Кукалякин пишет

Пацанам он сказал, что его выцепила пряга с другого района, человек 20, пятерым он «успел въебать». Пацаны, конечно, покивали и похлопали его по плечу, назвав «красавой». А вот вчера с Тохой произошел странный случай. Он как раз был опять очень занят во дворе дома — сидел на лавке с пацанами. Во двор дома вечером вышли папа с сыном. Сынок был типичным лохом — одетым как баба, какие-то шорты и белые кроссовки. Батяня был тоже почти как лох — без кожаной жилетки, зато в желтой футболке. Они стали играть в мяч — маленький лохобес стоял на воротах, а большой по ним пинал. Они громко разговаривали и смеялись, радовались, когда сыну удавалось поймать мяч. Один раз отец сильно пнул и попал сыну прямо в нос мячом. Пацаны дружно загоготали, и Тоха вместе с ними. Отец подошел к сыну, приподнял его и обнял. Пацаны загукали, а Тоха вдруг с силой сжал челюсти и моргнул. Что-то внутри него зашевелилось, что-то вспомнилось. Глаза стали чесаться — видимо, ветер загнал туда соринку. В горле запершило. Тоха отвернулся и затер руками глаза. Что-то мелькало в его мозгу, что-то, что было забыто безвозвратно. Что именно, Тоха вспомнить не мог. Ему вдруг не захотелось дальше сидеть на лавке с пацанами. Он встал, пожал им руки и сказал, что пошел домой. Дома Тоха проверил мать — она опять лежала пьяная. Он сел на кухне у окна и долго смотрел, как играют во дворе отец с сыном. Смотрел до тех пор, пока картинка не стала дрожать и смазываться. Потом Тоха заснул

ТОХА (моя версия «Слова пацана» по мотивам моего детства, написано в 2010 году) Тоха был очень занят — он сидел на корточках. Мимо проходили некоторые люди, они видели Тоху и сразу понимали — да, он очень занят. И уважали его. Потому что Тоха бы им показал, что он реальный пацан, еслиф чо. Сидеть на корточках было очень зыко. И полезно. Пацаны говорили, что так ноги накачиваются. Сами пацаны и их ноги были очень тощими и ссохшимися. Решили, что это либо от водки, либо от школы. Пацаны единогласно склонялись ко второму варианту. Тоха мечтал пройти «школу жизни» — стать зеком. Потому что зеки — это чёткие пацаны. Они могут курить, когда им вздумается, пить сколько влезет, безнаказанно писать на стене лифта «МАСТЬ» и даже плевать на пол в трамвае. Тоха сам видел, как один зек харкнул на пол в трамвае, и ему за это ничего не было. В обычную школу все пацаны ходили пьяными. А чо такого, все равно все учителя сами там бухие сидят! Так говорили старшаки, которые держали всю школу. Проверить это пока не удавалось. Тоха копил деньги на кепку-хулиганку. Пацаны говорили, что реальные поцики все в таких и ходят. Их шила по специальному заказу некоторая тетка Надя. Тетка Надя была добрая, как мамка, — она продавала самые дешевые на районе пузыри палёнки и шила кепки. Однажды пацаны Блоха и Джон пошли к ней за кепками, а она им задарила четуху и еще пол-литра водки. За так! Блоха назавтра умер от палёнки, а второй, Джон, был красавчик чёткий — в новенькой кепке. Тоха хотел такую же. Реальные пацаны иногда умирали. Обычно от передоза. Прошлой зимой умер Тохин друг – он ширнулся герычем напополам водкой и провалился в заброшенный погреб, где была вода. Кричать он не мог, поэтому на следующее утро пацаны нашли его труп, вмерзший в лед. Пацаны, говорили, что так умирают только реальные пацаны, а не какие-нибудь там масти и джоконды. Тоха внутренне сомневался, но все равно кивал, стискивая зубы. Он бы не хотел, чтобы, когда он умер, про него сказали, что он умер как масть. Или как джоконда. Часто, когда пацаны целой компанией гуляли вечером на районе, они встречали красивых соек. Старшаки утверждали, что каждую из этих соек они уже по многу раз. Тоха, смачно сплевывая в траву, говорил, что и он тоже. И неоднократно. Пацаны верили друг другу. По вечерам братва собиралась на лавке возле дома. Они играли на гитаре разные воровские песни. Тоха знал почти все. На прошлой неделе с зоны откинулся один блатной, он научил пацанов еще некоторым песням и показал несколько неприличных татуировок. Это был очень крутой братан. Возможно, даже козырный фраер. Фамилия у него была Петушков. Он весь вечер рассказывал пацанам, что сразу стал главным человеком на зоне. Его там все уважали и преклонялись. Правда, однажды, когда Тоха неловко поднял руку — почесаться, зек на это странно среагировал: втянул голову в плечи и закрылся руками. Но он все равно был блатным, и пацаны его уважали. Количество уважения зек измерял в литрах, и еслиф чо, мог впрячься за того, кто его уважал больше всего. Это называлось «пряга». Зек держал весь тохин квартал. У многих пацанов была пряга. У Тохи пряги не было, но он всем говорил, что пряга есть. Тоха ходил с пацанами по району и цеплял лохов, задавая им чёткие вопросы: «А ты кто по жизни?», «Кто твоя пряга?» и «Давай присядем». Некоторые пацаны и правда иногда «присаживались». Ближайшая колония для малолеток была в соседнем городе. Некоторые лохи были очень дерзкие и на каждую фразу отвечали одной дерзостью. Особенно пацанов бесили мажоры — у этих были еще и телефоны. Однажды Тоха выпил пивка и шел по улице. Навстречу ему попался лох – он шел с плеером, с рюкзаком и имел очень дерзкий вид. Тоха, осмелевший после пива, остановил его и проблеял «Стой, масть! А ты кто по жизни?». Очнулся Тоха, когда было уже темно. Он лежал на асфальте, затылок его был разбит о бордюр, а нос неприятно хлюпал, если на него нажать.

