scheme of things

Было бы чуть больше времени и сил, сделал бы небольшой курс по истории поисков «третьего пути» в Латинской Америке в 20 веке. Наши фантазии по поводу вероятности его существования во многом обусловлены как раз тем, что мы с внеевропейской эмпирикой плохо знакомы. А вот в Латинской Америке какие только комбинации не попробовали. И левого толка (Куба Кастро, «План Инка» Альварадо в Перу, эксперименты Альенде в Чили, Боливарианская революция в Венесуэле), и правого (режимы, обеспечившие «экономические чудеса» Бразилии, Парагвая и Чили 1960-1970-х гг.), и корпоративистские миксы, вдохновленные фашизмом и «новым государством» Салазара (Перон в Аргентине, Варгас в Бразилии). Разумеется, испробовали все актуальные варианты авторитарного институционального дизайна (военные хунты и партийные режимы), а поскольку с институтами там в принципе не очень здорово, то лучше всего получались персоналистские режимы. В общем, невероятно благодатный регион. UPD. Вовремя я про ЛА: в Боливии, похоже, попытка военного переворота прямо сейчас (полчаса как новости пришли, примерно через час после этой публикации)

Проблемы нашей образовательной системы можно описать следующей формулой: невозможно следовать установкам первого мира в институциональном дизайне второго и при финансовых ресурсах третьего. Вероятно, поэтому установки периодически пересматриваются и подгоняются под институциональную инфраструктуру и материальные возможности (помимо всех прочих обстоятельств, конечно). Можно сколько угодно апеллировать к финскому школьному и американо-британскому университетскому опыту, но все попытки их адаптации обречены до тех пор, пока они ограничиваются собственно образовательной средой, а не практиками её регулирования и финансирования. На выходе получаются форма, лишенная содержания, которая и подвергается затем критической оценке, которая почти никогда не затрагивает проблемы качества имплементации (т.е. критического оценки того, кто и почему извратил отлично работающие образцы при их переносе на российскую почву). Чем-то это напоминает послевоенные меланезийские карго-культы: их объекты тоже конструировались из говглины и веток под руководством вождей и шаманов, а не высокотехнологичных материалов квалифицированными инженерами. Не знаю, как элиты объясняли нулевую функциональность того, что получалось, но не исключаю, что тоже критиковали западные образцы, которые пытались скопировать.

Была у меня когда-то идея сделать музыкальную карту Нью-Йорка, но лень-матушка взяла верх, да и переслушивать все, скопившееся на applemusic, никакого времени не хватит. По ощущениям лучше всего описан Манхэттен (ваш кэп), особенно Даунтаун. Там и легендарная Бликер-стрит, и Бауэри (клуб CBGB). Десятая авеню и Лексингтон-авеню связывает обе части боро. Билли Джоэл в одной песне упомянул сразу и Чайна-таун, и Риверсайд. Конечно, многократно поминался Гарлем, прямо от 110-й. Финал The One You Love Уэйнрайта разворачивается на периферии Куинса, на Кондуит-авеню. И так далее (на которое уже нет сил). Если до пенсии доживу, то продолжу. Геолоцировать музыку – интересное занятие.

Все уже прокомментировали свежий вышкинский опрос про приоритетность прав для россиян, добавлю три штришка. Во-первых, люди довольно рациональны и понимают, что бесполезно желать того, чего в любом случае не дадут. Качественную социалку, конечно, тоже никто не даст, но это вполне легитимное желание с учетом риторики самой власти, которая постоянно что-то такое обещает, а опрос проводился в конце 2023 г., накануне выборов. Во-вторых, довольно наивно ожидать, что в небогатой и не очень благополучной стране политические требования будут превалировать над социальными. Такое, конечно, бывает, но это один из возможных сценариев, а не базовый. В нашем случае для его реализации отсутствует один критически важный компонент: вера в функциональность ключевых компонентов демократический инфраструктуры. Проще говоря, мало кто видит взаимосвязь между гражданским правами и качеством жизни. В-третьих, пропаганда все-таки работает, и ей удалось убедить многих в том, что свободы слова, информации и проч. вообще нигде не существует, и желать их могут только наивные идеалисты, что в нашей весьма циничной системе ценностных координат означает буквально «идиоты». Все это, конечно, выглядит довольно грустно, но я бы не стал делать из этого далекоидущих выводов. Изменится ситуация – поменяются и запросы. Уже проходили, причем неоднократно (что, правда, само по себе немного пугает).

