Драматическая Перипетия

Не знаю, как это вышло, обычно я пропускаю мимо ушей все, что говорит Миша, админ цирка, но сегодня он сказал мне, что за цирком живет семья, где женщина периодически, иногда пару раз за месяц впадает в короткую кому, живет как бы и там и здесь. И я захотела познакомиться. Теперь я живу в комнате 14-летней Марины, все стены исписаны ее рисунками, на шкафу балончиком нарисована «баба Зина». Женщина с комой живет в уставленном иконами закутке, там же она коллекционирует сов. Ее мать — женщина с разноцветными глазами (говорит, сын родился, ткнул ей в глаз, и тот поменял цвет). Еще есть пацан, он завалился ко мне без стука, болтал ногами и спрашивал, когда уже выйдет кино. Со мной котенок и две кошки, которые без конца играют и скачут по мне, но из-за погоды я ужасно замерзла за последние два дня и рада просто отогреться. Все это в ветхом полуразрушенном доме без воды и газа. Семья не первый год борется с администрацией, конечно, писали Путину, говорят, ответил, у меня таких как вы ого-го (кто-то видимо шутил). Они немного надеются, что я им помогу — я не знаю как, я бы, конечно, просто снимала их, чуть не бросила цирк, но поняла, что так я вообще ничего никогда не закончу. Поладила со всеми в цирке кроме Миши. Эта война неостановима. Нашла оазис в лице трейлера Дани и Султана — ну, то есть они кормят меня и обещали завтра пустить в душ (это непростая задача). Клоун Лобзик сегодня ни с того ни с сего вышел во тьму из трейлера и злобно сказал мне, что у меня ничего не выйдет, что я никогда не смогу понять их, цыган, кочевых людей. Я сказала, что если я так и не смогу понять, пускай об этом кино и будет.

— Сейчас пырну тебя ножом, — это последнее, что я услышала, а потом с другой стороны пьяная телка рванула микрофон с камеры и стала кричать, что разобьет мне все, что у меня есть. Я даже не снимала — мой герой Даня вместо того, чтобы делать своей девушке предложение под куполом, расстался с ней по телефону и хотел напиться, но никто с ним не пошел, пошла я. Снимала как мы шли и как зашли, потом убрала — было понятно, что не стоит. Достала в следующий раз в пять утра, когда мы собирались идти обратно, и случилось это. Все кричали о разрешении на съемку, я умоляла меня послушать, вернуть микрофон, у меня началась паника, и сами полились слезы, и тут все резко перешли на мою сторону. Те же, кто орал о разрешении и о том какая я сука, отбирали у бухой микрофон и возвращали как игрушку обиженному ребенку. Идти было два шага, но нас даже подвезли на машине. Я не разговаривала, сидела просто вцепившись в камеру, а потом ушла в палатку, и Даня пытался влезть за мной следом — не приставать, а как-то просто потому что хуево, но я его все равно выгнала. И тем не менее — я как-то незаметно снова прошла этот путь, стала другом Дане, Султану, Валере, директору дяде Коле. Весь цирк вчера ломал голову над установкой моей палатки (на рассвете, правда, Даня упал на нее, сломав одно из креплений). Когда у меня отбирали камеру, он готов был подраться с компанией явно более сильных мужиков. Не знаю, хорошо ли это, что я постоянно так схожусь с героями, но это происходит. Боже мой, Леша, дрессировщик, вчера подарил мне волшебный кадр — он сидел на траве перед ноутом, слушая аудиокнигу про рыцарей и целовался со своей собакой, а сзади в клетке метались его дикие кошки. Все еще не знаю, что делаю, но иногда кажется, что получается, а еще кажется, что меня тут не бросят. Вот странно — еще недавно я считала это место филиалом ада, и ничего не поменялось, животные в клетках, пугающие клоуны и тд. Но что-то поменялось во мне.

