демонстрация жопы

Не могу оставить вас в пятницу без картиночки! Вот это окно со сценой входа в Иерусалим в церкви St Kew в Корнуолле (не уверена, в честь кого освящена церковь, но полагаю, что в честь святой Кигве) интересно тем, что оно иллюстрирует не текст Евангелия, а, внезапно, пьесу из цикла йоркских мистерий. Там два иерусалимских жителя решают бросить на землю перед Христом свои лучшие одежды в знак уважения (пьесу можно почитать здесь). Искусство имитирует... Другое искусство, построенное на третьем произведении искусства. Так-то!

​​Беззаконные танцы и бдительные граждане Принесла вам немного историй административного рвения (чит.: синдрома вахтера) из 17 века. Итак, 1613 год, городок Рейнжворси (Rangeworthy) в Глостерширской глубинке. Понедельник. Солнце едва-едва начинало клониться к закату, усталый люд выходил из церкви после трехчасовой проповеди и собирался на площади: дело в том, что после Пятидесятницы старая традиция велела устраивать Revel — веселый маленький праздник с танцами, играми, и, чего греха таить, едой и выпивкой. Жители городка отмечали этот день уже много лет, поэтому, получив благословение от местных церковных и светских властей проводить свою ежегодную вечеринку во время, не мешающее святой мессе, с нетерпением ждали начала праздника. Но если бы все было тихо и мирно, я бы вас не утруждала этой историей, верно? Вот именно. Стоило юношам и девушкам начать танцевать, людям постарше взяться за кружечку, а добрым молодцам (и девицам) выстроиться в очередь, чтобы попытать свои силы в спортивных состязаниях с мячом (или мечом — тут как карта ляжет), как вдруг, словно гром средь ясного неба, возник констебль Джон Паркер. Неожиданность заключалась в том, что констебль происходил из соседнего города Торнбери и по идее не должен был вообще показываться на празднике в чужом приходе. Само собой, бдительный гражданин Паркер (пусть вас не обманывает официально звучащее звание констебля, в 17 веке это должность буквально аналогичная председателю народной дружины, которому не платят) и знать не знал ни про какой Revel и его традиции. И тут начинается самое интересное: поскольку историю эту мы знаем из записей Звездной палаты, нам доступны заявления обеих сторон, но, увы, не итоговый приговор. С одной стороны наш уважаемый констебль Паркер клянется, что "означенные люди самым варварским и звероподобным образом устроили безобразнейшие возлияния и беззаконные игрища, нарушив закон Вашего Величества и ввергая всех в великую опасность своим шумом, и гамом, и хмельными парами" (под законом подразумевается Book of Sports, которую произвел король Яков I и которая разрешала пиры и празднества во время, не мешающее службе и посту). Бдительный гражданин также спешит сообщить, что в ответ на его невинное приказание разойтись, а подозрительных "людей, называющих себя музыкантами" посадить в колодки до выяснения обстоятельств, "компания бунтовщиков", состоявшая из более чем двухсот человек обоего пола (некоторых из них Паркер перечисляет, остальных "нижайше просит вписать, когда имена их станут известны" — но, как вы понимаете, никто этого не сделал), внезапно не согласилась с законными требованиями представителя власти и встала на защиту своих товарищей. По словам констебля, толпа была вооружена — что вполне объяснимо, учитывая, что на игры полагалось приходить со своим арсеналом — и угрожала несчастному чиновнику расправой так активно, что создавшаяся ситуация показалась ему достаточно опасной для обращения в королевский суд. Со стороны ответчиков же картина совсем иная: по их словам, пока они мирно предавались развлечениям "без скандалов и преступления", воздавая дань древней традиции, констебль из Торнбери, "начетчик, горделиво считающий, будто ему одному ведомы святость и вера", явился неизвестно откуда и принялся разгонять танцующих, оскорблять остальных прихожан, а затем и вовсе попытался самолично арестовать и оттащить в тюрьму ни в чем не повинных музыкантов, после чего их христианские соседи возмутились такому беспределу и не позволили заключить под стражу честных горожан. Прихожане в свою очередь потребовали от суда снять с них обвинение, выдвинутое "ради собственной выгоды и во злоупотребление законом", а также выплатить компенсацию за испорченный праздник и потраченное время. Как вы уже знаете, чем кончилось дело, нам неизвестно, поэтому можете выдвигать любые предположения, что оказалось сильнее — желание нормально отдохнуть после долгого дня или бред сутяжничества. Если очень хотите почитать расшифровку на среднеангле, то она здесь.

