Драматическая Перипетия

Уже несколько лет прошло, как у меня в квартире из стены вырвался карниз — не выдержал веса слишком тяжелых штор. Чтобы он не упал, штору я сняла, а чтобы закрыть свет из окна, недолго думая, натянула на полувыпавший карниз пододеяльник. Через какое-то время после того, как я стала жить не одна, свет почему-то стал пробиваться снова, и пришлось повесить еще один пододеяльник. Теперь у каждого над головой висит свой. Мои родители этого наотрез не принимают, и почти каждый раз, когда я прихожу к ним в гости, спрашивают, не починила ли я наконец карниз, а я всегда нахожу отговорки, чтобы не признаваться, что вообще не хочу его чинить. Мне нравится, что у нас в квартире на окне висят пододеяльники, на стене — Вуди Аллен, на холодильнике — фотографии, что стол всегда завален техникой и что мы никогда не довольны. У Разбежкиной на плечах был платок в горошек, когда она заваривала кофе на кухне, и я думала, как бы мне изловчиться, чтобы сфотографировать ее — не получилось. Я думала, что время летит слишком быстро — сейчас и вообще — что мы не успеем доразобрать сборку, что я не успею дописать пьесу, что у меня совсем нет денег и что я не хочу брать ни один заказ. Мы успели, и она попросила, чтобы я услышала мелодию своего фильма. Не надо больше никуда ехать. Не надо ничего доснимать. Есть все, просто оно неправильно собирается, потому что я постоянно думаю, постоянно выстраиваю конструкции, которые работают на бумаге, но не работают в кино. Мне было очень спокойно — впервые за последнюю неделю, которую я провела в полуистерическом состоянии. Я не хочу быть кем-то средним, кем-то обычным, я даже не хочу быть сценаристом, я не знаю, как быть просто счастливым человеком — без глупости и пафоса, правда, не знаю и слишком часто об этом думаю, а самое ужасное — начинаю мучить тех, кто рискует находиться ко мне близко. Потом мне становится стыдно — и еще хуже. Потом — все идет по кругу. Потом я вдруг выпрыгиваю из этого и ужасно боюсь, что это повторится (и оно повторяется). Придется долго перекладывать кусочки цирка, смотреть Феллини и Муратову, первого — за мелодией, вторую — вообще. Забавно, что я провозила Феллини с собой все лето, все время собираясь посмотреть прямо в цирке, но так и не смогла. Обычно я просто скидывала материал и вырубалась (потому что важно было еще не проспать, а то рысь убежит без тебя). В конце концов монтаж занял все место на моем компе, и Феллини пришлось снести (я радовалась — я не люблю Феллини). И все-таки он меня настиг. Иногда я не знаю, зачем и почему я пишу эти тексты. Мне кажется, что вообще это здорово чего-то иногда (и даже часто) — не знать. Это дает шанс для какого-то поиска. Но я всегда так ужасно этого боюсь. Как будто все еще можно во что-то проиграть — на самом деле ведь вряд ли. Проиграть — это перестать пытаться? Не думаю, что это возможно.

Мы сгоняли на показ "Варда глазами Аньес", и меня неплохо накрыло. Надо сказать, я никогда не смотрела Варду, и у меня было ощущение после этого фильма, что начать с конца — не такое уж плохое решение. Потом мы говорили о том, что она, конечно, напоминает Разбежкину — и мы не про рост (шутки за 300), а про внутреннюю режиссерскую силу и про отношение к жизни, которому искренне хочется научиться. Отношению к жизни как к игре. На самом деле, игра может быть местами ужасно сложной, но тем не менее в конечном итоге это всегда радость — ты встречаешь чью-то жизнь, живешь чью-то жизнь, собираешь чью-то жизнь заново из разных кусков, и это, конечно, должно быть жутко интересно. А я постоянно страдаю — с рафкатом я облажалась, потому что "монтирую как сценарист", и после Варды мне почему-то вдруг стало понятно в чем дело. Я вцепилась в историю Валеры и Яны, Лешы и Марины мертвой хваткой и проигнорировала все остальное. В итоге, видимо, это больше похоже на текст, чем на кино. Но я знаю, что это можно исправить. Всегда обидно оказываться не гением в очередной раз, как бы глупо это ни звучало. Я такой человек, у которого обычно не выходит ни с первого, ни с пятого раза, но на шестой иногда случаются чудеса. Вообще одна из самых сложных вещей — это избавляться от комплекса отличницы во взрослом возрасте. Какая ведь, действительно, травмирующая хуйня — всегда получать пятерки. Мне интересно увидеть и узнать тысячи вещей, и, наверно, из чего-то я могу сделать кино, из чего-то — пьесу, а из чего-то сценарий. Наверно, я могу не соревноваться с собственным парнем, потому что у него всегда получается лучше, чем у меня. Наверно, я могу позволить себе просто любить жизнь так, как я люблю ее на самом деле. "Вокруг нас не было ничего нейтрального, все было гипертрофировано." Варда как-то не потеряла себя в 1968 году, окруженная Деми, Годаром и прочими пацанами из новой волны. Нужно научиться идти своим путем — остальные идут рядом, а не пересекают тебе дорогу.