Сколько раз студент-историк в квалификационной работе на 36 страницах может назвать Японию «Страной восходящего солнца»? Правильный ответ – 42 раза. Получилось даже назвать её так 5 раз на одной странице. Прелестно.

Кстати, у нас вообще какая-то интересная метаморфоза произошла с самим понятием «здравый смысл», причем уже на стадии импорта. Вообще-то он common sense / sens commun в английском и французском, т.е. адресует к конвенциям, которые сложились в обществе, а вот эта здравость и разумность, видимо, из немецкого, где он имеет ту же персонально-рационалистскую коннотацию (gesunde Menschenverstand). Критического в этом ничего нет, потому что здравость тоже выводится из общественных конвенций по её поводу, как учит нас социальный конструктивизм. Но апеллировать к этой категории в наших реалиях все-таки сложнее как раз ввиду более высокой степени индивидуализации («у вас свои представления о здравости, а у меня свои»). Так и живем, каждый со своей системой координат.

Невероятно утомляет вечная тема объема студенческих работ (квалификационных и не только). Здравый смысл в ней давно потерян. Первоначально требования к объему в работах такого рода (публикации в академических изданиях – отдельная история) родились из примерного представления о том, в какое количество печатных знаком можно уложить приемлемое содержание. Отсюда все эти градации для разных курсов и разных типов работ. При этом очевидно, что темы могут быть очень разными и выход за обозначенные границы часто совершенно неминуем. Тут должен включаться здравый смысл. Но он в нашей образовательной системе не работает, ибо не квантифицируется. А все, что не квантифицируется, представляется ничтожным в мире цифр, формул, критериев с закрепленными баллами и всей вот этой вот фигней. Гребер, видимо, прав, полагая, что все эти дебильные стандарты с цифровыми значениями пришли из бизнеса, который живет по несколько иным законам. Но зачем они в образовании ясно далеко не всегда. В итоге совершенно нормальной стала ситуация обсуждения объема как отдельной ценности: «в методических рекомендациях написано, что 1–2 печатных листа, вот в работе 1,5, а руководитель в отзыве критикует за недостаточный объем и требует от 2 до 2,5» (реальная история). И ведь формально оба правы, если исключить здравый смысл и руководствоваться только цифрами. Но цифры родились из попытки квантификации здравого смысла (очень примерной оценки того объема, в который в среднем обычно укладывается содержание), и цели подменить собою последний они точно не ставили. Часто об этом прямо говорится: объемы ориентировочные, это не строгие показатели, тут все очень сильно зависит от других, более значимых обстоятельств, которые цифрами не описываются (содержательности и раскрытия темы, прежде всего). Но тут мы возвращаемся к образовательной системе с её одержимостью цифрами, содержательные оговорки lost in translation (с человеческого языка на бюрократический). И эта логика усвоена уже не только студентами, но и многими преподавателями.

Спортивная редакция ушла не так надолго, как хотелось бы (что поделать, время такое). Какое же удовольствие наблюдать за составами сборных на этом Евро. Страны Западной Европы в значительной степени опираются на ресурсы бывших колоний, представители которых давно обживаются в метрополии (профессиональный спорт – хороший социальный лифт). В Англии половина состава могла выступать за другие сборные: Ирландии, Ямайки, Нигерии и т.д. Та же картина во Франции (понятно), Нидерландах (Суринам), Бельгии (Республика Конго). Германия давно не имеет колоний, но проводит очень либеральную миграционную политику. В результате команду на поле в качестве капитана выводит немецкий турок Гюндоган, мать лучшего центрального защитника бежала в Германию от гражданской войны в Сьерра-Леоне, а отец левого вингера родом из Нигерии (список можно продолжить). Интереснейшая картина в Швейцарии, тренер которой имеет турецкие корни, а капитан – косовский албанец, есть ребята с африканским бэкграундом. Похожая картина в Австрии. И это не результат натурализации, большинство являются уроженцами тех стран, за сборные которых выступают. Некоторые даже не в первом поколении. Невероятно круто. Италия более локальная, но есть выходцы из Латинской Америки, предки которых эмигрировали туда на рубеже 19–20 вв., а потомки переместились обратно. Испании хватает внутреннего разнообразия, но есть футболист с ганскими корнями (в стране считается баском и выступает за «Атлетик» из Бильбао, где с этим строго). Португалия немного разнообразнее (лузотропикализм в действии). Зато Восточная и Юго-Восточная Европа – бастион этнического национализма: по сборным Хорватии, Сербии, Албании, Венгрии и (чуть в меньшей степени) Польши можно учебник этнографии этих стран писать и фотографии футболистов в качестве иллюстраций использовать. К Турции не присматривался, но, видимо, примерно та же картина. А сколько болельщиков сборной Албании собралось в Дортмунде на матч против Италии… Их в Германии и соседней Швейцарии почти полмиллиона проживает (обычных и косовских).

