scheme of things

У нас патологическая страсть к «твердым» метафорам констелляций культурных паттернов. В 1990-2000-х это был «менталитет», теперь «культурный код». Едва ли это удивительно: любителям этих метафор очень нравится идея заданности и неизменности избранной конфигурации параметров, а также, видимо, метафоры второго порядка, которые следуют из применения первых (не пытаются ли враги «взломать» наш национальный «культурный код»?). Почти уверен, что они и метафорами все это не считают. Мотивы лояльности этим метафорам многообразны. Для кого-то это удобное объяснение собственного элитного положения, с которым очень не хочется расставаться. Для других – комфортное объяснение спиралевидных завихрений нашей истории (которые тоже таковыми только кажутся, хоть сходство порой пугает). Для третьих – хороший аргумент в пользу тщетности любых усилий что-то изменить (оправдание лени или апатии). Идея пластичности и принципиальной способности к трансформации культурных установок очень многим неприятна. А кто-то наверняка просто не задумывается над словоупотреблением. Но принятие и использование этих метафор – прямой путь к их утверждению как факта социальной жизни, дальше они на практике начинают воспроизводить ту реальность, которую вообще-то призваны только описывать. Хотя бы поэтому их стоит изгонять даже из повседневного языка.

После первого поста про Евро я немного переживал, потому что несколько сборных пробовали играть в относительно приличный клубный футбол (Германия, Испания, Швейцария и Австрия), но команды с лучшим набором исполнителей (Англия, Франция, Португалия) быстро доказали, что слухи о смерти футбола сборных совсем не преувеличены. Видимо, золотая эпоха пришлась на 1960–1980-е гг., когда технические средства и наличие досуга уже позволяли крупные турниры транслировать и массово смотреть, но национальные чемпионаты все еще оставались вещью-в-себе: иностранцев приглашали нечасто, а трансляции, если и были, то тоже исключительно национального масштаба. Турниры сборных стали эксклюзивной выставкой достижений национального футбольного хозяйства. Но в 1990-х постепенно сформировался действительно международный рынок трансферов, а спутниковое ТВ сделало доступными все национальные чемпионаты. Превращение футбола в многомиллиардную индустрию изменило отношение к организации всего процесса: тренерские штабы активно внедряли новейшие технологии и быстро заимствовали эффективные новинки, футболистам пришлось стать истовыми адептами культа ЗОЖ (в 1970-х один из лучших игроков поколения Джордж Бест стал алкоголиком еще по ходу карьеры, проблемы Марадоны с наркотиками тоже всем известны), огромный шаг вперед сделала спортивная медицина и т.д. Игра стала намного более атлетичной, организованной и интенсивной, это и звезды прошлого признают. Но воспользоваться сполна всеми этим достижениями могут только клубные тренеры, которые проводят с футболистами 10 месяцев в году, в то время как тренеры сборных имеют в лучшем случае пару месяцев в течение года (но не цельный отрезок). Добили же футбол сборных еще два обстоятельства: очень плотный календарь клубного футбола и современная система скаутинга. Второй фактор относительно новый: еще 10–15 лет назад после каждого крупного турнира сборных совершались громкие трансферы, теперь этого почти не происходит. Все перспективные футболисты старше 15 лет отсматриваются в национальных чемпионатах, их выступление на скоротечных турнирах сборных мало кого вдохновляет (слишком нерепрезентативно). Соответственно, и сами футболисты не рассматривают такие турниры как возможность для стремительного карьерного роста. Так что если бы не национализм, собирающий у экранов миллионы людей, которые в обычных обстоятельствах футбол не смотрят (и сравнивать картинку им не с чем), то турниры сборных можно было бы отменять. (Ок, сам поставлю самую популярную реакцию – 😐)

Вот что стриминговые сервисы заблокировали альбом группы «Кровосток» (что это?) СМИ вчера написали, а вот что с сервиса Apple Music уже год как куда-то делись все альбомы Боуи, выпущенные после 1999-го, ни один журналист не заметил. Не то чтобы их там было много, но это очень качественные работы (раз, два, три, четыре), а Blackstar (2016) так и просто выдающаяся. Те же СМИ пишут, что участники репрессированного вокально-инструментального ансамбля утверждают, что слова их песен и так помнят. Это не так делается. Боуи в Song for Bob Dylan (1971) указал путь: «Tell him we've lost his poems / So we're writing on the walls». И это единственный итог любых запретов.