Отправила рафкат Разбежкиной, она ответила — "спасибо, ты первая!" Посмотрим, что она скажет дальше. Там много, надо сказать, сцен, которые для меня важны, но есть одна особенная — Яна в темноте пытается объяснить Валере, что не надо воспринимать ее как женщину, надо — как партнера, как бесполое существо, но он не может, потому что ну, она же женщина, как иначе? И я помню, как много Яну это волновало вообще, как некомфортно ей было работать с мужчиной именно потому, что ты автоматически ставишься ниже. В случае с Яной это происходит потому, что Валера действительно сексист и националист, но это происходит и с гораздо более толерантными по жизни мужчинами — установка "надо быть мужиком" слишком сильная, чтобы ее просто так из себя убрать. Но и установка "я женщина", на самом деле, ничуть не слабее. Я всю жизнь чувствую нереализованное желание быть любимой и защищенной — важнее всего именно защищенной, я чувствую, что мне не хватает возможности быть слабой в какие-то моменты, быть за чьей-то спиной, и это ужасно меня раздражает как факт, видимо, воспитания, которое складывалось в отношении женщин столетиями. И дело для меня тут вовсе не в борьбе за права, даже наоборот — хочется, чтобы все перестали истерить — мужчины про то, что надо быть мужиком, женщины про то, что им чего-то не разрешают, а жили бы как-то исключительно исходя из собственного мироощущения. Были слабыми когда хотят и сильными когда хотят — вне зависимости от пола. Как-то именно из этой мысли у меня появилось примерное понимание того, что я хотела бы снять дальше — но это сложно и не факт, что получится попасть туда, куда хотелось бы попасть. Но я коснулась этой темы совсем немного в цирке, там получилось все-таки о другом, а теперь хотела бы разобраться с ней внимательнее — по крайней мере, как всегда, лично для себя, потому что что-то в этом распределении ролей иногда серьезно мешает мне жить, и я хотела бы понять что.

9 октября Борису Немцову исполнилось бы 60 лет. На народный мемориал «Немцов мост» приносили цветы, портреты и свечи. Режиссер Дарья Слюсаренко (12 минут) https://republic.ru/posts/94927?utm_source=telegram&utm_medium=social&utm_campaign=RepublicMag

Первый раз я пыталась снимать волонтеров для курсовой — простояла тогда в декабре на морозе часов пять, ужасно устала, а ночью ко мне еще и привязался жуткий сталкер, который зато потом вошел в пьесу "Семью восемь". Кино не вышло, я бы сейчас совершенно не хотела его снимать, но снять про них хотя бы что-то — ну вот. Два дня размышляла над хорошей офисной сценарной работой, которую мне предложили и сегодня все-таки отказалась, потому что страшнее всего быть к чему-то привязанным, иметь какую-то совершенно необязательную ответственность. Лучше буду бедным, но свободным фрилансером, который и пишет, и снимает и вообще в каждой бочке затычка.