Света сегодня рассказывает про методы цифрового распознавания текста (планирую мощно применить в своих проектах, направленных на транскрипцию — благо таковые подвернулись). Презентацию уже можно посмотреть по ссылке, а сам доклад будет сегодня, но позже, время там тоже где-то указано. Если кто-то у меня тут любит digital humanities, пользуйтесь! t.me/voxmediiaevi/1703

Цивилизованные кинокефалы Бывает так, что средневековый художник нет-нет, да и поспорит со средневековым автором. Вот в истории странствий Марко Поло о собакоголовых обитателях дальних островов говорится: "Люди эти язычники и живут, подобно зверям. <...> Они знают специи, но прежде всего они жестоки и пожирают тех, кого сумеют поймать и кто не относится к их роду" (Книга 3, ч.13) Но художник, видимо, усомнился, что существа, знакомые со специями, так уж звероподобны, и изобразил вполне приятных, модно одетых кинокефалов, занятых мирной и вежливой торговлей. Найти их можно по адресу Bibliothèque Nationale, MS 2810, fol. 76v.

​​А была ли дама? У меня тут прошли аж три дня конференции и пара классных семинаров, так что буду плотно держать вас в курсе. Расписание такое – по будням тексты, по пятницам – картиночки. Поехали. В 17 веке в Перу, как вы можете себе представить, была литература. И одним из наиболее блестящих ее произведений считается сборник Primera parte del Parnaso Antártico de obras amatorias (Первая часть Антарктического Парнаса с любовными произведениями), вышедший прямиком из-под пера «Антарктического общества» поэтов и прочих любителей литературы, обретавшихся в Лиме. Не подумайте, эти господа и не думали отбирать хлеб у Беллинсгаузена с Амундсеном за двести лет до освоения Антарктиды – так замысловато просто называли все южное полушарие, где собственно, Южная Америка и находится. Так вот вступление к этому шедевру создано некой "дамою, искусной в португальском и тосканском языках", которая "из приличия" утаила свое имя. Даме дали кодовое имя Кларинда и прославили в веках как первую перуанскую поэтессу нового времени. Поиски кадров на пост Кларинды продолжаются до сих пор, и одна из предложенных кандидаток лучше другой: писательницы, монахини, мыслительницы... ...И все бы ничего, но у доктора Майи Фейле Томес есть сомнения по поводу того, что Кларинда вообще когда-либо существовала. Аргументы следующие: во-первых, сам сборник содержит перевод "Героид" Овидия — коллекции стихов, написанных от лица мифических женщин (уже наводит на мысли, а?). Во-вторых, переводчик, видный межпрочим перуанский поэт Диего Мехия, во всех сопутствующих паратекстах (введениях, пояснениях, сонетах, к слову пришедшихся) сравнивает себя с Овидием и сообщает, что с гордостью принимает его золотое перо для создания этого сборника. В-третьих, сама "Кларинда" называет себя "heroica dama" (может, знатная, а, может, героическая???) и пару раз обращается к дону Диего, прося его "наделить ее голосом". Там ещё порядочно других аргументов, построенных на чисто метатекстовой игре, столь свойственной испано-итальянской традиции (сам Мехия был из Севильи, жил в Италии и оттуда перебрался в Перу), которые могли бы быть более очевидными, появись эта книга в Европе, а не в колониях. А колониальную литературу у исследователей долго было принято воспринимать на серьезных щщах и несколько пренебрежительно: разве могут там в литературные заигрывания с текстами, как Сервантес и Лопе де Вега? Ну и казалось бы, какая крутая теория, давайте развивать! Ан нет, Майю за нее жёстко захейтили латиноамериканские коллеги. Почему? Как же! Она ведь утверждает, что крутейшая поэтесса Перу была придумана мужчиной! Не знаю, как это отменяет существование и достижения тех женщин, что были открыты читателям в ходе поиска Кларинды, но священные коровы в науке — это, на мой взгляд, печально.

Так, ну что, дорогие коллеги, снова я неожиданно врываюсь в вашу жизнь со своими офигительными. Сегодня обсудим приколы в серьезных проповедях. Для затравки вот вам история: Те, кто подают пример недостойный, нередко бывают подняты на смех людьми праведными. Рассказывают, что один клирик проповедовал в Вербное воскресенье о скромности Сына Человеческого и об ослице, что его возила. Завершив проповедь, он велел подать своего коня, сытого и холёного, и уселся на него верхом, сияя от гордости. Старушка, увидевшая сие зрелище, рассмеялась перед всем приходом и воскликнула: "Не о такой ли ослице и не об этом ли наезднике была проповедь, отче?" Клирик завалил хлеборезку и просветился был пристыжен и удалился. Шутка в духе моей любимой детской книжки "Галльский петух рассказывает", где над священниками стебались дай бог каждому — но что самое смешное, так это то, что это не шутка, а вполне себе настоящий exemplum из латинского сборника для проповедников (Этьен де Бурбон, Tractatus de Diversis Materiis Predicabilibus, XIII в.), который в антиклерикализме заподозрить трудно. Авторы вообще часто составляли сборники примеров, которыми стоило разнообразить проповедь, чтобы кормить паству не только сухими морализаторствами, но и демонстрировать, как в жизни (или в гипотетическом случае) может применяться то, о чем говорится в Библии. Если желаете про них почитать — их есть у АаронЯковлевича нашего Гуревича. Можно, конечно, встать в позу релятивиста и сказать, что мол-де не обязательно то, что кажется смешным нам, планировалось и воспринималось как прикол современниками — и я скажу, что это абсолютно верная позиция, но тут сам лексический набор говорит нам о том, что видный доминиканский автор все ж таки хотел, чтобы слушатели проповеди немного поугорали над зарвавшимся священником. Мы все помним, что смех бывает не только революционным и освобождающим, но и вполне себе сдерживающим и работающим на статус-кво, как дядя Анри Бергсон завещал — и высмеивать своих же оступившихся коллег священники считали не только не зазорным, но и душеспасительным богоугодным делом, позволяющим искоренять пороки церкви. Но мы тут не за теорчастью моего диссера собрались, мы тут приколы читаем, верно? Так что вот вам еще один в моем вольном пересказе:

В аббатство приехал кардинал. Там он провел несколько дней, осматривая кельи и сытно обедая в трапезной, а, когда собирался уезжать, натолкнулся на служку, спящего у печки. Мальчика немедленно разбудили, и кардинал, усмехнувшись, спросил, что ему снилось.
— Снилось мне, будто я, древний уже летами монах, умер и попал в преддверие рая — и были там мои братья, и вы, ваше высокопреосвященство. И встретил нас наш старый настоятель, отец Бенуа, и ласково нас всех обнимал, приглашая в райские сады, а вас остановил: "Кто это?" — говорит. Мы ему втолковываем, что это же вы, господин кардинал, глава всех монахов, а он все своё: "Ничего не знаю, вот стоят монахи — на них простые рясы и сандалии, а этот, разодетый в пух и прах, верно, и в церкви не бывает!" В конце концов мы его упросили, он смягчился и говорит: "Ладно, если в самом деле это мой старый друг, раб божий Анри, пусть развяжет свою суму: если я увижу там обед монаха в пост, то есть, бобы, горох и черствый хлеб, так уж и быть, поверю; но если там рыба, жирная свинина, сдобные булки да пироги..."
— ЯСНО, ЯСНО, Я ПОНЯЛ — завопил побледневший кардинал.

И это тоже Этьен де Бурбон, но ту же историю рассказывал и Цезарий Гейстербахский, да и вообще оригинальность в средние века обязательным требованием не была. В общем, прихожане довольны, священники не в обиде (ну или в обиде, но на обиженных воду возят — нечего грешить было), авторитет церкви непоколебим, волки сыты, овцы целы, всем спасибо, все свободны.

Уважаемые знатоки, вопрос задает брат Иоанн из монастыря Святой Девы Помнится, каждый раз, как мой папенька во времена моего отрочества заходил в комнату, заговорщицки прикрыв дверь, и, хитро поглядывая по сторонам, говорил "отгадай загадку", я знала, что за этим наверняка последует шуточка, которую не стоит пересказывать рядом с приличными людьми. Да-да, а вы, верно, и не знали, что король пятнадцатый Луи велел отрезать всем по пальцу, чтобы великие страдальцы носить перчатки не смогли. Надо сказать, что доносить мудрость мира в форме дурацких загадок додумался не только мой батюшка, но и средневековые монахи, и даже сделали для этого отдельный жанр — joca monachorum (ioca иногда пишут, но вы ж понимаете, i/j в латыни средневековые ребята очень вольно взаимозаменяли — просто имейте в виду, если будете искать). Вообще цель у этих "монашеских шуток", а именно так переводится название, была не просто повеселить подрастающее поколение, но помочь послушникам и клирикам всех мастей подтянуть знание Библии. Представляли они собой, по меткому выражению моей мамы, "монастырское что-где-когда" — то есть, латинские вопросы типа "сколько было Марий?", "кто родился однажды, а умер дважды?" и т.д. Разумеется, закрадывались туда и более скабрезные, например, "кто лишил невинности собственную бабку?" С кондачка, как вы сами понимаете, на такие вопросы не ответишь, да и поиск по словам не поможет -- так что приходилось развивать сноровку, логическое мышление и умение вывернуть любое библейское событие так, чтобы смешно было. Очень полезные, как мне кажется, навыки для проповедника, да и заскучать не дают, пока читаешь и перечитываешь одну и ту же книгу. А еще есть теория, что это такая мнемоника, чтобы лучше запоминать сложные места при помощи шуточек, но это неточно. Кстати, ответы на загадки такие: 1) В зависимости от традиции, Марий (то есть, женщин по имени Мария) было от шести до девяти. 2) Да бросьте, это же Лазарь: ему выпало счастье быть воскрешенным Христом после смерти, и так он дальше и жил, пока, что логично, не умер снова спустя тридцать лет. 3) Самая неожиданная, на мой взгляд, разгадка -- это был Каин, лишивший невинности саму землю тем, что совершил на ней первое убийство. Почему земля его бабка, спросите вы? А вспомните, из чего был создан его отец Адам (Быт. 2:7—25). Во-во, а сразу и не подумаешь!

