Драматическая Перипетия

Вот сложно — сейчас меня обвиняют в предвзятости, потому что я отношусь к Театру.doc, и я знаю, что, конечно, в этом есть доля правды — я закипаю мгновенно, если человек говорит про нас что-то плохое, но есть все-таки разница. Я готова выслушивать мнение того, кто с Театром.doc знаком и не любит его, а когда человек, будь он хоть четырежды гениален в своей области, говорит сначала "я туда никогда не ходил", а потом — "это не искусство", то я почему-то ощущаю за собой полное право просто перестать его слушать. Диалог — он работает в обе стороны. Я не умею играть в метафоры, думать образами, у меня нет поэтического языка, и я восхищена теми, кто им обладает. У других бывают проблемы с простотой, а еще — с тем, чтобы честно смотреть на то, что перед тобой труп, например, лежит, а не снимать летающую над ним бабочку. В общем, я боюсь, что мне тяжело учиться у того, кто заранее считает, что мой путь и моя условная вера — это ничто. Так диалог не начинается, не продолжается, он на этом заканчивается. "Зачем вы мне это рассказали?" Потому что ты не знаешь, не представляешь, а еще, по-моему, боишься даже приблизиться — вот с чем работает Театр.doc, он приближается за тебя. А еще чем громче человек кричит, чем больше он на тебя нападает и меньше при этом говорит по сути, тем больше я вижу за этим криком что-то другое. Это просто вынужденное столкновение с искусством, которое недоступно конкретно тебе. Такое есть у каждого — никто не умеет все делать одинаково хорошо. Но это не повод говорить, что всего остального не существует.

На человека, которому вчера было на вечере памяти Греминой больнее всех, было физически больно смотреть — и я старалась не смотреть, но все равно возвращалась взглядом. А потом другой человек просто взял и засунул ему камеру прямо в лицо — и ему пришлось отвернуться так резко, как я никогда от него бы не ожидала. Мне показалось, что даже меня этим ударили по лицу, и я поняла, что увидела, наверно, самое неправильное, недопустимое поведение документалиста, по крайней мере в моем понимании этой профессии. Стулья вынесли на сцену. Сидели и пели. Говорили, открыли вино. Вина оказалось, удивительно, слишком много. Резала помидоры, думала, что все как год назад и совсем по-другому. Но все еще не менее тяжело. Постелили на сцене все вместе черный пол. А потом все как-то очень незаметно и быстро исчезли.

Лучший подарок на десятилетие — онлайн-курс о документальном кино на Arzamas (страшно рады, что наконец-то можем рассказать о нем!). В пяти выпусках подкаста журналисты и кинокритики вместе с другими экспертами обсуждают наши любимые документальные фильмы конца XX — начала XXI века: некоторые из них фиксировали изменения исторического масштаба, другие же сами меняли историю. В дополнение к курсу — несколько отличных материалов: гид по жанрам документального кино, списки фильмов, навсегда его изменивших, и, например, подборка, в которой к известным игровым картинам подобраны парные документальные (а еще можно проверить свою киноинтуицию в хитром тесте).

Вообще-то оказалось, что больше всего на свете мне нравится снимать (в том числе фотографировать), а не писать. И это довольно большое открытие для меня. Писатель руководствуется все-таки прежде всего именно словом — как Данилов в своей книге "Сидеть и смотреть". Если бы он все это просто заснял, было бы совсем не то, потому что самое интересное в книге — это именно то, как он эти свои наблюдения излагает. Мне не приходит это в голову. Я руководствуюсь светом и рамкой кадра, которую последнее время вижу намного чаще, чем раньше. И я не думаю, что я могла бы лучше описать сидящую у окна в храме женщину, чем я могу ее заснять. При этом я не снимаю, мне кажется, чувственно, как это делают другие. Я снимаю очень прямо — так же прямо, как я пишу. По-моему, я даже здесь это уже упоминала, так запало мне в душу, что когда-то кто-то сказал мне, что мой стиль похож на Довлатова, и я ужасно радовалась. На майских я все время думала, что надо бы записывать то, что происходит, все эти разговоры, все эти знакомства — но не стала. Потому что это показалось мне автоматическим. Я присвоила себе профессию драматурга, еще не обретя на нее права, и я, по-честному, не чувствую сейчас, что я могу написать пьесу. Я не хочу, а ради чего тогда — ради имени в конкурсах? Это приятно, но сейчас мне этого уже мало. И вот что: сейчас я думаю, что я не драматург, тем более, не писатель и даже не сценарист — я просто внимательный наблюдатель, успевающий достать камеру, а еще я очень люблю ходить, и это, может быть, сделает меня в конечном итоге все-таки режиссером.