Я против праздников любви, семьи, брака и проч. ничего не имею (тем более что меня никто не принуждает их отмечать), но выбор их персонификаций вызывает некоторое недоумение. Понравились начальству Петр и Феврония. Окей. Но есть проблема: весьма вероятно, что это фольклорные персонажи, и не исключено, что бездетные. Неувязочка, учитывая вектор государственной демографической политики, сделавшей многодетным даже логотип РГСУ. А вопрос, видимо, празднующих сильно волнует, в публикациях официальных СМИ он всплывает регулярно. На второй год празднования (2009) просили выяснить историков (лучше филологов спросите), теперь за всех отвечают иерархи РПЦ. Говорят, что могли быть и дети, и внуки [а могли и не быть – авт.]. А вот сразу найти персонификации понадежнее нельзя было?.. Та же история двадцать лет назад была с выбором Дня народного единства, тогда законодатели, выбирая дату поближе к 7 ноября, нашли день, в который в 1612-м вообще ничего не случилось. При плотности тогдашнего осадного календаря – большой успех.

Партия Ле Пен не выиграла выборы, как многие опасались (включая Макрона, инициировавшего досрочное голосование), но радоваться рано. «Национальное объединение» второй цикл подряд существенно увеличивает представительство в Национальном собрании: 2017-й – 8 мандатов, 2022-й – 83, 2024-й – 125 (вместе с «Союзом крайне правых» – 143). Если динамика сохранится, что совсем не исключено, то в 2029-м партия получит относительное большинство в парламенте. Чуть лучше, но тоже тревожно, обстоит дело и в Великобритании, там Reform UK правого популиста Найджела Фаража получила совсем мало мест в Палате общин (5 мандатов), но собрала 4,11 млн голосов избирателей (более 14%), что на 3,5 млн больше, чем его же Brexit Party на выборах 2019-го. Не исключено, что их немецкие братья по разуму (AfD) в 2025-м тоже выступят успешнее, чем в 2021-м (4,8 млн голосов, 94 мандата). Ничего хорошего это не предвещает. Популисты опасны тем, что совершенно сознательно демонтируют те самые институты, которые приводят их к власти. В этом заключается самая суть этого политического течения: вся обширная инфраструктура, обеспечивающая функциональность демократии, объявляется собственностью правящей элиты, которой популисты объявляют войну в союзе с «простым народом»; победа мыслится как низвержение старых коррумпированных институтов, но монтажа новых не предполагается, потому что популисты волю народа прекрасно понимают и без всякой обратной связи и выборных процедур; закономерным итогом должна стать диктатура. Поэтому допускать их до выборов можно и нужно (демократия же), а вот пускать в легислатуры очень нежелательно, тем более национального масштаба. Они их будут целенаправленно ломать. Марин Ле Пен наверняка уже закатывает рукава.