Жак де Витри, обличая излишества в среде клира, как-то сказал: "Как можем мы винить женщин <...> за их слабость к изысканным нарядам? Они, по крайней мере, носят их, желая понравиться мужьям; зачем же изощряются в одежде и чьего одобрения ищут те, кто избрал своим путем служение Господу и повторение его пути?" [Jacques de Vitry, Ms. lat. 17507, fos. 11, 24] Уж не знаю, кому хотели понравиться средневековые священники, любившие приодеться, но у господина епископа мы можем поучиться уважению к женщинам и снисхождению к человеческим слабостям. Желаю всем моим подписчицам (а также прочим важным женщинам в жизни моих подписчиков) света и ясности, силы идти избранным путем и хороших на нём попутчиков. Aoi!

Пока я тут написываю всякое околокомическое во все свои околокоммитменты, вспомнила, что не показывала вам фоток early prints (и манускриптов) из Warburg Institute, куда меня недавно занесла нелёгкая. Вообще издавать манускрипты некоторыми считается более лёгкой задачей, чем ранние печатные тексты: первые чаще всего существуют в микроскопическом числе экземпляров, такшто не нужно бегать и искать весь тираж по всему миру, чтобы сверять опечатки/намеренные искажения/склейки и прочие радости жизни. Если приглядеться, на третьей фотке видно водяной знак на бумаге — такскыть отличительный знак производителя, а на второй — совместный колофон двух издателей (у одного — в виде шишки, у другого — в виде орга́на; оба они издавали ноты, но тут решили издать учебник для коллегии иезуитов). Все эти штуки ищутся по каталогам, если очень нужно. Да-да, и заметьте, со старинными книгами я работаю без перчаток! Вообще во многих библиотеках так и надо: в перчатках можно не почувствовать материал и нечаянно что-нибудь порвать.

​​Чем человек хуже рыбы? Я тут осознала, что до сих пор ни разу не обсуждала тут мой любимый сюжет, а именно — что средневековые люди не умели плавать. Тут, конечно, придется пояснить. Мыться в реке средневековый и ренессансный человек совершенно не боялся: там также стирали одежду, брали воду для хозяйства, освежались после жаркого дня — но для всех этих целей не обязательно заходить глубоко или уметь задерживать дыхание, а вот с перемещением по воде из точки А в точку Б было уже сложнее. Трудно сказать, было ли это связано с долгой историей религиозных и культурных разбирательств (принадлежит ли водная сфера дьяволу или нет, живут ли там опасные языческие существа, пристойно ли цивилизованному человеку уподобляться водоплавающим животным и так далее), или виновато было развитие технологий (если вокруг много мостов и лодок, плыть самостоятельно к соседу на другой берег уже не обязательно), но факт остается фактом, плавать европейцы в массе своей стали меньше, чем их предшественники. Конечно, это вовсе не значит, что плавать разучились абсолютно все. Кто это дело точно не забыл — так это воины: в паре трактатов о военных хитростях отмечается особенная неожиданность, с которой противники встретят рыцаря, вылезающего на них из водоема (знаете, я бы тоже несколько удивилась, если бы кто-то на меня с мечом из реки выскочил), так что этот тактический прием предлагается иметь в виду. Кроме того, грамотным людям оставались доступны античные источники, в которых герои регулярно плавали, как и истории из более раннего средневековья (все эти Кухулины и Беовульфы), так что в принципе сама возможность никуда из общественного сознания и не делась. А в 16 веке так и вовсе появилось несколько трактатов о плавании, где рассматривалась его философия (естественно ли человеку плавать), техника безопасности (где лучше плавать, а куда лучше не лезть) и практические советы по лучшему удержанию тела на воде. Естественность плавания для человека доказывалась так: рыбу наделили всего одним даром (плавать), а человека — многими и еще более значительными. Так неужели венец творения не может овладеть чем-то, что умеют безмозглые чешуйчатые братья наши меньшие? Вот именно. Отработка возражений в трактате тоже присутствует: But for some will obiect, that if swimming were so naturall a thing to a man, then should not so many perish in the water, to these in a word I thus answere: that men who haue not had some practise in it afore, when by any sinister occasion they fall into the water, the discreet vse of their sences is taken away by a suddaine feare, and so vnorderly labouring in the water, they by the indirect moouing of their bodyes pull downe them∣selues vnder the water, and so are drowned, which to auoyde I leaue it to euery seuerall mans consideration, how necessarie a thing this Art of Swimming is. Но некоторые возразят, если для человека плавать столь естественно, отчего так многие погибают в воде? На это я отвечу, что если человек прежде не имел практики и по жестокой случайности оказывается в воде, все его чувства захлестывает страх, оттого он начинает беспорядочно двигаться, движениями тела погружая себя все глубже и глубже, и тонет. Дабы этого не случалось, пусть каждый оценит сам, как важно искусство плавания. Отличная реклама, как по мне, трактат A short introduction for to learne to swimme (написан в 1587 на латыни, переведен на английский в 1595) звучит вполне убедительно. А еще там шикарные иллюстрации, чтобы точно поняли, что же за положение тела описывается. А я в качестве картинки прикреплю вам страничку из BNF Fr. 14, fol. 21 (1480), где молодые люди в очаровательных плавках-брэ постигают искусство плавания на потеху ребятам с крепостной стены.