ЧТО Я ПОНЯЛ ОБ ИСКУССТВЕ Первые деньги за искусство я получил в семь лет за картину «У берегов Алупки». Выпросил у родителей настоящие масляные краски, нашел в старой советской фотокниге снимок с неведомого курорта и написал его на альбомном листе. Половину пропитанного маслом полотна занимало грязно-серое небо, вторую — грязно-синее море, а между ними уходила вдаль грязно-черная полоска берега. В гости пришел дядя, увидел картину и сказал, что это похоже на трубу завода в ветреную погоду. Я немедленно обиделся. Дядя предложил купить у меня картину за настоящие деньги. Я перестал обижаться. Тогда я понял, что художника, может обидеть каждый. Но если художнику заплатили за искусство, то становится не так уж и обидно. В первом классе я нарисовал одного из черепашек-ниндзя и подарил однокласснику на день рождения. В тот день я принес папку со своими рисунками в школу, чтобы показать их ребятам. Учительница сказала, что «у Саши сегодня день рождения, давайте всего его поздравим». Я выбрал самый лучший рисунок из папки и подарил Саше. Через неделю в столовой Саша ударил меня в живот со словами «Ты чё, а?». Наверное, ему не понравился рисунок, заключил я, валяясь на полу, согнутый вдвое. Саша сказал, что рисунок, кстати, он выбросил. Тогда я понял, что искусство может ранить. В старших классах я каждый год летом отдыхал в деревне у деда. Стена дедовского гаража была непростительно чистой и обширной, поэтому я решил нарисовать там девушку в купальнике в полный человеческий рост. Получив согласие деда, я приступил к работе. Бабушка, увидев рисунок, замахала руками и сказала, что нельзя рисовать такие рисунки посреди деревни. Потому что честные люди увидят, «провоцируются» и подбросят нам в колодец дохлую собаку. Я не поверил бабушке. Летом следующего года я обнаружил, что дохлую собаку в наш колодец до сих пор не подбросили, но вот дед закрасил мою девушку в купальнике скучной серой краской. Тогда я понял, что искусство провоцирует. Решив, что графический дизайн и реклама хоть немного, но относятся к искусству, я связал с ними жизнь. Несколько лет назад мы снимали большой документальный фильм о нашем регионе. Собрали самые красивые кадры, смонтировали под красивую музыку, озвучили красивым голосом. Фильм получился, но часть комментаторов в интернете негодовали. Их возмущало то, что мы выбрали для съемок самые красивые кадры, и почему-то не сняли ничего у них во дворе или в подъезде. Комментаторы даже угрожали приехать к нам в офис и показать, что такое настоящая жизнь региона. Тогда я понял, что искусство, когда оно касается сразу всех, способно вызвать народный гнев. Даже если оно красивое. А однажды мы сделали социальную рекламу по заказу ГАИ. На ней девочка-призрак обращалась к маме: «Мам, домой не жди, дядя водитель „торопился“…» Клиенту понравилось, рекламу повесили в городе. Нам тогда многие сказали, что это «чудовищно» и «нельзя же так». Но потом реклама победила в каком-то конкурсе реклам. А потом — еще в каком-то. А потом в ГАИ нам сказали, что реклама эффективна и насколько понравилась коллегам, что теперь будет запущена и в других регионах. Что она реально помогает снизить количество аварий. И тогда я понял, что если искусство не только ранит, провоцирует и вызывает народный гнев, но и хоть чуточку спасает жизни, значит, оно не зря.