«Национальное объединение» семейства Ле Пен в России возможно даже популярнее, чем во Франции. Помимо многих прагматических соображений (они очевидны), есть и идеологические: и её избирателям, и многим россиянам очень хочется вернуть Францию наших детских фантазий. Такую, где все различия исчерпывались бы региональными особенностями, как в «Трех мушкетерах» Дюма. Гасконцев и беарнцев можно сколько угодно, а вот выходцев из Магриба великая литература позапрошлого века по понятным причинам не легализовала, а потому и места им в нашем воображении нет. Несколько лет назад мне посчастливилось недолго пожить на маленькой улочке Нотр-Дам-де-Назарет, что буквально в пяти минутах от ворот Сен-Дени – исторической границы Парижа 17 века, как раз времен тех самых мушкетеров. И я очень хорошо понимал, что за этими воротами, по направлению к Восточному и Северному вокзалам, начинается уже другой город, потому что там чаще селятся выходцы из бывших французских колоний. Многие французы болезненно воспринимают это обстоятельство, которое по историческим меркам относительно свежее (лишь в 1970-е стало понятно, что иммигранты не планируют возвращаться, взлет «Национального фронта» начинается именно тогда). Проблема правых популистов и их избирателей заключается в том, что они предлагают абсолютно негодное решение проблемы: французская демография, совсем не худшая в Европе (fertility rate 1,83 в 2021-м, что значимо выше, чем в Германии и даже в США), просто не позволит закрыть страну. Единственное здравое решение – совершенствование интеграционных и адаптационных механизмов, именно по этому пути умеренные политики и вели страну с 1980-х гг. Получалось не идеально, но положительные результаты тоже были. Жить раздельно у нас уже не получится, придется учиться жить вместе, а это предполагает взаимные компромиссы, как и в любом счастливом браке, например. То же самое касается перспектив Франции в ЕС. Альтернативные кандидаты, конечно, тоже не мечта избирателя, но они хотя бы меньше эксплуатируют ностальгию по временам, которые никогда не вернутся. Для меня это однозначный (но не единственный) критерий адекватности: чем меньше апелляций к прошлому – тем лучше. Посмотрим, согласен ли со мной французский электорат.

А вот для пропагандистского обеспечения испанской диктатуры футбол подходил не так хорошо, как для соседней португальской (см. выше). Испанская сборная выступала неплохо, даже Евро-1964 выиграла, причем домашний. А потом началась череда крупных неудач. С клубным футболом дело обстояло сложно. Да, мадридский «Реал» играл лучше всех в Европе во 2-й половине 1950-х, когда франкистскому режиму больше похвастаться было нечем. Но было две проблемы: (а) на первых ролях в клубе были иностранцы – аргентинец Ди Стефано (позже принял гражданство), француз польского происхождения Копа, венгр Пушкаш; из своих – великий Пако Хенто, но он станет легендой уже в 1960-х; (б) «Реал» слишком сильно ассоциировался с монархией, которая формально была реставрирована, но Франко находился в остром конфликте с наследником престола и её перспективы все еще были очень туманными. А за пределами Кастилии футбольные клубы вообще часто становились точкой притяжения оппозиционных настроений. В этом смысле «Барселона» действительно была «больше, чем клубом», как гласит её девиз. Йохан Кройф в мемуарах рассказывал удивительную историю про регистрацию в пока еще франкистской Испании новорожденного сына. У них с женой была привычка давать детям не совсем голландские имена, и сына они решили назвать на местный манер Хорди (Йорди), в честь святого покровителя Каталонии св. Георгия. На что испанские чиновники им, конечно, ответили, что в Испании каталонские имена под строжайшим запретом. Но сына уже зарегистрировали с этим именем в Нидерландах, а Йохан, конечно, был человеком со связями, которыми и припугнул чиновников, и они поддались. В Стране басков местный «Атлетик» тоже строго придерживался локальной идентичности. Перерыв окончен, возвращаемся на поле.

Еще один штришок к многообразию и противоречивости новейшего извода государственной идеологии. В 2019 году при Доме русского зарубежья появился музей. Большая экспозиция, государственная аффилиация (столичный департамент культуры). Месседж, пусть и имплицитный, легко считывается: существует приемлемая форма несогласия граждан с государством, которая может выражаться в том числе в противопоставлении себя его текущей конфигурации, разрыву формальных отношений подданства и эмиграции. Лучше, конечно, когда оно само тебя прогоняет, тогда это достойно сочувствия. Но это не единственный вариант, эмиграция может быть и инициативной. Важно, что легализуются не любые формы неприятия и оппозиции. Формат Деникина и Бунина – ок, Краснова – совсем не ок. Но это все же не советский дискурс, который однозначно рассматривал эмигрантов негативно. Проблема тут в том, что протагонисты такого подхода пытаются уловить очень тонкую грань, которая отделяет оппозицию российскому государству от оппозиции России как некоей нематериальной сущности. То, что Салтыков-Щедрин афористично концептуализировал как различие между Отечеством и элитами, но вообще-то даже еще тоньше. Трудно уловимой эта грань становится в популистском дискурсе, который by default отождествляет Отечество и государство. При таком ракурсе противопоставление себя государству одновременно является противопоставлением себя Отечеству, а значит никаких легитимных форм разрыва в принципе не существует. И как в таком модусе может на государственные деньги существовать такой музей уже совершенно непонятно.