​​Веселые вдовы, или ренессансный гёрлбоссинг Я тут заметила, что еще ни разу не рассказывала вам свою любимую историю про издателей (вернее, ИЗДАТЕЛЬНИЦ) раннепечатных текстов, с которыми я работала, а ведь она очень интересная. Так вот, был в Париже в 16 веке очень престижный печатный дом Трепперель: хозяин его, Жан Трепперель (Jean Trepperel), успел издать внушительный список всякого — и ордонансы королевские, и стихи-пьесы духовные, и прочие порядочные светские тексты. Но так уж вышло, что век бедного издателя выдался недолгим, и в районе 1512 года наш Жан в возрасте слегка-за-писярик приказал долго жить. Этот случай немедленно использовала его жена — вернее, теперь уже вдова, Маргерит Трепперель, в девичестве Гимье (Marguerite, née Guymier): в парижской гильдии печатников существовало правило, по которому вдова почившего члена гильдии может продолжать его дело, но при условии, что если она и захочет повторно выйти замуж, то только за другого печатника (и тогда на колофонах и в документах будет красоваться его имя, а не её — а что вы хотели в шестнадцатом веке?). Надо сказать, что это не было из ряда вон выходящей ситуацией: напротив, члены гильдий поощряли своих жен учиться ремеслу, чтобы, если что, производство не останавливалось, да и потом, обучать новых работников дорого, а жену — бесценно (и бесплатно). Маргерит второй раз замуж выходить не стала — она и без этого выдала свою дочку Масе (Macée — вероятно, надо бы это транслитерировать как Мацея, ведь это женская форма видоизмененного имени Матфей) за еще одного печатника, Жана Жано. Этот Жано был не хрен собачий, а очень хороший и известный в своем деле воротила, который в 1515 году стал libraire juré — то есть, поклявшимся в верности университету Сорбонны издателем: этот статус означал, что дом Жано будет печатать только достойную литературу, а университет, в свою очередь, выступит гарантией качества выпускаемой продукции. А еще у него колофон был симпатичный, посмотрите на пикчу, отличный колофон. В общем, после смерти мужа взяла Маргерит своего зятя в оборот и организовала с ним совместное предприятие — так что теперь на последних страницах гордо стояла подпись "напечатано вдовой Жана Треппереля и Жаном Жано". Вместе они работали с 1512 по 1517й г.г., потом на некоторое время разошлись, как в море корабли, но ненадолго: всего через четыре года, в 1521г., Жано отправился прямиком к своему тестю на доклад, оставив Масе на хозяйстве. Как мы уже поняли, в семействе Трепперель женщины были ухватистые, так что очень скоро станок Жано снова заработал — мать и дочь хоть и трудились порознь, но одновременно содержали два успешных печатных дома. Итак до 1527 года Маргерит Трепперель и Масе Жано и выпускали себе разные книжки, а когда мадам Трепперель отошла от дел, Масе начала работать со своим сыном Дени (ну хоть кто-то тут не Жан!). И что же вы думаете? После смерти Дени в 1545 году его печатным домом завладела его вдова, Жанна де Марнёф, у которой тоже дома было принято дамам бизнесы мутить. Вот так вот! Не знаю, как вам, а мне всегда нравятся настоящие истории о female agency: не обязательно махать мечом и выносить полчища врагов одним ударом, чтобы про тебя было интересно почитать. GIRL POWER умеет много гитик.