Съездила в цирк и вернулась оттуда той же ночью. Все вроде так же и одновременно по-другому. Клоуны умудрились найти общий язык и как-то продолжить работать вместе. Дрессировщики ругаются, рысь не лопает шарик. Помимо крокодила, которого под песню Рамштайн Ду хаст таскает по манежу мощный сверкающий мужик, появились верблюды, ламы, овцы и воздушная гимнастка, которая ими управляет. Программа стала намного красивее. Еще стало намного холоднее — у клоунов при мне как всегда вырубило свет в трейлере, греться было негде. Поднимать камеру казалось бессмысленным — я поснимала что-то ради приличия, но в общем — все это уже не нужно. Объяснила Яне, как складывается история и что будет в фильме, чтобы это не было для нее сюрпризом. Попыталась объяснить Леше. Оба как-то легко все поняли. Кино закончилось, а жизнь продолжается — надо уметь ставить точку. Даня влюбился, Яна, вроде бы, тоже. Шатер до сих пор не падает, только переживают, что скоро выпадет снег, и ставить его будет сложнее. Конец сезона где-то через месяц в зависимости от погоды. Все были невероятно рады — Яна кормила меня шоколадкой, Валера подарил шарик, Даня покрутил в воздухе, Миша ходил за мной следом со словами, что хочет написать сценарий, а Леша рассказывал, как его возмущает ситуация с пацанами из Ростова, которых только что посадили. Я понимала, что мне бы хотелось остаться с ними дольше, но без потребности снимать я чувствую себя лишней, как будто застреваю в истории, из которой пора уйти. Поэтому я уехала. И тем не менее наиболее счастливой я чувствую себя, когда я в какой-то чужой реальности или когда я туда собираюсь. Проблема с тем, что мне постоянно чего-то не хватает вовсе не в людях вокруг, а, конечно, во мне. Я чувствую себя настоящей, когда уезжаю и все вокруг себя тоже чувствую настоящим. Иногда такое бывает еще, когда я пишу (так и случилось с "Семью восемь"). Но в целом, это, конечно, удивительный рецепт счастья — переживать чью-то чужую жизнь как свою, чтобы в твоей тоже что-то сдвинулось наконец с мертвой точки. Говорят, кстати, крокодил не способен сбежать из шапито — слишком медленный. Ну, не знаю. По манежу бегает очень даже.

Места типа Атриума созданы, чтобы ты почувствовал себя бедным — вот я сижу возле него от нечего делать в ожидании репетиции и в очередной раз думаю, как банальны мои желания: хочется красивые ботинки, белое платье, черное платье, вафельницу, тостер, нормальную кровать, иметь возможность купить подарки тем, кого люблю. А на днях мы поняли, что вряд ли скоро у нас откуда то появятся деньги — ну реально откуда их взять? В фильме «Все о моей матери» сыну нравится предисловие из книги о том, что вместе с талантом Господь вручает тебе плеть исключительно для того, чтобы заниматься самоистязанием. Вроде бы много раз уже об этом думала, но все равно — это на самом деле так красиво и логично с точки зрения Господа, если он есть, поступить именно так. У меня хотят купить авторский сериал, который я придумала больше трех лет назад. Пропылившись все это время на полке, он удивительным образом сам собой вписался именно в настоящее время, и теперь надо только не облажаться его расписать — а это я, надо сказать, умею. Вернулась Леоника — я ужасно скучала. Все встает на свои места, и это немного меня пугает.

Поговорила с Юлей, снявшей «Цирковых» — все действительно совершенно разное, и в итоге я обрадовалась, что есть человек, который так точно меня понимает — например, про то, что в цирке все время происходит одно и то же, и каждый раз ты стараешься снять получше, а потом не можешь отличить одно от другого, и монтаж превращается в настоящий ад. Или про то, что как бы ты ни старался, общество заранее скажет, что герои — живодеры, хотя у моих, например, это вообще чуть ли не единственное поле настоящей любви — к животным. Тем же вечером я случайно собрала рафкат, по крайней мере мне так кажется. Понимание пришло ко мне так же внезапно, как было со «Сценами» — оказывается, вау, если долго переставлять кадры местами, они обретают смысл. Он длится час сорок, наверняка там есть что-то лишнее, и об этом я попробую поговорить с Сандриком, когда он посмотрит. Один только финал длится больше 15 минут, но как раз из него убирать что-либо было бы самым болезненным для меня. Искренне считаю, что он классный — сама бы я такое никогда не выдумала. Пересмотрела вчера целиком и подумала в очередной раз, как мне повезло это пережить, в смысле, по-настоящему пережить, могла ли я представить такое год назад? Что одними из самых близких мне людей станут циркачи из шапито? Трудно представить, что что-то подобное может случиться еще раз, но слишком сильно хочется, чтобы случилось, поэтому, наверно, все будет. Но я понимаю, почему режиссеры часто делают не так много фильмов — наверно, ресурс не бесконечен, и нужно какое-то время, чтобы снова впустить каких-то людей, какую-то историю. Но как это клево.