Сегодня мой последний день в одиночестве собственной однокомнатной квартиры и по совместительству последний день в Балабаново — с завтрашнего дня я живу две недели вместе с цирком в Боровске, а именно в машине директора дяди Коли, потому что палатку господа цирковые так и не нашли, а в шатре класть меня не хотят — опасно (в тачке дяди Коли почему-то нет). Я пока не совсем въехала в свое новое существование без возможности куда-то сбежать, но подозреваю, что оно и к лучшему. Это по поводу тачки. А по поводу Балабаново — ура, как меня достал этот город. Отдаю себе отчет в том, что в России есть и похуже, но пронизывающая здесь все скука меня совершенно сжирала, и я не осознавала этого, пока не приехала в Боровск. В Боровске очень красиво и при этом в интересном смысле небезопасно по вечерам — много цыган и армян (и это опять же очень красиво). Оказалось, что в Боровске шапито помогают устанавливать местные пацаны — с одним из них я сегодня познакомилась, 15-летний Максим, подрабатывает поваром, совершенно гениально говорит и выглядит, но отказался сниматься — ну посмотрим, может, это пройдет. Камера очень сильно меня подводит, ломаюсь между тем, чтобы приноровиться выставлять все с нуля после каждого включения (что, кажется, невозможно) или поехать в Москву и отдать последние деньги за сервис, потому что цирковые все равно меня кормят, а сплю я в тачке, могу побыть бомжом. Вчера после установки шапито поймала очередную истерику, не смогла уснуть и в итоге монтировала то, что наснимала — ну, забавно, вроде сняла неплохо даже в темноте, но истории пока нет. Голова пухнет от недосыпа и нервов, взяла себе пивка и суши (в последний вечер за углом нашла кафе, где они за сотку) и пыталась сделать фото с надписью «Балабаново», где я показываю ей фак, но поняла, что это совсем уж дно и успокоилась.

Даня развязывает купол шатра. Я жду — это до трех или четырех утра. Пила кофе в трейлере дрессировщиков рысей, трогала цепкохвостого медведя. Мне плохо. Холодно и плохо, не понимаю зачем я здесь и еще никогда не чувствовала себя так одиноко. Я знаю, что это должно быть полезно, но это тяжело. Все время думаю, что ничего не выйдет, все говорят со мной и все меня видят. Думаю, не будь слабой, не будь слабой. Получается не всегда.

Села на траву у шатра, рядом, кряхтя, сел Михаил, говорит а я знаю, что ты будешь снимать. Я говорю ну? Он такой — не скажу, но когда человек на что-то долго смотрит, значит оно его интересует, ты будешь это делать в своем стиле. Я говорю че? В каком стиле? Вы где мой стиль то видели? Михаил сложил глазки в два месяца и сказал, что он все-все знает. Короче я ничего не поняла, электричество в трейлерах отключили, а я забыла зарядить в Москве акки к камере и ушла домой, чтобы вернуться к планирующемуся водкопитию. У меня тут нехватка розеток, поэтому иногда я отключаю холодильник, чтобы зарядить что-то. На этот раз я забыла его включить перед отъездом в Москву — было у меня, конечно, немного, но теперь и того нет (денег тоже). Что-то наебнулось с настройками камеры и доставляет мне проблемы — ни Геддерт, ни люди с пабликов не понимают в чем дело. Защитила в школе проект, думаю, точнее, что защитила, никто мне результатов еще не говорил. Теперь думаю, что главное выдержать, главное выдержать. Клоун Лобзик накричал на меня с порога, что я еще не отдала им видео их выступлений. Козел. Работа — работу надо сдать в понедельник. Если бы не Рикке, работы бы у меня не было. Буду делать ее сегодня ночью и завтра утром, потому что это все, что я могу. Ехала в электричке, прошел дождь, и солнце пробивалось через облака, ну знаете, такими красивыми лучами, все такое видели, и какую-то церковь ремонтировали. А я забыла наушники и уснула, чуть не проспала свое Балабаново. Но все-таки я здесь.

Короче я случайно вписалась в луганский цирк. Клоуны — из Луганска, директор — из Луганска. Час жду одного из клоунов от нотариуса, где он оформляет какие-то доки на получение его сыном гражданства РФ. Сам хочет, чтобы сын был украинцем, бывшая жена — чтобы россиянином, да и он не верит, что Луганск еще когда-нибудь будет Украиной. Через пару недель поедет на тачке забирать сына, который сейчас в Крыму с новым мужем его бывшей, сама бывшая стоит в очереди в Луганске тоже ради доков сыну. Сижу и думаю стоит ли мне поехать с ним. С одной стороны не такая яркая история, сын итак каждое лето катается с отцом, это не история перехода границы, гражданство — просто формальность, с другой — это будет в очередной блок пустоты между выступлениями цирка, почему бы мне не заполнить его таким путешествием, а затем, например, поехать со вторым на съемки, а с третьим куда-нибудь еще. Или одной поездки будет достаточно. Я не знаю. Вот именно в моменты принятия подобных решений чувствую себя наиболее неуверенно. Встала в 8 утра, была накормлена рисовой кашей, после трех дней на дошираке особенно счастлива. Написала смс хозяйке о том, что съезжаю 25 или 26 числа. Всерьез размышляю о том, чтобы спать в шатре в спальнике или поставить рядом с трейлерами свою палатку. А то заебешься, разоришься, да и такого контакта с цирковыми не будет. Из плюсов — стала своей очень быстро, из минусов — как всегда все пока выделываются на камеру. Акробат Максим зовет меня мышкой за то, как тихо я подкрадываюсь к нему со спины, когда он жонглирует. После нотариуса забираем вещи и гоним в Москву на цирковую тусовку. Надеюсь, это будет весело.