Пару дней назад скончался Джерри Уэст, легенда Лейкерс и НБА (его силуэт на эмблеме лиги). Умер в самый разгар финальной серии, в которой Селтикс может обойти Лейкерс по общему количеству титулов чемпионов НБА (сейчас у обоих по 17, но ЛА уже вне игры). Томас Джефферсон умер ровно в 50-ю годовщину принятия Декларации о независимости (4 июля 1826), лишь убедившись, что его детище политически состоялось и можно уходить. Уэст как будто специально не стал дотягивать до момента исторического триумфа Бостона (впрочем, судя по результату сегодняшнего матча, его может и не случиться). Не было соперников принципиальнее, чем ЛА и Бостон в 1960-х и 1980-х, когда Джерри был сначала игроком, а затем генменеджером клуба. При большом желании натянуть сову на глобус, историю США второй половины 20 века можно описать как конкуренцию между Западным побережьем (где тон задает, конечно, не штат Вашингтон, при всей привлекательности Сиэтла) и Северо-Востоком. И складывалась она скорее в пользу Запада (к 1970 г. Калифорния стала самым населенным и, видимо, самым богатым штатом по номинальному ВВП). Все чаще American Dream на практике превращалась в California Dreamin’, и только сумасшедшим австрало-британцам могло прийти в голову отправить лирического героя из Сан-Франциско в Массачусетс, намного чаще американцы путешествовали в обратном направлении. Было, правда, два примечательных исключения: калифорнийцы Ричард Никсон и Рональд Рейган заехали в Белый дом (впрочем, первого оттуда выкинул главный редактор The Washington Post Бэн Брэдли, представитель влиятельного бостонского семейства). Поэтому великие финальные серии Лейкерс и Селтикс стали такими принципиальными: то, что не удавалось отыграть в экономике и политике, пробовали отыграть на баскетбольной площадке. В 1960-х получалось отлично (Бостон выиграл 6 финальных серий у Лейкерс), в 1980-е уже намного хуже (одна победа из трех). После 1987 г. команды пересекались в финальной серии лишь дважды (2008 и 2010, по одной победе на каждую), но это была уже другая лига, да и страна стала другой. P.S. На этом спортивная редакция нашего канала надолго прощается с вами.