То ли разговоры про «новую Ялту» действительно стали громче звучать в последние пару месяцев, то ли эхо-камера моего information bubble только сейчас отреагировала, но слушать их довольно забавно. Потому что не было «старой Ялты» как места сознательного конструирования мирового порядка лидерами сверхдержав. Это чисто ретроспективное осмысление, в значительной степени фиктивное. Но очень удобное по двум причинам: хорошо объясняет устойчивость преимущественно стихийно сложившегося порядка и успокаивает публику (потому что жить в мире стихии очень неприятно, как интуитивно понятно любому конспирологу). Вероятно, создатели такого образа Ялты в 1960–1970-х вдохновлялись опытом 19 века, когда великие державы действительно умели договариваться, но в 20 веке стало получаться намного хуже. После Второй мировой ключевые вопросы тоже решались преимущественно on the ground и ситуативно, а не за переговорным столом. Иначе невозможно объяснить послевоенный раздел Германии и кризис в Восточной Азии. Но самое интересное, конечно, заключается в том, что Ялта как относительно поздний политологический конструкт реально влияет на умы современных политиков, их советников, журналистов и широкой общественности, а вот историческая Ялта со всеми её недоговоренностями мало кого интересует. Так что в строгом смысле слов(а) никакой «новой Ялты» быть не может, а вот что-то похожее на её растиражированный ошибочный образ вполне возможно, пусть и не особо вероятно. Поп-интерпретации прошлого важнее и влиятельнее академических.

Наверное, многие видели вчера крайне эмоциональную реакцию Криштиану на не забитый пенальти в экстра-тайме (спортивная редакция вернулась, прогнав латиноамериканистов). Не лишним будет напомнить, что для Португалии футбол — немножко больше, чем просто игра. В 1960-х он стал важным идеологическим инструментом режима Салазара. Так получилось, что одним из лучших игроков в истории европейского и мирового футбола стал выходец из Португальской Восточной Африки (Мозамбика), причем из смешанной семьи. Эйсебио был ключевой фигурой «Бенфики» и сборной страны в те годы, когда сборные остальных европейских стран состояли почти исключительно из представителей титульной национальности. Португалия была другой. Власти активно продвигали идеологию лузотропикализма, в основании которой лежал тезис о принципиально ином характере португальской колониальной экспансии. Великобритания, Франция, Испания, относились к своим заморским владениям исключительно потребительски, в то время как португальцы были открыты местному опыту, свободно взаимодействовали с аборигенами, создавали вмести с ними новую общую культуру. Этой весьма сомнительной с фактической точки зрения идеологической конструкции требовалась убедительная иллюстрация. Эйсебио ею и стал. Его «Бенфика» выиграла Кубок европейских чемпионов, обыграв непобедимый «Реал» Ди Стефано, а сборная на ЧМ-1966 уступила в полуфинале хозяевам и будущим победителям англичанам (итог — бронзовые медали). Для режима Эйсебио был невероятным подарком, живым воплощением лузотропикализма. А через 30 лет после падения режима и 20 лет после вступления в ЕЭС Португалия получила возможность принять чемпионат Европы, и он тоже стал демонстрацией, но уже нового, европейского облика страны (идеологически салазаровская Португалия была обернута к Атлантике передом, а к Европе задом). На Евро-2004 была лучшая сборная Португалии из тех, что я видел (посмотрите лайн-ап любого матча), но Греция, видимо, имела божественную санкцию на победу (не случайно же победный гол в финале забил человек по имени Ангелос, правда?). Тогда мир первый раз увидел слезы 19-летнего Роналду. Через 12 лет он получил травму в финальном матче Евро в Париже, и, поверьте, ему сочувствовали даже французы, сборная которых тогда противостояла португальцам. И тогда тоже были слезы, сначала печали, потом радости. Да, очень многое во вчерашних неуместных слезах объясняется личностными характеристиками, но Криштиану точно знает, что происходящее на поле исключительно важно для небольшой нации, живущей на побережье Восточной Атлантики.