В рамках сближения с акробатом Максимом и от снедающей скуки (тут вообще ничего не происходит, за весь день мы только поклеили афиши) попросила его научить меня жонглировать. Ожидала пары уроков минут на 15, в итоге усердно училась два с лишним часа без перерыва и была мокрая, как будто неплохо потренировалась в зале. Максим оказался упертым, я — тем более, поэтому к нам несколько раз заходил то администратор, то помощник Султан, все пытались нас остановить, но никто не смог. В итоге два мячика я стала перекидывать реально неплохо, три — правильно, но не могу поймать и продолжить. Максим отпустил меня только, когда я наконец смогла идеально выполнить тройное движение, сказал, что теперь надо, чтобы у меня проветрились мозги, а потом устроим вторую тренировку. До этого умудрилась поссориться с администратором, потому что за два дня он успел меня крепко достать постоянным вмешательством в съемки, а теперь решил рассказать мне, что однополые браки — это ужасно, а мне надо бы уже задуматься о детях. Я сейчас злая и поэтому не очень профессионально и очень убедительно рассказала ему, где его мнение для меня находится. Потом жалела, конечно, но он продолжает увиваться за мной, так что эффекта вроде бы ноль, что положительного, что отрицательного. Все еще подозреваю, что тут ничего не выйдет, но все еще точно не знаю. Очень скучно, реально просто невыносимо.

У "Семью восемь" будет читка в Петрозаводске — как всегда очень неожиданно для меня. Надо сказать, я начинаю забывать, что я какой-то стороной драматург. Меня как всегда спрашивали в связи с событием, о чем пьеса, и я глубоко зависла, до сих пор не ответила. Стыдно сказать, но даже уже немного забыла. Человек пишет "лично для меня она о внутреннем Боге", думаю — о господи, так плохо? Случился небольшой коллапс — клоуны налили мне пива, а потом меня украла семья дрессировщиков питонов, кошек и голубей и налила водки. Делаю клоунам скриншоты-фотографии, надеюсь, они не обиделись. Камеру внутрь протащила, но не использовала — не могла ткнуть в этой тесноте прямо в лицо людям, которые сами меня пригласили. Не знаю, правильно это было или нет, но, наверно, все-таки у каждого из нас свои способы — мне было важно искренне сблизиться, хотя разговоры были, конечно, гениальные — что лучше купить: козла, дикобраза или павлина, с кем лучше будут фотографироваться? Кстати, сегодня рыси во время выступления случайно чуть не пожрали голубей (на видео не очень эффектно). Такие тут новости. По будням цирк не работает — просто стоит до следующих выходных, и часть артистов уезжает выступать по другим городам. Часть остается, и мне, конечно, интересно, как они коротают время — возможно, ужасно скучно, так было в эти пару дней вплоть до самих выступлений. Посмотрим. Вероятно, надо съезжать с квартиры — какой смысл за нее платить дальше, если я поеду за цирком? Если вернусь в Русиново, придумаю что-нибудь потом, все лучше, чем глупо потратить деньги. Если ехать с цирком, надо придумывать, где жить в Боровске. Но ладно. Это все потом. Последние дни вырубаюсь как мертвая, едва сольется на жесткий последний файл. Сегодня умудрилась уснуть еще и днем, зайдя домой просто перекусить. Чуть не проспала выступление. Последнее время постоянно думаю о том, что мне нужен второй объектив — чуть больше, чем 16, все-таки это ужасно неудобно, вот, например, в цирке, не иметь возможности совсем поменять расстояние — не могу же я вылезти на манеж во время выступления. Тоже надо подумать.