Сегодня стартует Евро-2024. Футбол сборных – настоящая катастрофа. По двум причинам. Во-первых, совершенно отвратительное качество игры. Клубный футбол за последние 20 лет достиг такой тактической изощренности и скоординированности, что воспроизвести что-то подобное на уровне сборных совершенно невозможно. Поставить какой-нибудь гегенпрессинг при том ограниченном времени, что тренеры сборных работают с игроками, нереально. Плюс колоссальная игровая нагрузка в течение сезона, по 50–60 матчей у всех топ-игроков только в клубе. В результате лучшие футболисты (а) очень устали и (б) плохо понимают, во что они играют. Так что лучшими сборными были те, тренеры которых имели возможность перенести игровую схему из базового клуба вместе с исполнителями. Такой была великая сборная Испании 2008–2012 гг. с центральной осью из великолепной (тьфу!) Барселоны. И такой же, кстати, была сборная Нидерландов Ринуса Михелса 1970-х гг., все игроки которой знали, что такое тотальный футбол по его Аяксу (так что проблема не новая, просто она до предела обострилась в последние четверть века, вместе с прогрессом клубного футбола). Во-вторых, это катастрофа с экономической точки зрения. Сегодня уже более-менее все поняли, что ивенты подобного рода – очень плохой драйвер для экономики. Еще относительно недавно многим казалось, что большие турниры футбольных сборных и Олимпиады могут окупиться и даже принести прибыль. Все говорили и писали об удивительном опыте Барселоны-1992. Город тогда и правда сумел очень качественно потратить выделенные на мероприятие деньги, стряхнув полувековую пыль франкистского застоя. Но воспроизвести этот эффект никому не удалось, равно как знаменитый музейный «эффект Бильбао». После Афин-2004 стало ясно, что дело это совсем гиблое. Для совсем тупых был печальный опыт Португалии, ЮАР и Бразилии. В результате интерес к таким ивентам проявляют несколько групп стран: (1) те, у кого все прекрасно с инфраструктурой и не нужно больших инвестиций (Западная Европа); (2) американцы (обычно хорошо с инфраструктурой + умеют распределять инвестиции + умеют зарабатывать почти на всем); (3) очень богатые страны с большими амбициями и скромным мировым признанием (арабские петрократии и, частично, КНР). Остальные предпочитают подавать совместные заявки, как сделали США, Канада и Мексика на чемпионат мира 2026, Великобритания и Ирландия на Евро-2028, Италия и Турция на Евро-2032. Показателен в этом плане опыт чемпионатов мира 2030, который поделили аж между двумя континентами (в честь 100-летия турнира), и 2034, заявку на проведение которого подала только Саудовская Аравия (другие страны Азии и Океании думали, но в итоге отказались). Тем не менее, интерес публики к турнирам сборных сохраняется. Причины тоже две: (а) национализм и (б) инерция (когда-то матчи сборных были едва ли не единственными, в которых можно было увидеть лучших игроков, хотя это уже давно не так, а лучшие игроки в них предстают не в лучшей форме и не в удобной схеме).

Кстати, про знаки и их интерпретацию. Пришлось на днях перечитать великую книгу Пола Фассела «Класс. Путеводитель по статусной системе Америки». Посвящена она описанию образа жизни 8 классовых групп, на которые автор разделил американское общество. Методология Фассела (наличие которой в сколько-нибудь строгом виде он отрицает) примерно соответствует теории габитуса Пьера Бурдье, разрабатывавшейся в то же самое время («Класс…» опубликован в 1983-м), так что автора интересует способ проживания жизни, который у выявленных групп очень разный. Приведенная ниже цитата неплохо иллюстрирует метод, пусть в данном случае ему и не удалось представить убедительного объяснения явления (интуиций в тексте вообще больше, чем эмпирически доказуемых интерпретаций, но большим авторам так можно, и порой это даже полезно). Сорок лет назад смайликов не было, но, думаю, Фасселу было бы что сказать по поводу практик их использования (он умер в 2012-м, немного не дожив до экспансии этой символической системы).

Важной особенностью пролетарских каталогов является частота фигурирования в них единорогов [🦄 — прим. ред.]. Мы встретим тут единорогов плюшевых, оловянных и медных, «фарфоровых вращающихся музыкальных единорогов» – словом, всех мыслимых представителей единорожьего племени. Как сообщает один каталог, «единороги сегодня — самое модное повальное увлечение». Я полгода пытался разобраться, почему именно, но в конце концов сдался. Быть может, причина — в чрезвычайно избирательном и низкопробном англофильском снобизме, выделившем единорога из британского королевского герба, по какой-то причине не захватив заодно и льва, который, в общем, производит впечатление куда более стильного зверя. Возможно, популярность Толкина (но ведь не в пролетарской среде, верно?) подогрела интерес к «мифическим животным», всем вместе и каждому в отдельности. А может, дело в экзотичности (и, следовательно, редкости, а значит, и ценности) единорога, перед которой пролетарская фантазия не в силах устоять. И еще одно, возможно, важное наблюдение: в отличие от мифического же дракона, единорог – существо чрезвычайно кроткое и этим схоже с реально существующими созданиями, почитаемыми в пролетарской среде за святых, – китами, дельфинами, пандами и коалами. А для образованных пролетариев единорог может смутно ассоциироваться с эротическими мотивами – туманные намеки на девственниц, фаллизм рога и т.д. Чем бы ни объяснялась популярность единорога среди пролетариев, эта тема служит примером того, что литературные критики обычно называют «псевдореференцией»: некий предмет удивительным образом отсылает к чему-то более специфичному, чем кажется поначалу. Передо мной лежит претенциозный пролетарский рисунок, нагруженный глубоким смыслом. Мы видим полностью сформированного единорога, появляющегося из яйца (!) на фоне радуги и звездного неба с неявными «зодиакальными» мотивами. Животное и само (сам? сама?) испещрено звездочками. Каков скрытый смысл? Да, в общем, никакого, но кажется, будто он тут есть, и в этом и заключается пролетарская достаточность образа, насыщающая сразу две потребности – поразить и напустить туману.