Поручил нашему айти-департаменту сделать на главной странице нашего сайта снежок. Посмотрите, как думаете, они справились? https://dvaslova.com/

Не помним, показывали ли мы вам ролик, снятый нами пару лет назад для Алтайского края, но показываем, если еще нет! Кстати, на озвучке — Всеволод Кузнецов, а музыка написана специально для ролика!

Забыл собвсем показать ролик для Алтайского края, который мы сняли пару лет назад. Снимался параллельно с «А — это где», в одно время, но для других целей

Итак, сегодня книга ушла в печать О_О

Книга неистово готовится к печати!

Ладно, книга сверстана, откорректирована и почти готова к печати

Вношу последние правки в свою книгу рассказов. Скоро выходит!

— Если тебе плохо станет, выходи на дорогу, лови машину и говори отвезти тебя в роддом! — ответил дед. И, конечно, у нее отошли воды. Но она все же дождалась деда с футбола. Они взяли такси и помчались в роддом. Дед сделался вдруг очень тревожный, прошлое захлестнуло его беспощадной волной. Он стал курить папиросы одну за другой. Переживал ужасно, ни на минуту не сомкнул глаз. В роддом не пускали, так что он провел всю ночь на улице перед зданием. Утром он встал под окном и закричал: — Какая она?! — Блондинка с голубыми глазами! — крикнула из окна Раиса. — Света! — не раздумывая, сказал Степан. Так появилась на свет моя мама. Дед знал, что у него будет именно дочка, несмотря на то, что УЗИ тогда еще не было. Оказывается, ему какая-то цыганка сказала, что у него будет непременно девочка. И еще цыганка сказала, что дочь проживет с ним до конца жизни и они всегда будут в хороших отношениях. Так и вышло. Когда родилась мама, бабушка уехала с ней в родную деревню в Алтайском крае. Купила билет, завязала дочь в пеленки, повесила на шею и поехала. И в деревне, под присмотром моей прабабушки Дарьи, они жили почти два года. Раиса училась в университете. Когда дед приезжал понянчиться с дочерью, бабушка уезжала на сессии в город. Мама была спокойной девочкой, рано начала говорить. Бабушка расказывала, что «ногой качала люльку с дочерью и читала газету „За рубежом“». Удивительно, почему она вспомнила именно эту газету, но воспоминания — штука тонкая, никогда заранее не знаешь, какая именно деталь врежется в память. Началась новая — непростая, и вместе с тем радостная жизнь. В отгороженном в общежие углу появилась кроватка для маленькой девочки. Соседи по комнате тактично старались соблюдать тишину, когда малышка спала, и научились уходить, когда она плакала. Бабушка рассказывала, что дед к тому времени почти оправился от шока от потери первой жены и ребенка, но у него все еще случались «помутнения». Иногда , по ее словам, он становился сам не свой и начинал кричать, «как безумный». Брал нож, приставлял к ее животу и говорил «Сейчас я тебя зарежу!» Однажды Раиса пришла с работы изрядно выпившая, а Степан подошел к ней и молча ударил кулаком в лицо. Как рассказывала бабушка, тогда она перелетела через кресло и покатилась по полу. Потом взяла дочь, туфли и сумку, и уехала к своей маме в деревню. – Что ты приехала? – спросила мать. – Да Степан на рыбалке. Одной-то с дочерью страшно. – А что на лице? – Упала, — ответила бабушка. По словам бабушки, это был единственный раз в жизни. Больше такого не повторялось никогда. (продолжение следует)