Тем временем, я попала в ад — это шатровый цирк. Выяснилось, что до меня его уже пыталась снимать Лиза Козлова, утром поболтали с ней по телефону и сошлись на том, что это совершенно жуткое место. Во-первых, понятно, животные в тесных клетках круглосуточно кроме выступления. Во-вторых, дрессировщики — один со слезами вчера час рассказывал мне о том, как он любит каждого из своих питомцев, и я была в какой-то такой фрустрации, что даже не сняла это. В-третьих, клоуны. Это персональный кошмар. Они ловят меня, запирают, страшно улыбаются и вообще ни на секунду не перестают играть. В-четвертых, администратор, который постоянно смотрит мне через плечо и пытается усадить с ним поговорить о сюжетной линии. Снимать это все, наверно, можно только если придумать какой-то очень прямой прием, потому что перестать замечать меня они, мне кажется, никогда не начнут. Но это полбеды. Второе — мне очень плохо. В Русиново мне было классно, я отдавала даже больше, чем у меня есть, я хотела снимать. Сейчас я совсем не хочу снимать. Мне здесь невыносимо, и я хочу отсюда сбежать. И там, и там кино у меня не получается. Я думаю, что я вообще, может, не могу снять кино. Что-то со мной не так, как с другими разбежкинцами, у которых получается. Мне интересно, я вижу, я фотографирую, но снять кино не могу. Понятно, что это, наверно, следствие все того же упадка, который со мной происходит уже какое-то время, но вот хвататься от отчаяния за то, что не нравится — правильно ли это? Или мне лучше вернуться в Русиново и до упора снимать пацанов даже если ничего не выйдет? Мне тут на днях очень польстил один однокурсник, сказав, что он считает меня одним из самых настоящих документалистов с нашего курса, потому что я постоянно бросаюсь в какую-то реальность. Я делаю это, потому что мне нельзя назад, некуда назад, вот и все. В каком-то смысле тут нет моей заслуги. И если так ничего и не выйдет, и я совсем сойду с ума в этой Калужской области, я всегда пытаюсь успокоить себя тем, что просто уеду фотографировать и снимать небольшие этюды по всей России и тогда, может, когда-нибудь у меня получится. Но было бы враньем сказать, что я не хочу, чтобы у меня получилось все прямо сейчас.

Надо сказать, что я очень сильно полюбила то, что я делала, поэтому наверно мне так прилетело в ответ, когда я поняла, что не складывается. Это вообще то, что я постоянно пытаюсь в себе заблокировать — чувство, которое затмевает все остальное. Я поставила сильный ограничитель в себе на это в плане окружающих людей, потому что в этом опыт у меня уже был, но не ожидала такого со съемками, а оно случилось. Сейчас мне надо уйти, и мне тяжело. Шамрай вчера приперся лазать по заброшке в тапках, Ваня ржал над ним всю дорогу. Дала им чирик на колу, не сказала, что наверно, на этой неделе меня может больше не быть в Русиново. Вчера они нашли меня сами — звонили, искали. Я не снимала. Мне было просто клево, поставила пять синяков на коленках, покурила какие-то сладкие сижки, играла в прятки. Вернуться я хотела бы именно за этими двумя. Не знаю, что с ними будет. Через два года Ваня будет поступать в Москву — может быть, это. Просто бросить их для меня уже вряд ли возможно.

Я задаю себе вопрос «что со мной?» и автоматически продолжаю его фразой «вероятно, программный сбой», потому что такие стихи писал когда-то мой знакомый по МШНК Алекс Микеров. У него было про любовь, у меня — непонятно про что, но все равно подходит. Разбежкина мне сказала, чтобы я просто писала — ей и в телеграм, не надеясь на ответ, потому что ответ неважен, но не в стол, потому что важно просто знание о том, что это читают. Я пишу — я ненавижу жалость, мне кажется, это яд, который убивает все: любовь, дружбу, твои способности, твои неспособности, просто тебя. Я не хочу, чтобы меня жалели, одновременно с этим я совершенно не знаю, чего хочу и что со мной происходит. Приходила хозяйка квартиры, модема тут нет, я вызвала ростелеком, но они почему-то не перезванивают — видимо, Балабаново. Сказала мне, что у меня в ближайшие 2-3 года родится мальчик (после посещения отца Власия она сама видит людей как сканер), я выдавила самое искреннее подобие улыбки, а про себя подумала, что со вчерашнего дня я пью таблетки — хер там. Написала Ване из Русиново, устроился ли он на завод, а он ответил — мама запретила. Минус один путь. А завод был, между прочим, пельменный — какая досада. Вчера я час кругами ходила возле дома мусульман и так и не зашла. Не знаю как. Знаю, для начала постучать, а потом как получится, но не постучала. Они красиво пели на чужом языке, я слушала у забора. Катя уехала. Пацанов снимать я не стала. Я почувствовала, что погасла, вот так, просто от пары слов о том, что кино из этого не получится, и не могу взять себя в руки. Лежала на кровати и плакала — с мокрыми волосами, думаю, надо уже сушить. Встала, прошла два шага, села поплакать на пол, нет, думаю, надо сушить, встала, взяла фен, плачу, сушу волосы, смешно и плачу. Под окном разбили шатровый цирк на неделю, видела такое раньше только в кино, пришла, говорю, давайте я про вас кино сниму, они говорят хочешь, снимай, в субботу приходи и снимай. Суббота завтра, сегодня — что, зайти к мусульманам? Просто прийти к пацанам? Перестать себя жалеть. Цирк — это вариант вообще, или мне просто хочется сбежать? Досушила, умылась, я вчера шла и думала, блять, может я гусеница, которая становится бабочкой? Очень же так то неприятный процесс, мы даже видео смотрели. Но удобно бабочке, конечно, знать, что она ею точно станет, а я то куда? Потом подумала боже какую хуйню я думаю. В общем, действительно, вероятно, программный сбой.

