поэты первой необходимости

что поделаешь в небе ещё не тишь ещё не летишь ещё не вываливаются из карманов и не катятся далеко хлопья жёлтых туманов споры дождевиков а сидишь себе и главенствуют над тобою забор и лес синий как деревенская безучастность, любовь небес Василий Бородин

очереди за хвоей — не страшнее других. — вы хотите покоя? — я стою за двоих. — вы хотите? я верю — сон ровнее к утру. ну и что, что лисицу за пазухой грею. ну и что, что умру. от москвы до китая нам не сможет никто помешать. здравствуй, елка родная, я пришел, чтоб тобой подышать. ну и что, что там враг неприметный на макушку залез. все равно я люблю этот свет беспредметный и летающий лес. Владимир Беляев

Не выходила две недели. Лежала. Смерть и в самом деле лишает человека чувств. А вышла — оттепель, прохлада и снег идёт, но мне — не надо, мне ничего не надо. Пусть мир остаётся неизменен, всё время чист и откровенен в своей бесстыдной простоте, а если снег идёт, а если любимые совсем исчезли, и снег идёт, а все исчезли, и оттепель, а все исчезли — исчезли, все, их нет нигде — что дальше?.. Пусто. Пусто. Чисто. Так чисто и так пусто, как дыханье мальчика-хориста, какой-то свет, какой-то знак — неявные, не для сердечной и долгой боли, не для той открытой радости беспечной, что поражает полнотой, а так — без повода, куда бы ни шла я. …дальше? Не смеши. Не видят даже эскулапы, как иссякает свет души. Никто не видит, как пустеет внутри, и остаются — да! — лишь тела восковые стены и слёзок ломкая слюда. Мария Маркова

НЕБОЛЬШИЕ ВЕЩИ (переписанное) небольшие вещи которые мы с Анатолием делаем во сне имеют значение имеют значение короткие перелеты между тропическим островами нечаянная работа в прокуратуре участие в экспедиционной работе наблюдение за летающими грибами и совами ведение дневников умерших прогулки с неизвестными науке домашними животными торговля просроченными билетами на вечерний киносеанс изучение мертвых языков ответственная работа в департаменте замера стен и хоботов очень важны очень важны тысячи дней не потеряны не потрачены миллионы неактуальных слов в результате: соседка сорока восьми лет внезапно выходит замуж и рожает двойню   или например: вот этот памятник воздухоплавателям который неподвижно давно на горе иногда вдруг  машет рукой Фёдор Сваровский

Ты просыпаешься, когда от тиса хрящик Смутнеет за стеклом и весь небесный ящик Слегка приоткрывается в окне, — Ты видишь серый свет, рассыпанный по мне: Как бы сухой песок упал на лоб, на веки, В ушную раковину, будто порох некий, — То времени труха, секунд мельчайший бой; Ты наклоняешься, и темнота с тобой; И чувствую во сне, в бессонном сне бесслезном, Касанье с дуновеньем бесполезным: Нет, этот прах не сдуть. Но счастье — этот стих: И губ твоих тепло, и холод губ твоих. Олег Юрьев

Утро в стране интровертов Негромко лает собака на проезжающего на велосипеде. Сдержанно портится погода и рассыпается сарай. Ночные птицы слегка критичны по отношению к чудесам утра. Солнце не может вспомнить, до какой точки всходило вчера и старается взять чуть ниже. Дети просыпаются раньше всех и читают свои книжки, чтобы не будить взрослых. Вода из крана льется скромно, не брызжет и почти сразу исчезает в стоке. Еле-еле движутся тени елок и сосен. Кто-то намазывает бутерброд тонким слоем масла. По радио «Классика» передают интервью пианиста, который на все отвечает «да» или «нет». Зато играет он очень точно, с небольшими уверенными паузами. Сергей Тимофеев

Где поворот замыкается в тот же круг, Утро тянется к следующему утру, Корень к корню, рука к руке, Слово в пространстве — к слову на языке. Как возможно быть там не навсегда, Как ходить по асфальту, когда Внутри — бурлит руда, и снаружи — руда? Так, — отвечает кто-то, — как будто ты В жизни, отстоящей от высоты, Порхаешь, будто боинг на трех крылах, Смелость твоя — одновременно твой же страх, Шаг назад — одновременно шаг вперед, Тождество — прямая и поворот. Слышишь, как внутри тишина орет? Закрывает рот, открывает род. Да, — говорю, — и язык продолжает род. Анастасия Афанасьева

Вечер — беглый араб — уходящий дворами. Небо в смертном прищуре напоминает японца. Кровь исчезает Со стихами и комарами. Свитером будут колоться Страхи, вмятые в подворотню. Натяжение — между дождём и памятью. Прости слова, они не хотели Принести и войну, и голод в твою Голову. И опустели мы языком, Привязались к любви одной. Ночью сжимаемся на пределе Видимости с тишиной. Денис Крюков

это фото хранится на стоке в разбитном и весёлом аду. все умрут. даже тот, краснощёкий, что смеётся в четвёртом ряду, а потом — половина седьмого, то-то ужинать все собрались — из под пальца фотографа — слово в угол кадра сбежит — «симеиз». это, видно, названье грибковой очень стыдной болезни — такой, от которой зудящее слово отзывается южной тоской. то ли дело — териберка: холод, приполярный лишайник, скала, все на месте, и Один, упорот, во главе восседает стола. Геннадий Каневский