Катя говорит — перелезай. А я на поле и не могу найти шину, чтобы перепрыгнуть обратно. Я отвечаю, что не умею, не подтянусь. Она говорит — давай, я камеру подержу. И смотрят все пацаны, я знаю, они все время смотрят. Я отдаю ей камеру, подтягиваюсь и перелезаю. Не так уж и сложно. Утром решаю сесть перед домиком и просто сидеть. Приходят девочки. Сначала корчатся, через полчаса забывают, снова вспоминают про меня и забывают опять. Вся задница в тополином пухе, но мне тут вообще не до красоты, тем более, я уже поняла — мелкие все просто сами липнут ко мне, пятнадцатилетние стараются подкатить, 11-12 — самые сложные, с ними надо просто говорить только на их языке, а их язык это в основном мат и понты. Они толком не понимают, как ко мне относиться — я вроде взрослая, но покупаю им сижки, вроде такая же как они, но так не тусуюсь. И видимо из-за этого им реально постепенно становится все равно. Родители делятся на два типа — одни неожиданно доброжелательны. Когда я красочно расписываю, что я буду делать кино про дворовое детство, они начинают ностальгировать и на все соглашаются. Другие — шепчутся у меня за спиной со злобой. Я всех их слышу, двор, на самом деле, ужасно тесный. Но пока что мне не до них. Герман тушил мне загоревшиеся от бычка волосы, я думала, это кинул он прямо в меня и отошла потом с ним поговорить — типа не по-пацански, я тебе сижки купила, а ты их в меня. Оказалось, это Антоха кинул в него, а попал в меня. Помирились. Какой-то странный собачий кайф сняла, без удушения — просто быстро-быстро дышишь, потом тебя поднимают и бросают на землю. Бросали, конечно, Германа. Было ощущение, что пиздит. Умудрился упасть и даже ответить на телефонный звонок, хватался за сердце. Большую часть дня тусила на футбольном поле. Иногда кажется, что оттуда можно вообще не уходить, там сосредоточена вся жизнь двора. С двух сторон играют разные компании, у стенки курят, играют в карты, едят кукурузные хлопья, дерутся. Ваня хочет быть баскетболистом, поедет в Москву в ЦСКА. Во дворе Русиново нет колец. К четвертому дню раззнакомилась со всеми в хостеле, даже жалко уезжать. Оставила свой номер Сане из Чувашии на всякий — такая у них крутая в Шумерли компания, хочется сгонять. Весь вечер я отсматривала материал, а они рядом играли в буру и смотрели у меня самое интересное. Оценили драку. Каждое утро мне заново страшно ехать, я чувствую усталость именно утром, хочется еще полежать, хочется кофе, в комфортный душ с полотенцем и тд. Когда приезжаю, первые минут 15 туплю и хожу вокруг дома, потом выбираю какую-то первую точку, потом уже не рефлексирую. Сегодня первый раз успела в середине дня съесть булочку. Зато курить успеваю много — это с пацанами легко. Думаю, что чтобы совсем влиться, мне надо реально стать частью двора. Я уже, в принципе, почти своя, но если бы я жила там — было бы намного лучше. В Русиново сдаются квартиры. Думаю, что тупо въехать туда на месяц — это хороший вариант.