Есть такое старофранцузское словечко, perseverance, в неизменном виде перекочевавшее в современный енглеш. Значит оно нечто вроде комбинации упорства и стойкости — способность не останавливаться и не сдаваться, несмотря ни на что. Почему-то именно оно застряло у меня в голове, когда я вдруг рассмотрела эти витражи на руинах (ну да, за полгода жизни в городе можно и заметить). Бездушные исторические процессы вкупе с бессмысленной жестокостью лишили нас возможности видеть окна собора такими, как задумывали их авторы, и теперь мы всегда будем смотреть на них через призму истории менее далекой и оттого более болезненной. И тем не менее, что они, что окна церкви Святой Троицы, собранные из кусочков разбитых в ходе бомбежек витражей, для меня говорят о той самой perseverance: вместо того, чтобы тщетно пытаться воссоздать оригинал по частям, лучше создать нечто иное или найти новые смыслы. Пусть служит напоминанием о том, что пределов нет не только у человеческой глупости, но и у нашей изменчивости и настойчивости.

​​У нас вышел «юбилейный» номер, приуроченный к десятилетию журнала. Сил на комментарий нет, на продвижение нет, на продолжение работы над журналом тоже толком нет. Надеюсь, что он не станет последним.

Не разделяю пессимистичного настроя — работать будем, писать — тоже, вы, главное, читайте! Подарок под ёлочку от дорогого вокса — юбилейный выпуск 😎

Коллеги, у меня тут маленький рождественский хиатус, так что вот вам пока ради (католического/протестантского) праздничка очень милая картинка с Иисусом и Марией из Princeton Univ. Garrett MS 48, f. 1.

​​Исцеляющий гвоздь Даю вам пару секунд на подумать — что это может быть такое? Мне вот кажется, что это нечто напоминает клин — ну или здоровый гвоздь. Ладно, маленькие хитрецы, я знаю, думать вам лень, так что раскрою секрет: это — ключ святого Юбера (так-то его положено транслитерировать как Губерта, но мы с вами люди фонетически подкованные). Что, все ещё не понятно? А, между прочим, перед вами средневековое средство от бешенства! Начать стоит с того, что Юбер (он же Губерт Льежский) почитается как покровитель охотников: по легенде он именно ею и промышлял, покуда однажды не встретил оленя с сияющим крестом меж рогов, после чего так впечатлился, что ушел в монастырь. Да-да, это ему мы обязаны логотипом егермейстера (и гербом Гродно). Ну, а раз он помогает на охоте, то и пострадавшим на охоте помочь может, верно? По этой логике было решено, что молитвы к святому способны исцелять от бешенства тех, кому не посчастливилось повстречаться в лесу с подозрительно дружелюбной красавицей-лисичкой. Итак, вернёмся к ключу. Почему этот, эээ, штырь вообще так назван? Вероятно, по аналогии с существующим в Льежском соборе реликварием — тот действительно выглядит как ключ и связан со святым чуть менее метонимично, чем наше орудие исцеления, которое просто благословляли его именем. Действовало оно довольно бесхитростно: разогретой плоской частью прижигали рану пострадавшему человеку или животному, а острой — царапали лоб и налагали повязку (чтоб-де болезнь выходила через кровь). Говорят, кому-то помогало — дескать, если успеть прижечь заразу до попадания в организм, можно и выжить. Впрочем, никто уже не расскажет наверняка: даже те, кому посчастливилось спастись таким неортодоксальным путем, уже никому ничего не засвидетельствуют. За недостатком клинических испытаний рекомендую всё-таки обращаться в проверенные больницы и ветеринарные клиники если не вместо, то хотя бы одновременно с молитвами.

​​Проклятие копирайта Вот скажите, уважаемые коллеги и причастные к академии, как часто вы сталкивались с проблемой вездесущего копирайта? Книжка стоит запредельно дорого, автор давно почил в бозе и ни копейки с вашей отжалейки не получит, а жадный издатель, потирая ручки, продаст вам набор нулей и единиц в проприетарном формате, надеясь, что ваша честная совесть не позволит вам скачать DRM-Remover и сделать сей текст достоянием общественности. Со мной, конечно, такого никогда не происходило, сами понимаете, мы тут все приличные люди с огромными зарплатами и ангельским терпением скачивать на старенький комп стописят читалок под стописят форматов, и на ваши либгены я сршенно не набегаю с целью вывалить в общий доступ все, что мне досталось сравнительно честным путем. Но это в наш жестокий век книжки пытаются защищать от умников вроде нас с вами такими изощренными способами, а в средние века, конечно, проблема была несколько иного рода. Во-первых, копировать книгу с помощью ctrl+c ctrl+v не представлялось возможным (не в последнюю очередь по причине отсутствия буквы v как отдельной от u) – приходилось переписывать от руки, а, значит, думать о материалах, рабочем месте, отоплении и прочем мирском, отвлекающим от благородного пиратства. Во-вторых, если у вас было недостаточно трудолюбия, чтобы корпеть над манускриптом по десять лет, а вот желания владеть текстом было в избытке, книжку можно было просто-напросто свистнуть. Ну а что, мощи же воровали, не боясь греха и страшных напастей от разгневанного святого (а надо бы – вон сколько примеров было). Как раз на такой случай скрипторы и владельцы монастырей позаботились о своей интеллектуальной и материальной собственности: жалкого воришку, лишенного силы воли переписать десять томов Этимологий от руки, на страницах украденной рукописи ждали самые жуткие проклятия, вступающие в силу немедленно. Только посмотрите на эту красоту:

 so ever y be come over all
I belonge to the Chapell of gunvylle hall;
He shal be cursed by the grate sentens
That felonsly faryth and berith me thens.
And whether he bere me in pooke or sekke,
For me he shall be hanged by the nekke,
(I am so well beknown of dyverse men)
But I be restored theder agen