Из всех тупых смертей, которыми мы можем умереть, я определенно попала бы под машину — полностью по своей вине, потому что была бы в наушниках, переходила бы дорогу в неположенном месте, не смотрела бы по сторонам. Мне сигналили бесчетное количество раз, однажды тачка тормозила у меня перед носом, однажды я успела проскользить до переднего стекла, сегодня просто случайно свернула под колеса. Я никогда не успеваю подумать, что все могло бы кончиться хуже, наверно, поэтому не делаю выводы — я думаю, что мне ужасно стыдно перед водителем, который совершенно ни в чем не виноват — невозможно же следить за всеми ебанутыми по краям дороги. А если бы я умерла сейчас — ну не знаю. Эта мысль почему-то меня не очень пугает. Наверно, если есть другая жизнь, мне было бы там обидно, что я сделала так мало. С другой стороны — я сделала хотя бы что-то. Я помню, что однажды пришла к Зелинской с внутренним противоречием: все во мне кричало, что мне не хватает сил сделать все, что я хочу успеть, но одновременно с этим я знаю, что сил хватает всегда, абсолютно всегда, просто ты каждый раз решаешь остановиться или нет. Она мне советовала отдохнуть, я, конечно, не отдыхала (не стала бы и сейчас). На Свободе вышел фильм «Цирковые» — про цирк-шапито. Непонятно, возможно ли действительно так совпасть с кем-то или надо было просто меньше пиздеть в фейсбуке. В любом случае, я не стала его смотреть — и из слабости увидеть что-то лучше, чем мое и из рациональной мысли, что лучше сложить свой фильм со свежей головой. Когда работаешь, жизнь всегда дается намного легче, особенно если не отвлекаешься. Нет времени на обиды, нет времени на слезы, в общем-то нет времени ни на что, и это неплохо. Но рано или поздно этого становится мало, и в принципе, мне кажется, даже слезы — это нормально, даже если в какой-то момент их слишком много — нормально. Потом всегда все проходит. И всегда случается что-то еще. На следующих выходных поеду в цирк. Увижу крокодила — уже неплохо.

Так странно, что все-таки Любимовка наконец совсем закончилась — вчера выдали грант, выдали не мне, а гораздо более достойной пьесе, и мне и радостно, и грустно одновременно — я думаю, что это очень правильно, я просто боюсь, что у меня больше ничего не случится. Я как-то вообще пропустила момент, в который надо было порадоваться за себя, не знаю, может, немного на закрытии, когда был тот единственный "мой" день, когда все ко мне подходили и все говорили, что им понравилось. А так — я опять о чем-то мучилась, о чем-то переживала, короче, все проебала. Вчера еще думала, что я в этой тусовке вроде бы вполне своя, но всегда отдельно, с разбежкинцами примерно так же — я вроде там, но я не чувствую права на равенство. Мне от этого последнее время ни горячо, ни холодно, но просто почему-то важно заметить какое-то свое положение в пространстве. С 1 октября уже начинается прием пьес на новую ремарку. Каждый год в это время на меня снисходит весь поток нецензурных слов по этому поводу, суть такая — ну точно не в этом году, у меня нет ни одной идеи, в принципе, нет никакой потребности и вообще пишу я, откровенно говоря, так себе, не как драматург, надо отдохнуть. Примерно за три дня до дедлайна со мной что-то происходит (не всегда хорошее) страниц на 20. Но раньше у меня не было монтажа, например, который сейчас важнее всего остального и тоже не получается. Мне правильно посоветовали поговорить с Сандриком, а при имени Сандрик я впадаю в глубокое отчаяние, потому что мне кажется, что он меня ужасно жалеет — в том плане, что вот какая активная девочка, как жалко, что никакая и думает так поверхностно. И в глубине души я понимаю, что Сандрик вряд ли вообще о ком-то так думает. Но мне почему-то сложно — сложнее, чем у кого-либо еще — попросить у него помощи, хотя это могло бы стать лекарством и от тупого страха. Вообще суть в том, что все время приходится не бояться — даже разговаривать страшно. Очередная банальная истина.