Приехала в 11, во дворе один Валера, и тот идет домой. Пасмурно, села на скамейку, думаю бля. Валера решил домой не идти — мы пошли звонить в домофон Ярику и второму Валере. Они нас пустили в падик, потому что пока мамки нет, им гулять нельзя. Не выдержали и потом пустили нас и в квартиру, где постоянно орали друг на друга, кто должен отвечать за палево. Ярик сказал, что Валера в меня влюблен, Валера покраснел и сказал, что Ярик дебил. Мамка приехала, но почему-то пацанов не выпустила, и мы с первым Валерой забрались в "домик" — это тупо домик на детской площадке, но он же, судя по всему, место сбора для всех. Они постоянно говорят погнали до домика, го в домик, потом мы приходим в домик и сидим, а потом го вокруг дома, а го еще раз ну и тд. В этот раз в домике были телки, которые не стали протестовать, чтобы я снимала (о боже) и даже накарябали на стенах, что кто-то + кто-то = любовь. Долго гуляла с Валерой и его другом с дач Мишей. Купались, Валера нашел какой-то сундук, но оказалось, не сундук. Долго думала, как доебаться до пацанов постарше, которые мне интересны. Ушла покурить за дом, чтобы подумать, и тут вся эта толпа вышла на меня сама со словами, а ты пива можешь купить? Я этого ожидала, взяла у них бабки, пошла купила. Они тусили с видом мы ниче тебе не должны, пошли "на плиты" — это какие-то реально плиты, видимо, от стройки, на которые можно забираться, короче, там они бухают. Там состоялся мой гениальный диалог с пацаном по имени Герман. Он был примерно такой: — Ты че бля снимаешь? — А тебе че бля? — А че бля? — Ну вот именно а че бля? — Че? — Че? — Хуй в очо! Но остальные снимать разрешили. Напиздела всем, что я режиссер, теперь весь двор считает, что про них будет кино в кинотеатре и друг другу это пересказывает. Надеюсь, это им тоже скоро надоест. Ужасно устала. Чувашские братья слушают на кухне Иванушек и шикают всем входящим, чтобы были потише. Выпила с ними чай, покурила, сказала я все, пока, потому что хочу отсмотреть материал. Проследили мою комнату, обещали зайти. Тоже хотят в кино.

Эйфория прошла. Я приехала обратно. Дети делятся на два типа: снимай только меня меня даша даша ты где и не снимай меня. Телки разбегаются врассыпную как только я к ним приближаюсь, пацаны — лучше, но пока у меня их четверо, и они все время разговаривают со мной. Не знаю, пройдет ли это, если я буду там постоянно. Если нет — какая-то лажа. Был, правда, один очень смешной момент — пацан Гарик сорвал с клумбы цветок, чтобы подарить мамке и огреб от лавочки местных бабушек, это было смешно. Двое родителей не против, чтобы я снимала их детей. Остальных я еще не видела. Катя, одна из моих надежд, вообще пока не в городе, а у бабушки. Долго не включалась плита в хостеле, справилась только с помощью какого-то мужика. Чистых тарелок нет, грязных, впрочем, тоже. Нет ни масла, ни соли, странно, что я не заметила этого в первый раз, ничего не купила — пожарила на сухой сковородке яйца с сосисками и хлеб. В принципе, ничего и не хочется. Опять гроза, ощущение, что ничего не получится. Встретила одного из чувашских братьев, но была, видимо, такая, что контакт как-то не пошел. Не знаю. Надо взять себя в руки как всегда. Мне нравилось глазеть по сторонам, а теперь надо посмотреть как-то глубже и как-то очень правильно себя вести, а я не знаю как. Они все спрашивают меня — а зачем ты снимаешь зачем зачем. Я не знаю.

Я посмотрела на себя в зеркало — там веснушки, лицо обгорело и облезло, майка растянулась, поверх я повязала дождевик, все равно всю неделю обещают дожди. Мне понравилось. Думаю о том, что надо взять в руку майского жука. Вчера отказалась, испугалась — у меня такого никогда не было, он же большой, большое такое красивое насекомое. А мне говорят ну что ты, он же только руку лапками щекочет. Хочу, чтобы щекотал. С меня упал груз какой-то боли с истекшим сроком давности. Почувствовала себя Крымовым на наших занятиях — какие-то слезы из ниоткуда, совершенно счастливые. Я думаю, будет, наверно, и больно и сложно, но все по-другому. Очень сильно по-другому, вот с этим облезлым носом, не знаю как сказать. Лишнего говорить не хочется — хочется лазать через заборы, чем и займусь.