Искала повод вернуться в Москву от усталости и отсутствия Интернета — вернулась, застряла, успела встретиться с продюсером, сходить на марш и почти полностью пересмотреть стратегию съемок, если это можно так назвать. Отчаяние — позиция очень затягивающая, это я уже знаю, и поэтому обычно пытаюсь не позволять себе в него погружаться, но тут не вышло, и меня накрыло как-то совсем тотально — от неполучающегося фильма я мысленно дошла почти до своего рождения, и все на этом пути показалось мне убогим, глупым и недостаточным. Кажется до сих пор. Но понятно, что самое тупое в этом состоянии — сесть и сидеть, потому что пока сидишь, с каждой секундой себя становится все жальче и жальче, а это режиссуре, наверно, не очень способствует. Очень быстро смонтировала что-то с марша, попала на хроники.репаблик, внезапно получила за это деньги, что было, мягко говоря, вовремя и совершенно неожиданно. Надо скоро платить за второй месяц квартиры в Балабаново, а я не понимаю с достаточной точностью, что я там делаю и сколько еще, но арендодателям это, конечно, не объяснишь. Примерно 15 процентов моей головы, наверно, по-честному занято разработкой полного метра, что как бы одновременно и мешает мне думать о дипломе, и не дает нормально сдать поэпизодник. И тут очевидно, что надо слегка разбить задачи, хотя бы по дням — писать, потом снимать, снова писать и тд, потому что идея — днем то, ночью это, мне не удается. Но я продолжаю существовать в непонятном режиме. С камерой на марше, конечно, было круто — в смысле отсутствует чувство страха, когда мимо тебя тащат людей, бьют их дубинками, засовывают в переполненные автозаки. С первого курса журфака была на множестве разных шествий, но всегда успешно избегала винтажа, что безусловно большая удача, хотя, конечно, интересно (что тут скажешь). Через пару часов отправлюсь обратно в Балабаново и надеюсь не вылезать оттуда уже до питчинга, потому что потом не могу вылезти обратно из Москвы, к тому же я оставила там фен, зубную щетку и почти все свои носки, по которым уже ощутимо скучаю.

Утром решила никуда не ехать, осталась думать и монтировать. Почему я уже два дня как прилепилась именно к Ване и Шамраю? Ответ, на самом деле, на поверхности, мне нравится, что из всех остальных их история выделяется своей простотой. Ваня мечтает быть баскетболистом, но в Русиново колец нет, в ближайшем городе Ермолино — одно, но такое, что Ваня достает до него головой, дальше — в Балабаново уже есть раздолбанное, но все-таки поле, на котором они играют в одиночестве, постоянно возмущаясь и кольцами и мечами — все херовое, дешевое и сломанное. Шамрай — хочет быть как Ваня, но говорит слишком жарко, я не могу играть. Я отвечаю, что если так хочешь, наверно, надо играть несмотря на жару, и он возвращается на поле. Ваня не отступает вообще. Его лучший мяч хранит его девушка, сам он сейчас собирается выйти на работу на завод своей мамы на все лето. Я не спросила зачем — вот если бы он копил на мяч/на отъезд, в общем, не просто так, было бы круто, но этого я пока не знаю. Ваня — тот редкий тип в этом дворе, если вообще не единственный, кто умудряется быть один и при этом быть уважаем всеми. Цель остальных пацанов, в основном, бухать, играть в карты и хоть как-то убивать свою скуку. В этом смысле Герман среди них главный, но от этого не более интересный. Может быть, Ваня — основная линия, но тогда мне хорошо бы пробраться с ним на этот самый завод, не думаю, что это будет легко, учитывая, что с его мамой я даже не знакома. Приятно греет душу в этом варианте, что уже в феврале Ване стукнет 16, и его мама в идеале для фильма о нем уже будет мне не нужна. При этом вплести в линию Вани Германа и других пацанов — легко, потому что они пересекаются на поле и иногда на пьянках, именно Ваня умеет делать другим собачий кайф и т.д. Вплести туда мелких — Катю и Валеру — уже сложнее, но, наверно, тоже можно найти способ, если это действительно нужно.