Мама откопала интервью со мной на сайте Любимовки раньше, чем я увидела его сама, и отчитала за то, что не скинула сначала текст ей — "не у каждого же мама редактор!" Поспорить не получилось — текст, правда, кривой, начинающие журналисты почему-то любят вставлять разговорную речь в интервью без изменений, что очевидно неправильно — люди же читают, а не слушают. Я, вот, например, говорю, конечно, сильно хуже, чем пишу — у меня туда-сюда скачет мысль, в середине меняется структура предложения и вообще э бе ме, в общем, если будете читать — в жизни я все-таки чуть получше! (я надеюсь) Меня вылечил монтаж — удивительно важно, видимо, заниматься тем, чем в данный момент надо заниматься, а не всем остальным подряд. Голова перестала постоянно кипеть, я не чувствую себя плохо, я даже чувствую себя в каком-то смысле очень хорошо. Пока у меня просто огромный паззл на 10 тысяч деталей, и я таскаю из него в центр самые яркие, чтобы можно было дальше подтащить что-то еще. Наверно, через какое-то время станет мучительно, когда картинка далеко не сразу начнет собираться в единое целое (уже мучительно даже то, как криво я снимала пропавшую рысь и вообще то, что видно каждый момент, где на меня внезапно снисходила лень найти нормальный ракурс). Но тем не менее — я продолжаю чувствовать к героям большую любовь, и в некоторых моментах, мне кажется, к счастью, это видно — наверно, это и есть какая-то магия кино (пошлые слова, которым я не нашла замену), с которой я раньше никогда не сталкивалась. Мне кажется, я с большой нежностью снимала, как Марина шьет новый сверкающий костюм для выступления и с огромным восхищением то, как Яна танцует в шатре. Я начала собирать как-то не с начала и не с конца — скорее всего, с кульминации, по крайней мере, так это видится мне сейчас. Но я думаю, что это может быть правильно, потому что я заново запускаю в себе все эмоциональные процессы, которые происходили со мной к завершению жизни в цирке — и это значит, что мне хватит сил дойти до конца.

Реально значимую часть моей жизни в последнее время составляет игра angry birds, ну знаете, птички убивают свинок. Мне с одной стороны каждый раз немного неловко, что я трачу на это столько своего времени, с другой — это такая доступная радость. Вот мой парень, например, играет в онлайн шахматы, и я каждый раз думаю, надо тоже играть в онлайн шахматы или хотя бы в шашки (в шахматы вообще я не умею), но сравнится ли это с наградой за тысячу взорванных свинок? Да ничто с этим не сравнится... в общем, я максимально мощно прокрастинирую, лишь бы не разбираться с починкой камеры (опять), не писать сценарий (три), пьесу, монтировать фильм (вообще-то реально срочно). Я зачем-то пыталась выучить имена и сроки московского дела, потому что вчера мне стало стыдно, когда я поняла, как быстро они исчезают из моей памяти. Сейчас, конечно, я помню Устинова, а остальных уже забываю, и мне страшно, потому что это ничем не остановить, ничем, даже того, что меня это волнует, мало, чтобы постоянно об этом помнить, потому что постоянно, наверное, просто невозможно. Я плохо себя чувствую — не могу понять, это нервы, или правда нужно идти к врачу. Я вообще почти никогда не иду, пока меня уже не потащат за руку, все равно думаю, что я сама все это с собой делаю — ощущение, что скоро взорвется голова от напряжения, что я чего-то не выдержу, но не знаю чего. Всегда казалось, что с возрастом люди успокаиваются, а я как будто только набираю обороты, но, может, еще просто рано. Это так банально, что осень опять такая тяжелая, грустная, неподъемная — холодно и хочется, чтобы дома была вкусная еда и чтобы лампочки перестали перегорать. Все это надо просто как-то выдержать, такая ерунда, на самом деле, мне всегда так неловко за то, что больше всего сил я трачу на борьбу с одиночеством. Это так важно для меня — просто иметь возможность касаться того, кого я люблю. Позавчера в angry birds у меня умер птенец, не хватило выигранных яблок, чтобы его прокормить. Но уже растет новый. Назвала его Мик — кто бы знал почему?

Из цирка звонят и пишут. Звонки я сбрасываю — не в том состоянии, на письма еще отвечаю. Они там поссорились, разъехались в разные стороны, у леопардового котика появились котята — в общем, все продолжается, не останавливается, даже наоборот. Останавливаюсь я здесь в состоянии полной прострации между полем и монтажом, между успешной Любимовкой и полным непониманием, что писать дальше, между несколькими проектами, которые мало меня трогают, но могут принести закончившиеся деньги. Останавливаясь я начинаю сходить с ума — я ужасно боюсь состояния «ничего», состояния без работы, вообще я нахожусь в точке постоянной усталости уже, наверно, несколько лет и никогда не позволяю себе передышку. Угаров вот говорил, что талантливые люди — ужасно ленивые, я часто это вспоминаю, когда ставлю очередной рекорд производительности — это точно не про меня. В цирке все было на самом деле очень просто, видимо, этого мне не хватает сейчас. Надо найти где спать, надо поесть, надо зарядить аккумуляторы, скинуть флешки, снимать, снимать, не прятаться, снимать. Мне казалось, что я накачала руки камерой, что вряд ли правда, но это было просто приятно ощущать. Еще было приятно возвращаться — и уезжать назад. Это, наверно, самое приятное. Теперь надо думать — «семью восемь» стало моим персональным чудом, сложившейся без моего ведома конструкцией, и я не верю в повторение такой удачи, да и вставший на моем пути цирк тоже вряд ли повторится. Второй шаг, по-моему, это уже не только сердце, а сердце плюс что-то еще, короче, хотя бы какие-то мозги, а я не привыкла их задействовать, всегда все делала наугад. На полу в ванной валяются игрушки кота, которого мы в итоге отдали. Я не могу понять, скучаю я по нему или нет — сейчас уже кажется, что его как будто никогда здесь и не было, и это так странно. Иногда мне кажется, что и цирка тоже не было, что не было пацанов из Русиново, съемной квартиры в Балабаново, хостела с веселыми строителями, Тольятти и вообще не было ничего. Но оно все-таки было — и хорошо бы, конечно, теперь как-то довести это до конца.