ДЕД (продолжение) В 1960-м моя бабушка Раиса уже жила в Барнауле. Она была высокой жизнерадостной брюнеткой, любила читать, хорошо пела и задорно плясала. Курила. Окончив деревенскую школу, приехала в город и поступила на курсы бухгалтеров, а затем устроилась на завод механических прессов. Росла она, как и все дети войны, без отца. Он погиб в танковом сражении в первый год войны. Однажды летом девчонки с работы — все, кроме нее — поехали работать в колхозные поля, в деревню Волчиху. Они поселились в доме у Екатерины Яковлевны. Так звали мать моего деда. Там девушки познакомились с почти 30-летним Степаном. Бойкие молоденькие хохотушки уговорили его поехать с ними в город, чтобы вместе работать на заводе. Он задумался. Горе от потери семьи съедало его, в алтайской степи оно, за неимением других раздражителей, особенно тяжело. Жизнь продолжалась, и надо было идти дальше. И дед согласился. Осенью того же 1960-го года дед приехал вместе с девчонками в Барнаул и устроился на «Мехпресса» сварщиком. Двадцатидвухлетняя Рая много работала. Начитанная, жадная до знаний и очень ответственная, она пренебрегала отдыхом. Девчонки идут в кино — она работает. Девчонки — на каток, она же до ночи делает бухгалтерские отчеты. В какой-то момент ей это надоело. Раиса поняла, что надо двигаться дальше. А чтобы двигаться в профессии — надо учиться. И она поступила на юридический факультет Алтайского филиала Томского университета, в самый первый его набор. На заводе механических прессов дед работал как всегда хорошо и старательно, северная сноровка очень пригодилась. За хорошую работу ему дали место в комнате общежития завода. Девушки жили на втором этаже здания, а парни – на третьем. У ребят в комнате, где он жил, было настоящее чудо — маленький телевизор. Парни приглашали девчонок смотреть его по вечерам. На одном из таких телевизионных вечеров Раиса впервые и увидела Степана. Как рассказывала бабушка, сначала все шло не сказать чтобы очень гладко. Дед постеснялся подойти сам и сделал заход через ее подругу. «Уговори ее выйти за меня замуж. Мне она очень нравится. Она ведь росла без отца, брат в армии, и ей нужен такой, как я». Просил передать, что «теперь совсем не пьет, только курит». Подруга все сделала так, как ей сказали. Более всего Раису смущала разница в возрасте — аж 9 лет. Ему было 33, ей – всего 24. И еще она боялась, что Степан чересчур ревнив. Бабушка рассказывала, что как-то танцевала с молодым человеком на музыкальном вечере в заводской столовой, а в конце вечера дед «своротил ему скулу». Она не понимала, почему именно это произошло (хотя подспудно и догадывалась, что из-за нее), но это порядком ее тревожило. Наконец Раиса, уже без помощи подруги, подошла к Степану и сказала, что он ей, вообще-то, тоже нравится. Степан был максимально открыт: сразу рассказал ей про Север, что сидел и что его первая жена умерла. И они стали встречаться. Степан и Раиса. Он — сварщик высокого разряда на крупном оборонном предприятии, она — на тот момент студентка юридического факультета. Вскоре они съехались. В комнате общежития отгородили шкафом большой угол. Кровать да маленький столик, а больше ничего и не было нужно. Почти сразу Раиса забеременела. Гагарин совершает свой легендарный полет, над миром нависает Карибский кризис. Степан живет с своей еще пока гражданской женой в общежитии завода Механических прессов в Барнауле, абсолютно счастливый. Бабушка рассказывала так. Понедельник, лето 1962 года, ярко светит солнце. Она — с огромным животом. Подруги поехали на пляж, а она плакала, потому что не могла поехать с ними. Дед тогда уговаривал ее: — У нас будет дочка, а у них никогда не будет детей. На тот момент они не были женаты. Первым поднял вопрос мой дед, он сказал: — Как же дочь будет без моей фамилии? Благодаря блату в загсе их зарегистрировали за день до рождения моей мамы. В один день Степан сказал Раисе: — Отпусти меня на футбол! «Он был заядлый болельщик. Разве можно было ему отказать? А я уже была на девятом месяце». — А как же я? — спросила бабушка.