Сижу на той трубе, в которую вчера залезал Герман, в кустах, курю, жарко, рядом женщина вывалила какое-то ведро с мусором в местный водоем. Катина мама резко стала против моих съемок, видимо, поняв, что в них много того, как ее бьет Катя. Я разговариваю с ней, она со мной — нет, такая странная ситуация. Ваня не позвонил, то ли забыл, то ли передумал. Водоем покрылся сплошь тиной, всего третий день, а я чувствую себя уставшей. Легче всего пока снимать Ваню и вообще пацанов, сложнее всего — Катю. Интересно вроде всех, сложить из этого что-либо до сих пор не представляется мне возможным. Двор — оказывается, все-таки слишком большая форма, даже если выделить в нем хотя бы только пять человек.

Утром мне на плечо спустился паук — нежно, прямо с потолка, на длинной такой ниточке. Я даже не закричала — а смысл. Сдвинула его вбок, он пополз куда-то ниже. Вчера решила снимать Катю — сегодня она выбежала на меня сама, самая первая, а потом случилось странное. Она не поделила колу с мамой, стала ее бить и кричать, что ненавидит, а потом убежала в слезах. Мама поговорила с моей камерой, я попыталась поговорить с Катей и поняла, что она маленькая тиранша. Она бьет маму, сестру и брата, не бьет только четырехмесячного младенца, на всех орет и всех ненавидит. На меня наорала тоже. А потом решила мной управлять — это снимай, а это не снимай. Я сказала, что если так, то пока, и она весь день безуспешно пыталась меня вернуть. Я, может, конечно и вернусь, но позже. Ушла с Германом, Герман как всегда просил пива и сигарет. Пили в кустах, Герман спрятался в какую-то трубу и махал оттуда ногами. Пошли играть в карты на поле. После дурака — в мафию, успела побывать шлюхой, комиссаром и мирным жителем. Наконец нашла Ваню. Все ушли на речку, я осталась с ним и его другом Шамраем. От скуки говорят пошли через лес, там заброшки. Пошли. Заброшки оказались одна краше другой. Первая — судя по всему какой-то завод, огромный, раздолбанный, с кучей разбросанных папок внутри, заполненных от руки. Нашли какую-то карту, долго ее изучали, пока нас не выгнали местные бомжи. Вторая — кажется, недостроенный дом, просто бетонные блоки, которые мы облазали. Шамрай ужасно хотел побыть оператором, дала ему камеру несколько раз, он кстати быстро все понял. Вернулись, опять играли в карты. Сел микрофон, подумала ептвою мать, но вообще это был хороший знак — я устала и много сняла, но опять всех подряд. Сегодня хотелось Ваню — завтра поеду с ним и Шамраем играть в баскетбол то ли в Обнинск, то ли в Ермолино, короче, позвонят. Ваня забил меня в телефон «ходячая камера». Пришла к бабе Наде, матери хозяйки моей квартиры. Баба Надя заставила меня сьесть яичницу, паштет, хлеб с маслом и хлеб с хреном. Я объелась, хрен был ей-богу самый вкусный в моей жизни. А потом, кажется, дала мне урок работы с материалом. Говорит — ломай жасмин, заберешь с собой. Я говорю как? Прямо ветку? Жалко же, такое красивое дерево. Она говорит чего жалеть, давай ломай. Висну на ветке, отрываю — слишком большая. В автобус, говорю, с ней не влезу. Баба Надя отвечает, ломай еще пополам. Я опять — ой жалко. Баба Надя не понимает че тут жалеть, для кого он вообще стоит жасмин этот? И сама ее мне отламывает. Отрезает еще три пиона. Крестит, конечно. Говорит если что тут ночуй, буду тебя внучкой звать. В общем, я шла с этой веткой и думала, что и правда все дерево все равно не унесешь. Но можно унести ветку — такую, которая удобно лежит в руке и влезает в автобус. Понять бы только какую именно.