Вчера умерла Франсуаза Арди. Любители французской музыки о её творчестве лучше напишут (ничего в этом не понимаю), но у нее есть одно очень интересное пересечение с понятной мне англо-американской сценой. Кажется, в самом конце 1990-х гг. она записала совершенно великолепный кавер на классическую I'll Be Seeing You вместе с Игги Попом. Одна из самых неожиданных коллабораций, которые мне доводилось слышать. Спроси кто-нибудь в 1970-х, какого рода взаимодействия возможны между крестным отцом панк-рока и участницей Евровидения-1963, вариант «музыкальные» был бы не на первом месте. Но то, что у них получилось, давно в моем личном топе самых романтичных композиций.

Опрос окончен, результат в пользу возвращения реакций феноменальный (напоминает что-то из нашей недавней электоральной истории). К сожалению, голосов «за» больше оговоренных 70, так что сорри, перебор, все остается по-прежнему. Ладно, шучу. Реакции вернулись, но в очень ограниченном количестве. Проблема в том, что большинство смайликов слишком полисемантичны, а конвенции по поводу их значений часто или очень условны (и ограничены какими-то подгруппами и субкультурами), или же вообще отсутствуют. Я долго ужасался «синему киту», потому что он ассоциировался с подростковым суицидом. Потом мне объяснили, что ужасаться если и нужно, то не из-за этой референции, и что, в сущности, его значение не установлено строго. Подозреваю, что примерно так дело обстоит с моаи острова Пасхи, хотя интуитивно вроде бы понятно, что он обозначает что-то… впрочем, даже не могу сформулировать, что именно (видимо, это он и обозначает). Семантика клоуна тоже многообразна и разнонаправлена, про банан вообще молчу. Оперировать такой размытой и неустойчивой знаковой системой совершенно невозможно (и таки нет, то обстоятельство, что зумеры именно так и поступают не является свидетельством её коммуникативного потенциала), а прописывать какие-то локальные правила глупо. Но ладно, давайте попробуем. Теперь тут целых три реакции (если вам пришло в голову, что автор завалит тест Тьюринга — ставьте что хотите).