Ведьмина метла — это такой большой шар из иголок, который образуется вместо острого конца у ели, когда мутирует почка. Раньше про мутации не знали, поэтому думали, что на этом шаре ведьмы собираются на шабаш, вот и ведьмина метла. Одна такая находится где-то в Екатеринбурге прямо у кладбища, как будто реально для шабаша. Мужчина с погонялом Одуванчик вчера поймал тритона у дороги и показал мне его — брюшко, говорит, как у крокодила. Я не знаю, но красивое. В Балабаново нет почти ничего, ну то есть, есть Ленин и площадь с вечным огнем, который стерегут школьники. Завтра у них тут будет, конечно, какой-то концерт. Весь день льет как из ведра, я попряталась во всех укромных местах по пути, а их тут немного, нашла свой хостел, подружилась с женщиной из Узбекистана, за что та дала мне два матраса вместо одного, потому что тут очень жесткие пружины у каркаса кровати. Узнала, что в Балабаново протекает река с названием Страдаловка — посмеялась. Забыла очки. Линз хватит на десять дней. Решила останавливаться каждый день в новом городе — завтра это может быть Обнинск, Боровск или Ермолино, я не знаю. Автобусы в Русиново отходят ровно от той площади, где будет концерт к 9 мая. Мне было сегодня интересно наблюдать за девочками — почему-то там только девочки — которые самоотверженно стоят по стойке смирно под ливнем у вечного огня, а потом переодеваются, их встречают мальчики, они идут куда-то. Их заставляют или они сами? Я так и не спросила. Вообще мне нравится лажать в одиночестве, потому что иногда даже получается не лажать.

Натерла на ноге огромную мозоль, пока гуляла с Дурненковым в своих новых идентичных с ним кедах, и умирала потом весь следующий день. Не могла выбраться из Тольятти на поезде, на автобусе и снова на поезде, но все-таки в конце концов улетела на самолете. Все это было ужасно весело, и каждый новый таксист (а я сменила их за день штук пять) спрашивал — что, опоздали? И я начинала смеяться. От Москвы странное и непривычное ощущение перевалочного пункта, где я могу поваляться, выстирать все свои вещи, бэкапнуть материал, обнять всех, кого я люблю и собраться дальше. Оставаться надолго как будто просто нельзя — ощущение, что важная натянутая нить (с реальностью? это пафосно) может порваться, и я не успею за нее ухватиться. Говорила с Дурненковым о том, что потеряла способность писать для индустрии, писать вообще то, за что сценаристам платят деньги, и он меня легко понял. Сказал, что поэтому он совсем углубился в театр — там все равно все более живое, хотя и денег, конечно, не ахти. Нельзя разрешать себе усталость — это важно, просто не разрешать. Нельзя разрешать себе замыкание, когда ты приехал что-то искать — я закрылась в первый день настолько, что не отвечала на прямо обращенные ко мне вопросы людей — разумеется со мной в ответ ничего и не случалось. Русиново — это намного страшнее, там, мне кажется, у меня нет такой возможности побыть в себе и медленно вылезти наружу, как черепашка — там хорошо бы зацепиться сразу, и я пока не представляю как. Но поэтому и надо ехать — на берегу ничего невозможно спланировать кроме автобуса, на котором ты отъезжаешь — это я уже поняла. Вообще главное — приезжать к выходу новой игры престолов и последнего героя — шучу, конечно. А отчасти нет — начать разговор с обсуждения последней серии можно, видимо, почти с любым на свете человеком. Вообще главное — это быть проще. Я зачем-то сказала Диме, продающему кукурузу у Волги, что я режиссер, а он мне ответил — а я вообще-то поэт, знаешь, как напьюсь, вообще начинаю говорить только стихами, жена считает, что это такая шиза, но шизофреники они же злые, а я вот совсем не злой. И то, что он мне сказал было гораздо интереснее, чем то, что я могла бы предложить ему о себе.