Все это в конечном итоге было важно — как Слава Дурненков, который был для меня недостижимым кумиром, превратился сначала в знакомого и близкого человека — после "на ходу", а потом — в друга, уже на Любимовке. Весь вечер он спрашивал меня — малыш, ну ты довольна? Ты счастлива? Правда? Ты прошла инициацию. Ты автор. Ты драматург. Я все время смеялась, а он тащил меня знакомиться с кем-то, с кем я уже знакома. Он спрашивал — что дальше? Я говорила — мне страшно. Я не знаю, вдруг больше я ничего никогда не напишу. Но так всегда, так каждый раз, каждый раз, я знаю это уже даже без Славы. Второе — мне сказали, ты такой трудоголик, это удивительно. Ты же шла, шла и, в общем, пришла. И это правда — 4 года, с десяток начатых и брошенных пьес, задумок, попыток перевести один формат в другой и так далее и из всего этого что-то одно — как это мало по сравнению с тем, сколько было написано — что-то одно получилось, мне не хочется врать, это не вспышка, не чудо какого-то там таланта — это была работа, которая чем-то завершилась, и я предполагаю, следующая потребует не меньше усилий. Третье — я заново зажглась писать, хотя всерьез хотела теперь только снимать. Я мечтаю понять, что я хочу сделать дальше, и пока не понимаю, но хотеть — это уже неплохо. Как странно, конечно, слушать свой текст со стороны — я думала, моя голова лопнет, так она разболелась от напряжения, что всем скучно-скучно-скучно, все смеются надо мной. После всего я сбежала в аптеку, пила обезболивающее, кофе, просидела с ощущением тошноты еще и следующую читку и только потом меня стало немного отпускать. А потом я танцевала — и чувствовала себя красивой. У меня был праздник, и это была Любимовка. Даже если она будет единственной — ну и пусть.

Вообще там, где я раньше писала, что больше не боюсь одиночества — это, конечно, полная ерунда, иллюзия, которая возникает, когда у тебя на самом деле все какое-то время хорошо. Когда мне становится по-настоящему одиноко, как сейчас, как будто нет совсем никого, я мысленно продлеваю это состояние на условный год вперед без перерыва, как это уже случалось, и мне хочется плакать. Я заполняю это чувство работой всю жизнь, создавая у остальных людей иллюзию того, что многого добиваюсь. Мне было плохо в цирке физически — усталость, нет возможности поспать, сходить в душ и тд, но мне было там хорошо внутренне, а сейчас мне снова плохо, и сценарная работа не вытаскивает меня наверх. Я всегда пытаюсь создать что-то, чтобы закрыть пустоту внутри, может, поэтому у меня ничего никогда и не выходит. Везу камеру в сервис. Чувствую себя уже месяц так, будто мне отрубили руку и мечтаю, чтобы ее наконец починили за любые деньги, которых у меня нет.