Напряженная борьба (50/50) при низкой явке. А ведь в октябре еще выборы в Уругвае (простите). Венесуэла от нас, конечно, страшно далека не только географически, но и концептуально (намного более отчаянный формат petrostate, как почти везде в регионе — огромная роль армии в политике и т.д.). Но это удивительная история страны, которая почти одномоментно стала сверхразвитой (опять же по стандартам региона), а затем пережила стремительный коллапс. Конечно, эти два момента разделяет несколько десятилетий имманентного для ресурсных стран с такими институтами кризиса, но пожилые венесуэльцы застали обе версии страны, и этим мы, пожалуй, похожи.

В этом месяце нас ожидают президентские выборы в Венесуэле (уверен, что все счастливы). Предыдущие, напомню, спровоцировали острый политический кризис. Вернее, способствовали переходу уже не первый год развивавшегося кризиса в новую фазу, фактически вызвав раскол страны. Новые ничего подобного не обещают, но для электоральных автократий выборы в принципе значительный стресс, тем более в стране с такой экономикой. Показатель ВВП на душу населения по ППС откатился к показателям 1945 года (буквально!), сократившись почти в 5 раз с 2013 года; в итоге страна с самыми большими разведанными запасами нефти (примерно на 10% больше, чем в Саудовской Аравии, но издержки добычи на порядок выше), уступает по этому показателю не только всем соседям, но и Парагваю с Боливией (достойную конкуренцию в регионе ей обеспечивают Никарагуа и Гондурас; явный лидер в этом грустном рейтинге – Гаити, но она дольше и упорнее к этому шла). Реакцией на такое развитие событий стал массовый исход населения: с 2015 года страну покинуло около 7 млн человек, при населении ок. 30 млн в 2023 г. Если это не мировой рекорд, то очень близко. Про Венесуэлу я еще подробнее напишу перед выборами или сразу после, сейчас же мне любопытно, насколько эта тема вообще интересна. Ниже – опрос на эту тему.

Найти параллели и тем более связующие звенья между Испанией и Грузией непросто (каждый развлекается во время Евро как может, да). Судьба Испании – море, Грузии – горы (побережье всегда было не вполне грузинским, за исключением разве что стародавних «колхидских» времен). Первая была великой трансконтинентальной империей, вторая от соседних империй преимущественно страдала. Политические наклонности в 20 веке тоже были разными, одну клонило вправо, другую влево (при том, что альтернативные варианты тоже были, но не реализовались). За пределами алкогольных симпатий и погодных условий остается регионализм, сильный в обеих странах. Очень жаль, что несостоятельной оказалась гипотеза о картвельском (или хотя бы кавказском) происхождении баскского языка. Если бы подтвердилась, говорили бы о частично братских странах.