Где бы ты меня ни нашел,
Я из капеллы, что в Гонвилл Холл;
Столь подло укравший меня человек
Да будет проклят за это вовек.
В мешке или сумке меня ты унес
И будешь болтаться в петле, словно пес
(Я слишком известна всем подряд),
Покуда меня не вернут назад

Проклятие оказалось настолько действенным, что этот бревиарий, говорят, до сих пор лежит в библиотеке Гонвилл-энд-Киз в Кэмбридже. А на картиночке – страница с копирайтом из Beinecke MS 214, 1. f. 1r. Это так называемый колофон – особая метка писца (или в последующем – издателя), где в самом начале книги нас предупреждают:

 nomine patris et filii et spiritus sancti amen. anno ab incarnatione domini millesimo ducentesimo uicesimo nono petrus monachorum omnium minimus obtulit istum librum beatissimo martiri quintino. Si quis eum abstulerit in die iudicii ante conspectum domini nostri ihesu christi ipsum sanctissimum martirem contra se accusatorem sentiat.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Аминь. В лето тысяча двести двадцать девятое от рождества Христова Пётр, из монахов недостойнейший, принес сию книгу в дар прославленному мученику, святому Квентину. Пусть знает тот, кто осмелится ее украсть, что в Судный День пред лицом Господа нашего Иисуса Христа сам святой мученик будет ему обвинителем.

Ну как, впечатлились? То-то. Как Пётр ни старался, книгу все-таки из Франции вывезли – и мы ее даже можем посмотреть. Да и вообще, конечно, никакие проклятия, запреты, ограничения и прочие заборы и замки не могут сдержать нашу главную и неиссякаемую движущую силу — тягу к знаниям, разжигаемую любовью к халяве.

​​Что несёшь, отче? Средневековая культура, знаете ли, так насобачилась таскать бедных монахов за ноги и за уши по причине недостаточной святости и отрешённости от мира, что Реформации только руку протянуть надо было — все образы уже были на месте. Правда, то, что в средние века было орудием очищения церкви от скверны — not all priests, все дела, блюдите нравы и двигайтесь ко вполне достижимому идеалу — в годы Реформации стало мощным оружием против католической церкви per se. А, казалось бы, шутки одни и те же (всем смотреть Тынянова про пародийность и пародичность, чё я по десятому разу буду вам рассказывать, вы люди умные). Ну так вот, в связи с этим на ум приходит забавный мотив под кодовым названием "монастырское снабжение": несёт наш божий человек на спине сноп пшеницы, а в пшенице — хитрую девицу (на отсканенной доктором Малькольмом Джонсом пикче там ещё и ироничная цитата "жизнь наша есть паломничество". Наверняка такая ноша не тянет...). Таких картинок много, даже открытки печатали — ну, позже, естественно, веке в 19. Шутка, как вы понимаете, не на пустом месте возникла: ещё в 12 веке католическим монахам окончательно и бесповоротно велели соблюдать целибат и все их браки признали недействительными, все это время их нещадно троллили за то, что они так и не убили плоть как положено (например, тут в стишке упоминаются "любовницы попов" — а, точнее, сожительницы, то бишь, гражданские жены, при этом речь про 13 век) — а воз и к 16 веку оставался там же, где и был. Товарищ Бергсон как-то упомянул, что смех не врачует пороки общества, потому как ведёт лишь к тому, что обстебанный меняет свое поведение чисто внешне, чтобы перестать быть объектом насмешек, но не особенно горит желанием исправляться внутренне — и тут, пожалуй, с ним придется согласиться.