За все время отсидки дед ни разу не получил передачу с воли. Уже потом он узнал, что мать отреклась от него — она считала его предателем Родины. За десять лет она ни разу не приехала к нему и даже не написала письмо. В 1957-м Степан вышел на свободу. К отрекшейся от него матери возвращаться не хотелось. Так что он решил лететь к брату в Таджикскую ССР. Тот работал механиком на пассажирском самолете «Москва—Душанбе». В Душанбе Степан познакомился со своей первой женой — стройной брюнеткой Зинаидой, учительницей в местной школе. Простой характер деда, дружелюбный нрав и прямой открытый взгляд голубых глаз понравились Зине. Они стали ходить на свидания и вскоре поженились. Деду исполнилось 29 лет. Тем временем, в лучшей на свете стране происходили крутые перемены: умер Сталин, был развенчан культ личности, вовсю гремела «оттепель». Солнце в Душанбе щедро светило круглый год, с едой проблем не было, а еще теперь с ним была красавица жена — главное приобретение его жизни. Но что-то не клеилось. Что-то беспокоило его, чего-то не хватало. Он никак не мог найти подходящую работу и на фоне благополучного брата ощущал себя второсортным. Привыкнуть к жизни в незнакомом южном краю было сложно. Его все время тянуло обратно — на Север. Он долго думал, переживал, не спал ночами. И, наконец, решился. Сказал Зине, что им надо серьезно поговорить. Сказал, что хочет вернуться на Чукотку, что невмоготу ему жить в жарком климате, что не хочется быть обузой у брата. Жена внимательно выслушала и сразу согласилась ехать с ним. Она была на 5-м месяце беременности. Скупой Север принял деда благосклонно. Ему удалось устроиться на ту же золотоносную шахту, где он работал, будучи зеком в ГУЛАГе — но уже не за жалкий зековский паек, а за очень хорошие, как их называли — «заполярные» — деньги. Жена стала работать в местной школе учительницей. Жизнь наладилась, Степан чувствовал, что вот-вот произойдет что-то очень радостное — так он предвкушал рождения ребенка. Наступил День Социалистической революции, 7 ноября. Зине подошел срок рожать, и Степан повез ее в больницу. Были выходные, так что никого из врачей не было, а на месте была лишь дежурная медсестра. Ей и пришлось в одиночку принимать роды. Жена умерла вместе с ребенком — девочкой. Когда Степану сообщили об этом, он потерял сознание и распластался на полу. В окна роддома злобно билась северная вьюга. Жизнь круто сломалась во второй раз. Он похоронил жену и ребенка. Начал курить и горько запил. Совсем перестал ходить на работу. В конце концов, его вызвали на трудовую комиссию и назначили медицинскую экспертизу. Тогда на Чукотке с рабочими заключали 10-летние договоры. У Степана диагностировали некое психическое заболевание и договор разорвали. Оставаться на Севере теперь было незачем, да и не с кем. И вернулся Степан в пыльную алтайскую степь, в родную Волчиху. Постаревшая и уже совершенно седая мать приняла его как ни в чем не бывало, как будто и не было этих десяти лет, обид и отречения от сына. С севера он перевез свое простое имущество, устроился в колхоз и стал жить в отчем доме, пытаясь переживать немыслимое, вселенских размеров горе. Дед всегда говорил мне, что любит холод куда больше, чем жару, которую он презирал. Я думаю, это передалось мне от него. Он ощущал себя северным человеком. Даже воду все время пил только очень холодную. У него была «баклажка», так он ее называл — желтоватая оgtт времени пластмассовая фляга, покрытая рельефным рисунком в виде рыбьей чешуи. Он наливал туда воды из-под крана,клал «баклажку» в морозилку, а потом доставал ее и пил жадно, звучно, прямо с кусками льда. Я не помню, чтобы дед когда-либо болел простудой. Он всегда считал, что Север не сломал, а закалил его и без того крепкий сибирский характер. (продолжение следует)