В преддверии второго тура президентских выборов в Иране (если кто не в курсе, то первый прошел с исторически минимальной явкой и при довольно оппозиционном голосовании за кандидата-реформатора), посмотрел экономическую динамику страны. Цифры ВВП н/д по ППС там очень любопытные: показатели 2019-го не сильно лучше 1977-го: 11,2 тыс. против 13,2 тыс. А вот между этими двумя датами было и сильно меньше (в 1988-м, под самый занавес ирано-иракской войны, упали до 2,6 тыс.), и заметно больше (в 2011-м, накануне введения действительно жестких санкций, доходы выросли до 19,9 тыс.). Многолетняя отрицательная динамика по режиму бьет довольно сильно. Были ли успехи? Это с какой стороны посмотреть. Например, в стране есть свой автопром, обеспечивающий примерно 10% ВВП и 4% рабочих мест; в 2018-м произвели 1,34 млн машин (показатель, сопоставимый с российским, при населении на 50+ млн меньше). Вроде бы все классно, но нет. Проблема в том, что эти автомобили за пределами Ирана вообще никому не нужны. Смотрим на цифры экспорта: в 2022 г. страна продала их на общую сумму 6,78 млн богопротивных американских долларов, что дает всего 0,043% от общего объема экспорта (данные OEC). В Иране они вообще-то тоже никому не нужны, но у местных потребителей нет выбора. Секта свидетелей эффективности автаркии ответит, что это лучше, чем кормить вражеский американский бизнес, что на основе собственного автопрома развиваются высокие технологии, что низкое качество лишь на ранней стадии, а потом «догоним и перегоним», и т.д. (все куплеты этой старой песни я уже не помню). Но заплатит за голодовку американского капиталиста в цилиндре и развитие сомнительных технологий потребитель, который за те же деньги мог получить совсем другое качество. А зачем повышать качество своего автопрома при наличии собственного закрытого рынка – очень большой вопрос, ведь и так покупают. Самое печальное, конечно, ожидает такую экономику в самом обозримом будущем, когда рынок все-таки откроется и импорт его угробит, на радость рядовому потребителю. Но тогда адепты автаркии сменят пластинку, и следующая песня в плейлисте известна: не смогли адаптировать собственное производство под новые реалии рынка, провалили конверсию, дальше припев про продажных либералов. Левопатриотические радиостанции в России играли эту композицию все «лихие 90-е», а после 2022-го эта старая песня о главном вновь стала хитом. И её любителям бесполезно объяснять, что такое производство не поддается ни адаптации, ни конверсии. Потому что (а) среди держателей капиталов, соответствующего целям и задачам проекта, идиотов, готовых вложиться в столь рискованное предприятие, очень мало, тем более когда открываются намного более перспективные отрасли в той же стране; (б) невозможно перестроить бизнес, который изначально не был предприятием, ориентированным на конкурентный рынок, там у людей мозги устроены иначе, причем от управленцев до рядового персонала (не переделывается чебуречная в макдоналдс, извините). Последний тезис самый важный: если даже люди смогли произвести что-то, что выглядит как автомобиль (кофемашину, тостер, смартфон и т.д.), это совершенно не значит, что они в состоянии произвести что-то, что продается как автомобиль на свободном рынке. Закрытые автаркические экономики последнего как раз не умеют, там действует совершенно иная аксиоматика, не работающая в любых других условиях.

Оказывается, тг умеет делать репосты записей в истории. Но есть одна проблема: мои в них не помещаются (кроме неприлично короткой вот этой). Получается что-то вроде стелы с законами Хаммурапи, только без барельефа, который в музеях обычно все и рассматривают (интересно, а тогда текст кроме авторов и служащих храма кто-то читал?). Вывод простой: в формат платформы многословные миллениалы типа меня не вписываются. Нужно короче, со смешными шрифтами и картинками, может быть даже единорогами. Если модерн уничтожил средневековую традицию украшения манускриптов буквицами и прочим, то современные платформы возвращают все назад в гипертрофированном виде. Визуальность возвращается в текст. Не уверен, что с пользой для последнего.