Серега играет в покер онлайн — он вообще не выходит из хостела и через определенные промежутки времени я постоянно слышу звук раздаваемых карт. У Сереги серьга в левом ухе и он жалеет, что в сети не видно лиц, иначе он бы давно всех победил. Дима работает на пляже в ларьке — варит кукурузу и продает мороженое. Он обожает Пелагею, включает ее здесь на всю набережную, кстати, скоро у нее концерт в Тольятти. У Димы есть его пацаненок — Мирон, у которого болит горло, но он, конечно, хочет мороженого, а у Мирона есть мама, которая сейчас выцарапает мне глаза. Тут вообще такие телки — злые, все шкуры, говорит девушка из хостела, которая сегодня ночует в моей комнате. Мы гоняем курить, подставив палку под дверь подъезда, она любит триллеры, хочет стать инструктором по йоге и съездить с мужем в Крым. Говорит, что вообще-то «мечтала быть юристом в мусарне», но жизнь как-то иначе сложилась, вот уже дочке шесть лет. А еще утром меня чуть не стошнило, мне казалось, я умру от страха, я бегала за шоколадкой в перекресток и думала, как сделать так, чтобы хотя бы не дрожали руки, на камере же все видно. Такое было яркое солнце, я снимала вслепую (и многое засветила), я обгорела, я подумала вау, вот человек, которого мне не стыдно спрашивать про любовь. Ужасно неудобные кеды, я натерла ноги и почувствовала это только потом. Зато такие же как у Славы — надо же ведь было накануне купить от балды ровно такие же. И в конце он говорит мне спасибо, вы заставили меня задуматься, и еще говорит приезжайте ко мне на дачу. Жигулевское пиво прикольное, Волга очень красивая, если бы не ебучие кеды, как же болят ноги. Завариваю дошик, Серега начинает новую партию. Говорит, кстати, можно неплохо заработать. Я верю и иду спать.

Еще вот, чтобы сбить пафос — я знаю, чего я реально боюсь, я боюсь верхней полки в плацкарте, потому что я забираюсь туда грация кошки ловкость картошки. Кому как не мне вчера в поезде должна была достаться верхняя полка БЕЗ ступеньки? На противоположной верхней полке ехал рыжий парень, который, когда я в пятый раз не смогла подтянуться, наконец-то не выдержал, заржал и уступил мне полку со ступенькой. Все купе переживало, но в какой-то момент я таки забралась и теперь хочу начать на ходу с наиболее волнующего меня в жизни вопроса: как перестать бояться верхних полок в плацкарте и начать жить?

Здание вокзала серое — серое здание в огромном поле, я вышла, и все разбрелись по такси и машинам родственников, а я подумала блять, где я, но через 900 метров нашлась автобусная остановка. Я ждала чего-то похожего на Самару — рано или поздно должен начаться город, то, что обычно называется городом, а не просто одиноко стоящие на большом расстоянии друг от друга дома. Но вот я приехала — маленький по меркам Москвы спальный район из многоэтажек, здесь я живу. До центра 40 минут на автобусе — слева лес, справа река. Остров Элвиса не очень похож на Элвиса, не поняла пока, можно ли туда прийти просто так, наверно можно. Из окна выглядит заброшенным — покосившиеся никому не нужные лодки, ни одного человека. Я в центре. Сбербанк закрыт, продавщицы смеются надо мной и рассказывают, где банкомат. Ни макдональдса, ни кфс, зато очень много пива, реально много, настоящее жигулевское море. Самая большая улица, конечно, Ленина, заканчивается в парке культуры и отдыха, где я сижу сейчас и продолжаю думать, о чем спросить Дурненкова. Он сказал, что сейчас загородом (тут есть еще и загород), взял мой телефон, позвонит, жду. Все карусели, кажется, сломанные, а еще здесь как будто все знают друг друга, а еще нет ни одного человека в пальто, только я. Утром я почему-то была в ужасной панике, не могла открыть дверь хостела, не могла объяснить себе почему. Я не боюсь ни высоты, ни темноты, ни одиночества, я боюсь потеряться, такая глупость, я ведь даже еще не в лесу.