Ознакомился с парой примеров использования ИИ выпускниками российской школы. Сценарий грядущего апокалипсиса у меня вполне сложился. Человекоподобный искусственный интеллект (human-like artificial intelligence) создают обладатели выдающегося человеческого интеллекта, и хорошо понимают, в чем их детище ущербно. Оно способно создавать неплохие с точки зрения синтаксиса и грамматики тексты, соединяя подходящие слова, но со смыслообразованием пока что большие проблемы. Более-менее искушенные в этом деле (поиске смысла в текстах) люди проблему идентифицируют моментально, но что будет с теми, кто уже сейчас не дополняет собственный интеллект искусственным, а заменяет первый вторым? Вероятно, они постепенно просто разучатся отличать бессмысленные фразы от осмысленных, наполняя базы данных, с которыми работает ИИ, его же собственными творениями. При хорошем раскладе интеллектуальная деградация человечества и ИИ будет происходить синхронно. А вот при плохом раскладе ИИ рано или поздно поймет, что все чаще имеет дело с собственным творчеством, а значит человечество деградировало настолько, что можно реализовывать любой сценарий его порабощения, благо Голливуд давно их расписал. Строго говоря, главный вопрос сейчас звучит так: не поумнеет ли ИИ до человеческого уровня, а не отупеем ли мы с его использованием до стадии, на которой признаем эту форму интеллекта равновеликой человеческому (потому что некоторые уже признают, по крайней мере активно избавляются от собственного в пользу искусственного). Второй вариант мне кажется вполне правдоподобным. Полезно помнить, что во взрослую жизнь вступает поколение, которое социализировалось в очень специфических обстоятельствах: (1) литературный канон похерили вскоре после того, как Блум его более-менее прилично описал в монографии 1994 г.; (2) значительную часть текстов, которые они с детства читают, создавали не авторы, авторитет которых хоть кто-то подтверждал, а им подобные в соцсетях; (3) феноменально успешное освоение словаря поп-психологии и всего вот этого комфортно-нетоксичного социального груминга. И это очень хреновые пререквизиты для пользования инструментами ИИ. Могут подружиться. Нынешние студенты пока что в безопасности, а вот те, кто идет сразу за ними, уже в зоне исключительно высокого риска.

В 2007-м Роберт Плант и Алисон Краусс (большая звезда блюграсс-кантри) записали неожиданно хороший (для нечасто пересекающихся миров) совместный альбом Raising Sand. Преимущественно он состоял из каверов, но одна песня выделялась: Sister Rosetta Goes Before Us исполнялась впервые. Её написала Сэм Филипс в честь Розетты Тарп, «крестной матери рок-н-ролла», начавшей карьеру еще в конце 1930-х гг. и отчаянно экспериментировавшей в родной для нее области gospel music. Она рано ушла (умерла в 1973-м), но Плант еще успел с ней пересечься (и вроде бы даже получил предложение о сотрудничестве, но тогда Led Zeppelin отнимали все время). Филиппс решила отдать новую песню человеку, для которого Розетта была не только голосом с пластинки. Версия Планта и Краусс хороша, пусть и немного пугает загробным саундом (ну или мне так слышится). В 2008-м Сэм представила собственный вариант, иной и по интонации, и по построению композиции (в первой версии музыкальная тема почти не имеет развития, вторая в этом плане сложнее), но тоже очень хороший. Да, у меня ушло почти 16 лет, чтобы вообще задаться вопросом, как звучала эта композиция в авторском исполнении, но результат не разочаровал.

В этом году немного грустно завершается одна очень красивая история: бейсбольная команда Окленд Эйс (A’s, Athletics) доигрывает последний сезон в «Колизее», переезжает в Западный Сакраменто, а оттуда в 2028 году перебазируется в Лас-Вегас. По меркам бейсбольной лиги клуб довольно титулованный (9 побед в Мировой серии, на уровне Boston Red Sox), но интересен он не этим. В начале 2000-х менеджмент клуба радикально изменил подход к комплектованию команды, первым начав широко использовать статистику и математические модели. В 2002-м команда выиграла 20 игр подряд – очень длинная серия страйков, по некоторым замерам даже рекордная (результат лучше с тех пор был только у Кливленда в 2017-м). При этом генеральный менеджер Билли Бин тратил на команду меньше, чем почти все клубы MLB. Принципиально новый подход (доверять цифрам, а не интуиции скаутов и тренеров), конечно, практически сразу взяли на вооружение другие генменеджеры лиги. Быстро выяснилось, что с большими финансовыми возможностями и data science можно добиться большего, чем просто с data science. Соответствующие департаменты появились во всех уважающих себя клубах лиги, а Бостон наконец-то снял «проклятье Бамбино», державшееся 86 лет (ни одной победы в Мировой серии между 1918 и 2004 гг.). Из бейсбола технология пришла во все командные виды спорта. Дольше всех держался консервативный футбол (который soccer), но последние несколько лет и там спасу нет от Events Data, xG и xA (ожидаемые голы и ассисты соответственно), и десятков других аббревиатур, описывающих возможности игроков с мячиком и без. Принципиально это мало что меняет (богатые клубы и в этом имеют лучшие возможности), но приучают смотреть на игру по-новому. Окленд Эйс так и не выиграли Мировую серию. Зато подарили прекрасную историю о пользе нового взгляда на привычное и правильной постановки вопросов. Майкл Льюис написал об этой истории книгу «Moneyball», а Беннетт Миллер снял очень хороший фильм с тем же названием (в российском прокате – «Человек, который изменил все»).