— У меня мама в Русиново живет, ей 90 лет и очень скучно, заходи к ней попить чай, полежать, отдохнуть, поговорить. Я ей сказала, что приедет Даша-режиссер, она уже ждет. А квартира у нас счастливая, все себе то любовь находят, то работу, только Интернета нет, Даша, ты уж извини, давно никто не жил, не платили, а сейчас я уже и не знаю как. Сын у меня в ФСБ работает, он за квитанциями за квартиру заедет, может, чего поможет, но это нескоро будет. Я хожу и ломаюсь — психологически и физически, ищу отговорку — может, остаться еще на лекцию Разбежкиной, а вот пишет Лиза, что как же так, ты пропустишь целый месяц занятий? К чему такая спешка? Я прощаюсь с Сашей, с Пашей, с Никитой, с Леоникой, с Максимом, нет, я точно уезжаю, все, хватит, у меня есть письмо, если мне не разрешат снимать — это будет другой вопрос. Вообще-то у меня вчера и сегодня болит голова, и давит в висках от мысли, что я толком не знаю, что я буду делать, как это выстроить, как это снимать. Но я уезжаю, потому что ждать нечего, ждать только хуже. Хотела бы написать что-то вроде ну может я провалюсь второй раз, но не может, это не легко, я не еду просто так, я еду снимать, и я хочу, чтобы это получилось. Какой бардак, не могу найти две свои майки, которые я хотела взять, не могу ни на чем сосредоточиться. Надо перестать паниковать, перестать паниковать, хотя бы немножко убавить громкость этих слов в голове. Маша учила нас — это мыши, мыши говорят разными голосами — голосами ваших учителей и родителей, друзей и врагов "у тебя не получится", "ты бездарная", "ты не умеешь", надо засунуть мышей в банку, выкрутить громкость на максимум, так, чтобы зашкалило, а потом резко ее обрубить и просто больше не слышать.

У Ирины цветастый комбинезон, она ждет меня у дома 22, и мы поднимаемся на третий этаж — все по плану, но тут бац, квартира не открывается, как ни пытается Ирина пинать ее ногами и бить руками — не поддается. Проходит минут 15, Ирина предлагает молиться, я честно отвечаю, что не умею, но тут — о чудо — дверь почему-то наконец-то сдается. Норм? — спрашивает Ирина, — пойдет, — отвечаю я, и мы садимся заполнять договор. — Тут как раз у Русиново есть отец Власий, — по ходу комментирует Ира. — Если есть проблемы в личной жизни, сходите. — и внимательно смотрит на меня. — Обязательно, — отвечаю на всякий случай ну а правда мало ли что. Приходит смс от хозяйки по поводу проблемы с замком: «ничего страшного, там надо подпереть ногой, надавить слева и еще справа, и все открывается». — Ну то есть просто на него не закрывайте, — переводит Ира. Короче, слово за слово, на прощание говорит мне, что тут за углом река Страдаловка, только она очень глубокая не утони и вручает ключи. Слева действительно Страдаловка, справа — красное и белое, позади — магнит. На ключах синий брелок, покрытый стразами, ко мне на скамейку присаживается уже подвыпивший мужик. Лето, жара, Балабаново — нужно просто че-то там подпереть, куда-то там надавить, ну в общем, просто не закрывать, и все будет в порядке.

