурс в архитектурный класс. Конкурс на проект тюремного здания, где каждый заключённый содержался бы отдельно и под постоянным надзором.

Ещё подумала, что маркетинговые бюджеты такого кино дают работу и радость самовыражения тысячам людей; ведь единицы из кинокритиков имеют отношение к кино, театру или изобразительному искусству, большая их часть – любители, то есть просто зрители, которые живут в счастливой иллюзии, что высказываются на весь интернет (на самом деле здесь так же, как везде, никто никого не слышит). И тут – такой повод, фильм, который обсуждают все. Большая редкость в эпоху, когда каждый смотрит свои сериалы, не пересекаясь даже с друзьями. И, кажется, ценность фильма определяется чудовищным количеством (не качеством) высказываний. Получаются две параллельных реальности – профессиональный киномир и шальной сабантуй в медиа и соцсетях. Знаете, в АХ искусствоведы считаются низшей формой жизни, ибо не творцы – мы ничего не создаём, вообще ничего не делаем, и преодолеть это представление о своём месте в художнической иерархии непросто. Тем не менее, мне кажется потому и важно, чтобы люди не владеющие ремеслом, но анализирующие результат труда, учились рядом с теми, кто занимается ремеслом – это касается и кино, и изобразительного, и чего угодно. Чтобы анализировать и писать, надо понимать, как оно сделано, видеть и чувствовать, наконец самому быть полноценным автором. Если это живопись – то как именно художник добился эффекта, который и через триста, четыреста, пятьсот лет имеет власть над нами, избалованными зрителями XXI века с фокусом внимания короче, чем у золотой рыбки. Если это кино – то из чего оно состоит, как команда сделала так, чтобы лохматый плед из «Икеи» убедительно играл элемент костюма Джона Сноу, как синтезировали образ Агамемнона (бррр), из чего он, кроме реквизита, оставшегося от съёмок «Тёмного рыцаря». Да, эпизод с собакой – банальная, даже стыдная манипуляция, но как именно она сделана, почему она работает? Можно задорно «критиковать» что угодно, основываясь на том, что художник/куратор/режиссёр должен был создать нечто, соответствующее размытой картинке в слабом воображении потребителя, доказывать, что герой такой, а мог и даже должен был быть вот таким. Я сама иногда использую этот приём, когда пишу о выставках, которые меня не убеждают: если сделали так, могли и вот так, а ещё вот так, смотрите, как я хорошо придумала. При этом полнокровная, настоящая условность всегда убедительна, любой хороший автор именно потому, что понимает, как это сделано, и уважает создателей произведения, и берёт на себя миссию анализа, интерпретации, встраивания в контексты; в этом, мне кажется, и есть профессионализм.

Кстати, про «Пенаты» написала для лучшего СМИ планеты

Казанский собор