​​someBODY ONCE TOLD ME Вы еще не забыли про святого Никто? Был такой пародийный святой, родившийся в среде клира из шутки уровня детского сада — ну или нашего поручика Киже: поскольку в священных текстах часто встречаются генерализации уровня "никто никогда", легко представить, что Никто — это такой невероятно удачливый персонаж, которому можно и целый гарем завести (в латыни, как в английском, двойное отрицание не в почете, поэтому там фраза "Никто <не> может иметь две жены" звучит не так странно), и без греха жить, и вообще с самим Господом спорить. Ну так вот, мне попалась на глаза смешная обскурная картинка, а, поскольку писать обзор литературы для своего диссера мне лень, я вам ее покажу. Чтоб вы понимали, обычной иконографией святого Никто была пустая рамка на странице с подписью "сие есть правдивое изображение святого Никто, ибо никто на нем <не> изображен". Но авторы нашей картинки пошли еще дальше по пути материализации метафоры: если латинские пародисты просто оживили местоимение, то англоязычные шутники овеществили это местоимение, буквально превратив nobody в NO BODY — нет-тела. А, раз тела нет, значит, голова растет прямо из того же места, откуда и руки авторов нового обновления вк. Так что этот странный плащ на нашем Никто — это, простите за выражение, плундры — такие надутые шортики, доходившие джентльменам до середины бедра и в начале семнадцатого века плавно превратившиеся в бриджи (если вы видели портреты елизаветинских, а потом яковианских времен, то наверняка знаете, о чем я). Под ними видно ножки в чулочках с подвязочками, вот какое внимание к деталям. В пару к нашему Никто у англичан появился еще один персонаж — Кое-кто: он, как мы видим, обладает некоторой, э-э, частью тела (потому что SOME BODY), так что может даже шпагу на перевязи носить и щеголять шикарной фрезой (или лечугийей, или как там еще этот воротник называют). Нарисованы эти ребятки на обложке печатной юморески из 17 века, чуть менее чем полностью состоящей из тех же шуток, что и житие святого Никто — то есть, грамматических каламбуров. Да ладно вам, мы почти все средние века угорали над приколами про жопы и шутками, где одна буква меняется в слове и получается смешно, имейте снисхождение.

​​Монахи в собственном соку Ладно-ладно, все эти ваши хелавины уже прошли, но я так сильно закопалась в рисерч, что вылезла только теперь затем, чтобы рассказать вам про прикольную поэму под названием "Сон об Аде" за авторством, вы не поверите, трувера Рауля де Удана (Raoul de Houdanc). Дядю этого почему-то нередко записывают в гуляки, ваганты и жонглеры, но вполне вероятно, что он, как и большинство образованных людей, занимал какой-нибудь административный пост либо в светской, либо в церковной иерархии (да-да, мифы про панков-вагантов можно забыть). Поговаривают, что в целом сюжеты паломничества и путешествия во всякие непредназначенные для живых места в европейской литературы нередки -- но наш Рауль написал историю о том, как его лирический герой заснул и продрых неделю, пока дух его путешествовал по разным уголкам Ада, аж в начале XIII века. Да-да, раньше сурового Данта. Произведение, будучи очень веселой пародией, со всей тщательностью маскируется под моралистский текст: тут вам и аллегорические фигуры пороков в очеловеченном воплощении, и периодические всплывающие призывы уровня "понял, сучка? больше не греши". Но самое на мой взгляд интересное, что в поэме есть -- это описание банкета на пиру у Чревоугодия. Помните мои любимые продукты, которые в пародиях превращались в монахов? Тут вот монахи превращаются в продукты:

 a l'ypocrisie,
Noirs moines a la tanoisie,
Vielles prestresses au civе,
Noires nonnains au cretonne,
Sodomites bien cuis en honte;
Tant mes que je ne sai le conte
<...>
Et burent, si com je devin,
Vilonies en leu de vin.

...Еретики в своих грехах,
Монахи в россыпи приправ,
В рагу — любовницы попов,
Монашки с салом всех сортов,
В стыде сгоревший содомит —
Таков был пир. О, что за вид!
<...>  
Вино же гонит, верно, ад,
Из тех, кто крепко виноват.

Да-да, перевод мой, и игра слов, где возможно, сохранена, пусть и ценой благозвучия — я не орнитолог, а лингвистка и медиевистка, мне главное вам шутку показать. Можете заодно свериться с вариантом от моего коллеги, там вся поэма целиком плюс краткая справка об авторе. Ни в коем случае не желаю гнать на труд Ярослава Юрьича -- замечу лишь, что у него перевод вышел очень в духе русских переводов Романа о Лисе: все очень в размер и из-за этого очень вольно игнорируя семантические и внетекстовые приколы из оригинала. Ну и вот, значится! Зачем такое писать? Как говаривал мой батюшка, "из озорства" — но не только: средневековая комедия, будучи, честно сказать, довольно беззубой и не направленной ни на кого в отдельности, в целом отлично развлекалась с устоявшимися литературными формами и избитыми смыслами, через травестию и остранение заставляя читателя заново вспомнить, что, вообще-то, чревоугодие действительно грешно, а в аду действительно придется несладко, если при жизни не позаботиться о душе. Разумеется, ни о каком стебе НАД религией речи опять же не идет — скорее тут про мемы и пастописание в устоявшейся парадигме. Ну или мы все дураки, а Раулю просто делать было нечего — это тоже вероятно.