Много жизни — ещё не искусство. Много смерти — ещё не стихи. Тельце маленького моллюска было мне извлечь не с руки, но, однако же, покупал их и в подваренном виде ел, и нырял за звездой шестипалой, и на море всё дольше смотрел... А вернулся в Москву печальным. Я не знаю, где меня нет. Там, где, солнце встречая алым, мне волна огибала след, или там, где и вор под вора, и династии мёртвых блюд, и беззвучных ответов ворох. И стихи — отдельно живут. Алексей Кубрик

Памяти М.М.В. ...В этой нише не прах, а солнечная зола тех улыбок, с которыми мы засыпали когда-то. Упаси меня, Боже, помнить, как ты жила. Научи меня, Боже, грусти твоей крылатой. В коридоре длинном, скрипящем не так, как дверь, или в светлой комнате с плотной гардиной на входе... Все мне кажется проще представить, где ты теперь, чем увидеть смерть хотя бы в одной свободе. Копошась в земле, сгребая свою же тень, разжигая камин и съеживаясь под одеяло... Надо поставить в вазу и распустить сирень. Ее ночное сиянье всегда тебя восхищало. Алексей Кубрик

Я монету опускала в щель телефона-автомата, свет зажигался, попадая в цель на седьмом. Теперь меня там нет. Ты встаёшь по стойке смирно сам, прижимашь голову к стеклу, держишь руки голые по швам — не стоит ли кто-то на углу. Да, стоит какой-то человек, он руками машет, он такси ловит, но садится вдруг на снег. Ты его из времени спаси. Я семнадцать лет смотрю в окно, выключаю в комнате торшер, вспыхивает надпись «гороно», входит в синем милиционер. Обернись, увидишь над собой в белом небе белую звезду. На ступеньках посиди со мной и иди домой, а я пойду. Катя Капович

В Центральном детском театре лимонад Вкусней всего был, был всего вкуснее. Но как хотелось приподняться над Всем тем, что мог увидеть лишь во сне я. Хотелось как забыться и забыть, Из спичек вновь соорудив колодец, Где травяной мешок и волчья сыть, А также маленький лесной народец. Ho уж давно не подотчетны нам Секретики, записки и ириски. И уж давно не снятся по ночам Из третьего подъезда Люськи сиськи. Живем в такое время, что ни встать, Ни лечь, ни сесть, ни выкрикнуть проклятье. Проснешься ночью, а твоя кровать Идет ко дну, и ты вместе с кроватью. Лев Рубинштейн

парад перепадов температуры на фоне разбавленных неудобств вытесненные воздухом две вещи предоставлены сами себе чёрный ящик слов красный ящик средств против последнего гололёда в лобовом столкновении задушен скакалкой собеседник вчерашнего снега сразу все остальные осадки легли на асфальт собираясь протестовать Андрей Черкасов

Свет сквозь ветки тихо висит. Поздний поезд где-то свистит. Тени тянут белые выи, переплывая ночью Стикс. Странно спрятан хитрый мой дом, сшитый до щиколоток хитон. – Словно саван некий дощатый, он мне защита, а я – никто. Я завязан в куст бузины. Блики слиплись в тусклые сны. С листьев льется блеском напрасным бледный и пресный вкус росы. Кто там в комнату внес дрова? Вспышка спички и звон ведра... В слабых всхлипах дальнего ветра только веранда мне видна. Николай Байтов

Лишь в свете слепящем человеческих тел вспомнишь о настоящем положении дел во всех возможных вселенных: подкожных и внутривенных И что осень сия — осиянная родина всякого знания, но зияет сквозная дыра посреди мироздания, и никто ничего не узнает Так почему же тебе так не хочется рухнуть в эту дыру, о душа моя, ржавая рухлядь? Утром пресветлым хочешь быть под присмотром ветра И под опекой  Первого встречного смертного человека  Михаил Гронас

Поэзия, говорят, такой невеселый цирк, Или как если бы Тарковский снимал ситком, Допустим, Чендлер вспоминает родителей, и, кувырк, В эпизод вставляют «Зеркало» целиком. Довольно уныло, но взгляда не отведёшь, Вроде как чёрная и медленная вода, Лежащий кот, либо лежащий ёж, Либо другая животная красота. Либо ребёнок смотрит в телеэкран, Откинувшись на диване, пульт под рукой, По экрану скачут свинья, пингвин и баран, Но комната полна скукою и тоской. Ребёнка зовут, и он уходит во мрак, Оставляя всё на своих местах, Стихи на читателе отпечатываются, как Диванная ткань на детской заднице и локтях. Алексей Сальников

Три дня нас в плацкарте качало — блаженное море. Кусочек стекла затерялся в песках — какая безделица. Сядешь у самой воды. Медленно, медленно облако крови растворяется в море. Вячеслав Глазырин (из цикла «Диафильмы»)

Тебя за смертью посылать, — смеясь сказала мать, — и я пошел, и я нашел, где буду умирать: на перекрестке легких рек стою — ни зверь, ни человек, ни ангел: здесь не тает снег, здесь никогда не тает снег, не плачет снег — как я — ни зверь, ни человек, ни ангел, наконец, немтырь, снежок, скворец… Юрий Казарин

— Я купил молоко молоко молоко — Ты купил три молока? — Я купил молоко Облако высоко Высоко облака Вдохнуть это и не дышать Смотреть на выпавший снег Таяющую, мать ее, благодать Вот идет человек Оставляя тающие следы Помню, эти следы Оставлял на зыбком снегу, уходя, отец Обратившись затем в телефонный голос А затем —  в бесконечный слух Не прошло и жизни — вот и встретились мы, наконец Отец, сын, снежный святой дух Андрей Гришаев