Наверно, есть в этом какая-то извращенная логика, желание хорошего, потребность защитить — в том, с какой агрессией на меня вчера напала на детской площадке женщина, ребенка которой я даже не снимаю. Но я вот думаю, какая это проблема, что ребенок, особенно уже достигший возраста ну 12-15 лет, продолжает в глазах родителей считаться их собственностью. Они нападают так, как будто я пришла ограбить их квартиру, хотя я не трогаю, не вмешиваюсь, даже наоборот — на их месте я бы задумалась о пользе постоянного нахождения рядом взрослого человека — вчера вот я помогала пьяному Кирюхе спуститься с заброшки, потому что сам он уже не мог. Какое зло я могу им принести? Или это просто страх журналистики как таковой в нашей стране как чего-то извращающего реальность, обязательно представляющего ее в самом невыгодном свете? Но не все ведь так, другие наоборот — ух ты, как здорово, снимай ради бога. От чего это зависит, как мне понять, у кого из них как сложилась жизнь и какие слова подобрать, чтобы не быть в их глазах кем-то, от кого надо прятать ребенка? Случайно оделась вчера как дура — в белую блузку, в которой по итогу, конечно, влезала по стене в какую-то заброшку. И конечно, не могла влезть, слишком высокая была стена — стояла еще и думала, что я всех их пропущу вперед, а потом уже буду карабкаться тут как каракатица, потому что при всех ну совсем пиздец. Но в итоге один другому кричит, чтобы дали мне руку, и все, раз, и я наверху. И так опять это страшно для меня — боже мой, СТЕНА. Видимо, это был второй уровень после забора, посмотрим, что дальше. Покупаю в дорогу пикник в пятерочке, у магазина выстроились мои чуваки. Одна спрашивает — когда вернешься? Говорю, что как только разберусь с квартирой, но в любом случае совсем скоро, другой обрывает ее, говорит, она все равно с нами будет гулять, с пацанами. Я смеюсь, но вообще то он прав — с пацанами веселее всего.

Когда мы с Рикке впервые подписали договор на полный метр, мы его в итоге провалили — может быть, она думает по-другому, но я, по крайней мере со своей частью, пришла к выводу, что была не готова. Не получалось ничего, думалось тяжело, писалось еще тяжелее. Через какое-то время мы перестали общаться с продюсером, а через год подписали расторжение договора. И почти сразу на нас свалился новый — правда, совершенно в другом жанре. А за это время случилось ну очень много — я мигрировала в сторону документального кино, Рикке долгое время проработала в одной из крутейших компаний страны, мы писали вместе и по отдельности сериалы, мультфильмы, веб-сериалы, какую-то ересь и что-то очень хорошее. В общем, прошло много времени. Но мы обе боялись, что ситуация с полным метром повторится, потому что полный метр — это, как ни крути, страшно, особенно, видимо, в первый раз. Что-то очень большое, как море, ты начинаешь по нему плыть и, если совсем не знаешь пути к другому берегу, то рискуешь и не добраться. И вдруг оказалось, что это весело. Как играть во что-то, как складывать кубики в детстве — я вспоминаю историю, Рикке вспоминает историю, мы вплетаем их в сюжет, формируем костяк, и вот спустя три часа тяп-ляп мы намечаем маршрут по этому глубокому морю. И уже не так страшно плыть. Мы выходили курить трижды — первый раз мужчина подошел к Рикке, когда она, проводя рукой по груди, изображала сок от бургера и сказал, что "обсуждая такое, курить неприлично" (что бы это ни было). Во второй раз этот мужчина исчез. А в третий к нам подошел другой с гитарой и сказал, что споет нам песню — почему-то "Владимирский централ". Рядом скакал щенок, привязанный поводком к его другу — двухмесячный найденыш, решивший в конце концов, что нет ничего удобнее, чем лежать на моем рюкзаке. А я думала, как же я все-таки не люблю Арбат — неестественно яркий, набитый туристами и туристической мишурой. И я дослушала песню и куда-то свернула, а потом свернула еще и еще — и на секунду мне показалось, что я все успею.

Пока что мне кажется, что на ходу — это самое сложное, что со мной случалось. Весь день я просто пыталась вычленить самое интересное из пяти часов разговора — это уже само по себе выматывающе. Потом поняла, что в разговоре отсутствует какая-либо структура, которая обычно есть в на ходу — с темы театра мы перескакиваем на любовь, с любви на политику, с политики на собак. Потом я поняла, что я не такой уж хороший слушатель, как мне кажется. Я не развиваю тему, иногда лезу невовремя, не говоря уже о том, как неаккуратно снимаю. Из пяти часов получилось полтора, и я поняла, что мой монтаж слишком рваный, такой же, видимо, как сам разговор. И как мне из этого сделать 25 минут или даже две части по 25 минут, чтобы в них было хоть что-то скрепляющее их изнутри? Я ничего не понимаю в драматургии в таком ее виде, судя по всему. Забыла про то, что должна была встретиться по поводу своего сценария — уже который раз, становится неловко. Думаю о том, как здорово, что во время любых путешествий у меня пропадает чувство лени — такое вот, что не хочется выходить из дома. Место, где спишь — не дом, поэтому, видимо, ты к нему не привязан, и идти куда-то гораздо легче. Поэтому, наверно, интересно, когда дома нет вообще. Не знаю, может быть, это глупость.