Пытаюсь в последний перед отъездом день объяснить себе, чем я руководствовалась, так легко и быстро выбрав в собеседники Славу Дурненкова. Я почти не читала его пьес, никогда не общалась и даже просто не видела его вживую — только посты в фейсбуке и рассказы Зелинской, все. И тем не менее мне даже не хотелось думать дальше (всегда не понимаю — лень это или интуиция). И вот в очередном видео обсуждения его пьесы Угаров говорит о немоте, о том, что главный герой сейчас не звучит, что стыдно писать "Сережа. Как красиво за окном!", потому что ничего не говорит Сережа, такое вот время, и Слава в него очень чутко попадает, делая всех своих героев пьес одновременно главными и второстепенными, фактически безликими, но при этом обладающими всеми чертами лица. А немота ужасно мучает меня и как драматурга, и как человека — только я так еще не умею ее выражать, я только бегаю пьяная на тусовке Любимовки и пристаю к драматургам с вопросами — почему получается так, а не иначе? Это со мной не так или со всем вокруг не так или вообще все так, просто смотреть надо по-другому? Или вот я второй день думаю о простоте — как важно, что дети в ответ на любой вопрос начинают искренне искать ответ, а взрослые чаще всего начинают думать о том, как лучше ответить. Поэтому и результат у детей всегда гораздо интереснее и думаешь, как же это точно да и так просто вроде бы. Но чем дальше, тем как будто меньше этой простоты. Я одновременно хочу стать сложнее и остаться в ее рамках как драматург, и я не знаю как. А Слава, по-моему, знает. И еще он говорит: "чем больше халтуришь, тем меньше тебе потом дается свыше" — о вдохновении. Это большая правда на самом деле, по крайней мере я в это совершенно верю и поэтому сейчас отчаянно бегу от всех предложений индустрии тв, которые выходят за рамки моего банального жизнеобеспечения — кормить кота, кормить себя, оплатить до конца учебу. И я думаю, что лучше было бы отказаться, может быть, совсем, потому что любой договор вешает на меня ответственность заниматься тем, чем я не хочу или хочу сейчас, а перехочу потом. Этот внутренний разговор происходит у меня уже довольно долго и, видимо, не просто так — нужно закончить то, за что я взялась и сделать это хорошо, а потом временно или совсем больше не писать для индустрии, потому что мне кажется, что сейчас меня как человека она попросту тащит назад.

Коломенское ночью гораздо красивее, чем днем — хорошо, что оно всегда открыто. Там тихо и на огромном, кажется, совершенно необъятном пространстве не встречается ни один человек. Только какой-то ручей между двух огромных лестниц, Москва, изгиб реки вдалеке и внезапные оазисы храма и дворца, подсвеченные как будто только для тебя. Снова похолодало, а у меня появились новые джинсы — впервые, наверно, не обтягивающие, потому что такие мне уже надоели. Я думаю, что я достаточно красива и больше не хочу сравнивать себя с другими и пытаться влезть в выдуманный формат. Слава, здравствуйте, что вы ели сегодня на завтрак? А что вы думаете о зависти и любви? Осталось несколько дней, и я уеду. Мне нравится, что вокруг тишина.

Случилось следующее — я проснулась утром, посмотрела на свои вещи и подумала, зачем они мне нужны? Полдня я с непередаваемым восторгом выбрасывала все, что мне нахер не нужно и ожидала, что к ночи квартира будет сиять пустотой, как я всегда и хотела — но она, падла, не сияет. Я не выкинула, кажется, и половины, потому что выяснилось, что у меня в разы больше херни, чем я предполагала. А я хочу уместить все в один рюкзак. Потому что мне кажется, что с каждой исчезнувшей вещью из моей головы исчезает лишняя стена — это вообще из школы, я ненавидела эту форму, это — подарили родители, и мне никогда не нравилось, это — посоветовала купить подруга, но не я, это все не я, а я хочу быть только собой. Стены, пол, потолок, книги, матрас, жесткие диски, флешки, камера, микрофон, батарейки, ноутбук, джинсы, футболка, свитер, ну ладно — кот, его я уже никогда ни за что не выкину. Я завидую людям, которые имели возможность строить себя с нуля сразу — у меня это не получилось, и теперь надо сначала отодрать фальшивый слой, а потом создать свое заново. Когда-нибудь я просто навсегда отсюда уеду, а пока — я просто сделаю все, чтобы это стало моим.

Надо же было путем долгих мучений и нескончаемого выбора остановиться именно на той церкви, в которой крестили Леонику. Чудесная была ночь, и службу мы почему-то слышали отчасти на французском языке С праздником!