ДЕД Дед Степан умер 23 ноября 1999 года, ровно 24 года назад. Утром 23 ноября мы с братом собирались в школу. Внезапно в комнате деда раздался грохот, через несколько секунд сиренами запричитали мама и бабушка. В секунду преодолев длинный коридор, я забежал в комнату. Дед лежал на полу, раскинув пухлые, в синих венах, руки и ноги. Я понял: что-то стряслось, очень страшное, и, кажется, на минуту сам перестал дышать… * * * — Смерть легкая, не мучился, — невозмутимо сказала тетя Галя, соседка, помогавшая обмыть и переодеть деда. И положила руку мне на плечо, видимо, желая таким образом поддержать. Я молча кивнул и съежился. От тети Гали несло перегаром и чесноком. Дед еще двое суток лежал дома в гробу, который стоял на двух табуретах в их с бабушкой комнате. Какие-то люди с темными лицами приходили к нам, сидели возле гроба и негромко разговаривали. Эти дни я провел как в тумане. Бабушка сказала мне нарисовать черным фломастером ленточку в углу его фотографии, чтобы поставить возле гроба. Я взял черный фломастер, стал рисовать ленточку, и вдруг впервые осознал, что дедушка умер. И тогда я заплакал. Может, смерть у деда и была легкая. А вот жизнь, как много позже сказала бабушка, была по-настоящему тяжела. * * * Когда началась война, Стёпке едва исполнилось двенадцать. Жил он в солнечной и продуваемой всеми ветрами степи Алтая, в деревне под названием Волчиха. Летом там плясали песчаные бури, прилетающие с юга из Казахстана, а зимой душили колючие метели. Как и многие дети в то время, он пошел работать в колхоз. Потому что тогда в колхозы брали вообще всех. Война закончилась, деду скоро стукнуло 18, и он сразу пошел в местный военкомат, где записался в морской флот. Его распределили на подводную лодку, и это была невероятная удача. Был он молод, физически крепок и весел. Идеальный актер из черно-белого военного фильма: коренастый улыбчивый блондин с легким и светлым взором. На горизонте – фантастическое будущее в морском флоте лучшей на свете страны. Мир уже наступил, оставалось лишь отстроить его заново. Степан к этому был более чем готов. Лето заканчивалось, до начала службы оставались считанные недели, дед был как на иголках. А пока он работал комбайнером. Жизнь переломилась из-за пустяка. В один день начальник попросил Степана отвезти мешок зерна некой девушке. Время было послевоенное, голодное, и местные жители приворовывали хлеб с колхозных полей. Поговаривали, что сам председатель колхоза был в курсе, но закрывал на это глаза. В идеальное преступление вмешался, как это нередко бывает, половой вопрос. Та девушка оказалась любовницей начальника. Законная жена как-то прознала об этом, предсказуемо разозлилась и сдала всех в милицию. На дворе стояло знойное лето 1947-го. Высшей мерой наказания по закону 1932 года с горьким народным названием «О трех колосках», существенно ужесточенным в военное время, был расстрел. Так что, можно сказать, что деду повезло — ему дали 10 лет лагерей. Степан попал в суровый северный лагерь близ города Анадыря, на Чукотке. Следствие шло два месяца, и все это время Степан очень голодал. Он исхудал, гимнастерка болталась на нем, как на вешалке. В самом лагере с едой стало получше. Дед стал работать в шахте слесарем. В шахтах северных лагерей ГУЛАГа заключенные добывали для Родины золото. Среди зеков дед был на хорошем счету. Бабушка рассказывала, что вместе с дедом сидело много кавказцев. По лагерным меркам они были весьма богатыми зеками, им постоянно передавали передачи с воли, и они делились ими с дедом. Ему удалось где-то достать баян и заработать репутацию музыканта: зеки любили поплясать под музыку, а дед отлично играл и знал множество песен. Физически крепкий и исполнительный Степан весьма ценился лагерным начальством. Он много работал, и, как рассказывал потом моей бабушке, это помогло не сойти с ума. А еще он умел хорошо драться – кулаки у него были большие и хорошо подвешенные. Это сильно помогало выживать в ГУЛАГе. За хорошую работу деда после 6 лет перевели в колонию-поселение. Там он отбыл оставшийся срок, но уже в более мягких условиях.