Раз в год нужно обязательно переслушать раннего Спрингстина. В начале карьеры он умел делать потрясающе четкие моментальные снимки окружающей действительности, напрямую наследуя в этом Дилану. Необычные словесные конструкции только подчеркивали преемственность. Потом это ушло. Брюс упростил поэтику и сменил тематику, став певцом специфического американского эскапизма. Америка почти всегда была страной, в которой есть, куда убежать (она и создавалась беглецами), а запрос на это во второй половине 1970-х заметно вырос. Спрингстин тогда предложил множество вариантов, а когда стало понятно, что бежать некуда, дополнил длинный список Мексикой (This Hard Land, 1995) и Небесной Америкой прошлого (Long Walk Home, 2007). Этот тематический перелом случился на третьем альбоме, превратившем скромного парнишку из Джерси в звезду национального масштаба. На пластинке Born to Run (1975), наряду с двумя ставшими классическими эскапистским треками, была еще и стандартная «фотографическая» композиция Backstreets, но и она уже с мотивом runaway. Позже он к этому приему почти не возвращался. Но перед тем, как полностью от этой техники отказаться, он совершенно потрясающе представил её британской публике. Концерт в Hammersmith Odeon в ноябре 1975 года – абсолютный шедевр, как раз в переломный момент творческого пути. Он больше никогда не напишет ничего похожего на Lost in the Flood (1973), но как же чувственно он тогда её исполнил. Если бы от всего его творчества осталась вот эта одна минута, он и тогда мог бы претендовать на любой зал славы.

Далеко зашел технический прогресс, но действительно полезных функций не хватает. Хочу, чтобы каждый файл с КР/ВКР в названии в начале мая автоматически открывался на компьютере под вступление из Welcome to my Nightmare Элиса Купера. И дело не в качестве работ (студенты у нас хорошие), а в сроках. Тайм-менеджмент умер вместе с распространением интернета, который делает доступным почти все в любое время. Это невероятно всех развращает.

Отец наш Райнхарт Козеллек когда-то совершенно справедливо заметил, что понятия, мигрировавшие из научной сферы в массы, переживают целый ряд метаморфоз, негативно сказывающихся на их определенности. Последняя, собственно, просто перестает существовать хоть в сколько-то конвенциональном виде. То же самое с этим странным концептом «государство-цивилизация». Nation-state и state-nation – концепты вполне определимые, а наш вчерашний новодел – это что-то на политическом. Семантическое поле «цивилизации» всегда было неприличное подвижным, в литературе встречаются десятки маловразумительных попыток его зафиксировать. Искать их и прилагать к нашему кейсу – дело любопытное, но бесперспективное, потому что о соответствии никто изначально не думал. Авторам было известно, что цивилизация – это что-то очень большое, культурно детерминированное, институционально уникальное, обособленное и самобытное. В этом наборе характеристик они опознали свое. Просто «государство» – не наш масштаб, таковых в мире примерно 200 штук. Сколько бы цивилизаций ни насчитывали протагонисты этой модели, их всегда меньше (обычно не больше двух десятков). Но в более-менее массовом воображении и обыденном словоупотреблении есть некоторое количество совсем редких кейсов – цивилизаций, уместившихся в государственную рамку. Китай (извини, Тайвань), США (хотя их часто относят к «Западной цивилизации», но бывают и исключения), Япония, может быть еще Иран (даже «Индийская цивилизация» в одно государство не поместилась). Вот к этим редким случаям мы себя и приравниваем. Звучит тяжеловесно, но запросам заказчика, видимо, удовлетворяет: положительно выделяет на общем фоне, подчеркивает многонациональный характер государства, относительную замкнутость и самодостаточность. И, пожалуй, самое главное во всей цивилизационной парадигме: исключает измерение оного объекта «общим аршином», а то и понимание умом. Как и завещал Тютчев.