Однокурсник Паша не так давно предложил мне делать спектакль с особенными ребятами, которых он нашел в ЗИЛе, и мы пришли к ним на репетицию. Я в них искренне ужасно заинтересована — мне всегда очень хочется узнать, как они видят мир. Один обожает и всюду рисует метро, другой — говорит, что он режиссер, управляющий в своем сознании Глюкозой и Леонтьевым, третья — Надя, немая, которой вообще, кажется, от природы не требуются слова, потому что ей хватает просто ее энергии. Сегодня мы были у них на отчетном спектакле и видели их родителей. Васе, большому и очень любвеобильному парню, мама все время говорила "ну заправь же рубашку, вылезает!", а потом оборачивалась к нам — "скоро поедет играть в большом кино, в Крыму будут снимать. Нет, не могу рассказать, там серьезный договор, большой, настоящий, заплатят, нельзя разглашать". И единственная и самая большая проблема — их так много и в них так много, что я не знаю, как рассказать об этом складно, не рассыпаясь и не дробясь. Я не хочу писать (пьесы и сценарии), не хочу работать, потому что сейчас мне вдруг просто очень интересно жить. У меня есть друзья, которые видят так же, как я и при этом совсем по-другому. Мне не требуется объяснять им, над чем я смеюсь — я знаю, что они тоже всегда замечают. Сегодня, как ненормальное, шпарило солнце, и Леня пряталась под плащом, чтобы не сгореть, а Пашу водитель, как брата, просил открыть в автобусе все люки. Пицца в магазине готовилась семь минут, и эти семь минут мы курили, говорили, пели и танцевали, а потом пришел Максим и сказал — вы такие красивые. И мы добрались до Пашиного дома и снова танцевали и разговаривали — такая большая библиотека, господи, как много я хочу прочесть, как мало я успеваю. Мне катастрофически не хватает времени — я хочу видеть, ездить, слушать, играть, читать, смотреть, узнавать, разбираться. Я очень много в себе не слышу, ужасно много, но постепенно я что-то распознаю или мне так кажется, но это в любом случае такое приятное чувство. Я случайно нахожу храм — маленький и красивый, несколько минут от Преображенской площади. У бабушки на руке синяк, она говорит — "думаешь, наверно, бабушка колется, а я не колюсь, он сам!", мужчина никогда не пробовал тыквенник, я тоже, а еще я совсем не умею правильно завязывать на голове платок. В прошлом году крест на крестном ходе несли одной рукой, потому что рука у несущего была сломана, в этом, говорят, все в порядке — понесут сразу двумя. Рыжий теплый кот ест из огромного стеклянного блюда. Я слепну на какое-то время, и мне это очень нравится.

А еще как-то отдельно совершенно здорово каждый раз, когда впервые ловишь себя на том, что чувствуешь вечерний летний воздух — он пробирается с улицы даже на мою неубранную кухню, ползет по столу, усыпанному крошками кулича и заползает в меня. Это классно.

— Ну, — говорю — я думаю, мне так плохо, что уже ничего не страшно. — Это хорошо, — говорит Разбежкина. Сто лет не заходила на школьный форум, давно не было заданий, которые надо было бы там выкладывать. Даже не понадобилось наткнуться на что-то свое из старого — вспоминала свои первые попытки контакта, особенно, со строителями, стало смешно. Нахожусь на какой-то границе, которую ощущаю почти физически. Мне то очень хорошо просто от мысли, что я упаду во что-то совершенно для себя новое, то плохо от того, что не за что зацепиться на данный момент. Но я думаю, что любая зацепка мне могла бы сейчас только мешать. Случилось какое-то эмоциональное выгорание/перегорание, как там это называется — ни боли, ни обратного. Как будто в одной из частей меня просто выключили, и мне все равно. Мы с Леоникой и Максимом сегодня на улице подобрали красивый цветок — его, видимо, кто-то нес в букете, и головка, слишком тяжелая, отломилась. Леня достала из своих волос заколку и прикрепила его мне к плащу. Надо выйти и пойти, выйти и просто пойти, идти, идти, идти, вот и все.