Настя Патлай написала, что 10 лет назад поступала в школу доккино и театра, и я поняла, что тоже не 10, но уже ровно год назад, и это тоже невероятно круто изменило мою жизнь. Я, конечно, предполагала, надеялась, шла с каким-то странным импульсом — я решилась поступать очень спонтанно, не было готового плана и понимания, куда я иду, было ощущение, что мне нужно туда, как раньше такое было у меня с МШНК (все это тоже было не зря, так мне кажется сейчас). За год я научилась заново жить и заново любить — это две самые важные вещи, пафосные, но честные. Что со мной сделала МА, я не знаю, в какой момент это случилось и как ей это удалось? После курсового фильма, когда я собиралась ехать снимать слепых в Русиново, я подошла к МА и сказала, что я, наверно, уеду как можно скорее и все равно куда, если у меня не выйдет, потому что я боюсь даже просто ехать и что я похожа на нее в плане детства — я из очень интеллигентной семьи из Санкт-Петербурга, и все детство я читала книжки, много книжек, а больше ничего не делала, мне нечего вспомнить и рассказать, мне не из чего вытащить фильм или пьесу, все, что мне остается — это ковать себя уже сейчас, будучи взрослой. Она мне улыбнулась. Помню, как была мне важна эта улыбка, потому что не сотворять себе кумиров я не умею — ровно так же я обожала Зелинскую, пока училась на сценарном, я совершенно слепо шла за ней, куда бы она ни позвала. Лучшие режиссеры, судя по историям, проявляют характер, идут наперекор, защищают то, что хотят создать — но мне нечего было защищать ни на сценарном, ни у Разбежкиной, поэтому я выбрала внимательно слушать и постараться не сцать всего подряд (это, кстати, оказалось не так уж сложно). Хороший продюсер позвал меня писать молодежный сериал без всяких рамок — "любой, чтобы получилась бомба". Я познакомилась с соавтором, прошерстила любимые и новые сериалы на эту тему и весь вечер вспоминала себя в 16-20 лет. Тогда я мечтала писать на эту тему, я горела и не могла объяснить никому концепт — просто дайте мне написать про молодых, я хочу сделать российских skins, просто дайте мне шанс. Как это всегда бывает, шанс настиг меня только сейчас, и не сказать, что 24 — это старость, но все-таки жаль, что частично то, чем я серьезно горела тогда, уже кажется мне ужасно смешным и глупым. Дурненков говорил, что с возрастом исчезают амбиции, и это большое счастье, потому что ты просто кайфуешь от того, что делаешь. Этого я пока не понимаю, я хочу, конечно выше, быстрее, сильнее всех, но не меньше хочу, чтобы так было у тех, кого я люблю. И это, наверно, простое, но главное изменение — оно как-то влияет на все — на взгляд на мир, на собственную жизнь, на отношения с людьми. Если раньше мне хотелось постоять с каннской веточкой в гордом одиночестве, то сейчас я бы предпочла, чтобы всем досталось. Единственное чего я не понимаю — это в каком все-таки возрасте люди начинают реально поддерживать порядок в квартире. Мне кажется, до такого я дожить не смогу.

Все. В каком-то полупсихозе добралась до Москвы — снимала, как все уезжали, а потом директор, оставшийся последним, передумал ехать сегодня, решил, что лучше завтра. А я не могу завтра, потому что завтра уже маячит рабочий скайп — невозможно больше игнорировать профессию, которую я успешно динамила три месяца. Меня подкинули 86 км до Нелидово, потому что из Андреаполя все перестает ходить в 12 дня, оттуда — автобус до Москвы. Собрала наконец вещи, все лето валявшиеся в цирке — удивительно непривычно видеть в ванной, например, фен, провисевший все это время в цирковой фуре. Забыла купленное там полотенце и галоши — да ну и хер с ними. На предпоследнем представлении выклянчила себе светящуюся звездочку на шею — одну из таких хотела еще когда только пришла в цирк. Там были сердечки, маска Крика, еще что-то, но я хотела звезду, потому что звезды нарисованы на цирковом куполе, и, как бы это ни было глупо, я чувствую, что вроде как увезла одну с собой. В последнюю ночь нервничала и писала МА — может, я ошибаюсь? Вдруг еще мало? Вдруг не хватит? Уже когда я сидела в автобусе от нее пришел ответ — "всей жизни героев не хватит". В общем, все в моих руках на монтаже. Еще ничего не поняла — впереди какое-то охренительное количество дел, которые непонятно как надо сделать в ближайшие пару недель. Но это уже завтра. Сегодня просто лягу спать со звездой на шее — я ужасно суеверная, как ни крути.

«Как скучно жить без светлой сказки с одним лишь холодом в груди, без обольстительной развязки, без упований впереди» — это начинает играть в шатре за час до представления. Сегодня я здесь последний день. Я приняла решение не возвращаться, оно требует от меня не меньше сил, чем приезжать сюда снова и снова. Рано или поздно нужно перейти к следующему этапу, который пугает меня гораздо больше, чем работа в поле, то есть к монтажу. Съемка, как ни крути, доставляет мне странное ни с чем не сравнимое удовольствие, которое не зависит ни от какой усталости — со словами такого у меня, кстати, никогда не было. Я люблю писать, это помогает мне думать, но в рабочем смысле (сценария или пьесы) выматывает и выжимает настолько, что не хочется уже совсем ничего. Съемка всегда как будто окупает сама себя — любой удачный кадр среди сотни неудачных дает мне силы искать следующий. Цирк как будто мобилизовался к моему отъезду — клоунесса вдруг решила кинуть клоуна и уехать одна, в связи с чем секретно от него взяла билет на поезд и молчит, чтобы рассказать ему только после представления. Вечером будут делать общецирковую фотографию. Я буду уезжать последней, утром или днем, наверное, вместе с директором, чтобы снять всех остальных. Ощущение опять, уже писала это, как в детском лагере. Все обнимаются и готовятся прощаться — кто-то всего на две недели, я — насовсем. Я все еще испытываю ко всем ним странные чувства — какой-то нежности смешанной и с любовью, и с ненавистью, и с жалостью. Мне очень хочется, чтобы фильм не вышел однозначным — о том, что шапито это ужасно или что это волшебство (этого, правда, точно не получится). Хочется, чтобы он был ровно таким, как то, с чем я от них уезжаю. Надеюсь, у меня получится.

Прочитала интервью с Зосей и Женей по поводу создания «Белой мамы», очень среагировала на словосочетание «обычная жадность документалиста». Последнее время думаю именно об этом, что уже хватит, но все время кажется, что не хватит, и я снимаю еще, еще и еще, даже то, что уже тысячу раз снято. Пытаюсь заполнить все возможные пробелы, бегаю за сыном администратора, чтобы дал мне вылезти из люка в его тачке, когда он поедет мегафонить по городу. Материала больше четырех терабайт, и если хоть немного доверять себе, то я все-таки закончила. Хотелось бы снять отъезд фуры с нарисованным клоуном, если в этот раз она будет уезжать, отъезд всех остальных. На мне висит еще несколько обещаний по съемке выступлений дрессировщикам и клоунам, которые я буду перекидывать им уже из Москвы. Залетела леопардовая кошка, дрессировщики ушли за тестом на беременность (обычным человеческим, оказывается, в этом плане ничего у нас не отличается). Два последних дня это была единственная новость, ничего не происходило, сегодня у нас наконец выступление, а это значит, что с самого утра началась суета и заиграла музыка в шатре — я выдохнула, а то от скуки можно было реально сойти с ума. Спала в прицепе у акробата и, несмотря на выданную мне персонально ветродуйку, околела так, что стучала зубами весь следующий день. Рассчитывая на скорую зарплату за поэпизодник раскошелилась на гостиницу, стояла под теплым душем и думала, как же все-таки сильно после этого лета я научилась ценить простые вещи — вот вода, например, а кровать — это уже совсем роскошь. Осталось два дня, и я еду домой. Меня ждет срочное написание диалогов для полного метра, Любимовка, в которой я участвую и как актриса и как драматург и отсмотр огромного количества материала, но все это сейчас я воспринимаю как настоящий отпуск после последних трех месяцев в поле.

В принципе, всегда, когда я настроена враждебно к реальности, она настроена враждебно ко мне в ответ, что совершенно логично. Встала в 4 утра, в пути сломался соседний с нами автобус, а благородный водитель подобрал высыпавшихся оттуда пассажиров. Из-за этого мы опоздали в Осташков, из которого до Андреаполя в день ходит одна единственная электричка длиной в один вагон. Я забежала в нее за минуту до отправления. Ехала еще два часа и вуаля, наконец нашла свой цирк. Села на разноцветную лесенку и решила пострадать — во-первых, я не выспалась, во-вторых, устала, в-третьих, за последние пару месяцев ради этого фильма я въебала возможность писать для Костомарова, работать над своим полным метром, преподавать во ВШЭ, преподавать в МШНК и еще, наверно, массу всего, что по ходу даже не заметила. Стоит ли оно того — все так же эфемерно и совершенно непонятно. Наверно, надо верить, что стоит, иначе в чем вообще понт? Купол начал вызывать у меня тошноту даже своими цветами. Наверно, рано или поздно я должна была начать все это так ненавидеть, ведь было уже все от любви до отчаяния. Значит ли это, что надо заканчивать или что надо продолжать? Зависит ли это вообще от моего состояния? Иногда ловлю себя на том, что чувствую себя одиноко по отношению к разбежкинцам, как будто я не своя — те, кто снял крутые фильмы, общается с теми, кто снял крутые фильмы, а я что в этом смысле могу предложить? Хочется чтобы меня утешали, гладили по голове и безусловно любили — ненавижу это состояние, потому что оно совершенно беспомощно. Надо найти, где ночевать. В цирке сегодня нет свободных мест.