В 20 веке американцы уже один раз выбирали президента, перспективы которого досидеть срок до конца представлялись очень туманными. Но тогда голосовать предлагалось за человека, который (а) победил Великую депрессию и нацизм (в воображении американцев, конечно); (б) баллотировался в четвертый раз; (в) успех на выборах особых сомнений в партии не вызывал (поллстеры фиксировали высокий уровень поддержки в течение всего предвыборного года). Чем 2024-й отличается от 1944-го, а Байден от ФДР, объяснять не нужно. Тут уж не то что нейтральный избиратель, за которого ведется самая напряженная борьба, но и некоторые демократы могут засомневаться, что стоит отдавать голос за Байдена. Они вряд ли проголосуют за Трампа, скорее просто не придут. Мне нравится гипотеза, что столь раннее начало дебатов (за два месяца до партийного съезда, который должен номинировать кандидата) связано с желанием посмотреть (или показать) вероятного кандидата в деле. Считается, что действующий президент номинируется почти автоматически, если сам не отказывается. В современной истории такое случалось дважды, и оба раза с кандидатами от демократов: в 1952-м от номинации отказался Трумэн, в 1968-м — Джонсон. И в обоих случаях это произошло при схожих обстоятельствах: США были втянуты в неудачные и непопулярные войны в Азии (впрочем, первый имел красивый повод не выдвигаться, как инициатор 22-й поправки). До national convention они просто не доходили. Так что опыта принудительного снятия партией с гонки действующего президента просто не существует. Для американской системы, основанной на традиции и прецедентах, это критически важно. В 2016-м успех Трампа на республиканских праймериз и его во многом вынужденная номинация показали, в каком состоянии GOP. Восемь лет спустя очевидно, что Демократическая партия чувствует себя не лучше. Если обе партии в двухпартийной системе не могут перестроить механизмы воспроизводства кадров для ключевой должности и не имеют действенных механизмов блокировки непроходных кандидатов (в первом случае с точки зрения бюрократии и политического класса, во втором случае — избирателей), то можно констатировать системный кризис.

Что вы видите, когда смотрите футбольный матч? Я вижу иллюстрацию классической дихотомии structure/agency. Структуру в данном случае задают базовые параметры игры (правила), тренерские установки, системы подготовки, индивидуальный опыт игроков. Они более или менее эластичны. Правила – самая жесткая составляющая структуры, но, как и в обществе, они не действуют сами по себе. В значительной степени они интерпретируются арбитром в контексте конкретного матча. Разумеется, есть очень ригидные и устойчивые, но все, что связано со степенью жесткости единоборств, подлежит интерпретации (разные судейские школы трактуют допустимую жесткость по-разному). Тренерские установки и индивидуальный опыт намного более изменчивый параметр, хотя и здесь мы видим очень разные подходы: от очень жестких требований играть по заданной схеме до делегирования самим игрокам возможности её ситуативной настройки, основанной как раз на опыте ключевых исполнителей (в клубном футболе эти две линии явлены в последнее десятилетие довольно четко). Системы подготовки задают определенные шаблоны интерпретации ситуаций и реакций на них. Последние 15 лет, например, почти всем детям в футбольных академиях прививают навыки полузащитников, отсюда и умение нового поколения защитников продвигать мяч, и раритетность центральных нападающих как вида; но системы подготовки изменчивы и реагируют на запрос, пусть и с некоторым запозданием (все как в общеобразовательных системах, да). Соответственно, модель поведения конкретного игрока с мячом в каждый конкретный момент времени может быть просчитана с очень высокой точностью при условии, что известны все вводные, так же как общественная динамика была бы прогнозируемой при условии, что мы знаем все базовые параметры structure. Но это, конечно, иллюзия. Structure никогда не определяет agency на 100%, в противном случае некий сложившийся порядок воспроизводился бы бесконечно и категория agency была бы излишней. Агентность возможна при условии наличия пространства для маневра, переосмысления и перестройки структуры. В нашей футбольной метафоре агентность – свойство каждого игрока, вне зависимости от того, владеет ли он мячом в конкретный момент, потому что варианты распоряжения им задаются действиями тех, кто мячом не владеет, как соперников, так и партнеров по команде. Ключевой вопрос – насколько успешно она будет реализована при каждой конкретной конфигурации структуры, которая многослойна, эластична и динамична (в своих разных составляющих по-разному, но все же). Вот за это я и люблю эту игру. Футбол – великая метафора социальной жизни. Нужно просто научиться её читать.

Объявление в подъезде. Закроем глаза на очевидный плеоназм (советские вещи 33 года спустя вряд ли могут считаться новыми). Прекрасный подбор наименований. Особенно советские иконы. Да, такие были, Софрино родом из той системы. Но почему они в числе ненужных? Благодать не та? Интересно, куда все это потом отправится. Вероятно, в очередной музей советской ностальгии. Candlesticks, building bricks Something old and new Memories for you and me (Junk, McCartney)

Коротко по Боливии. Прежде всего, аморально затевать военный переворот в ночь перед защитами студенческих курсовых, когда еще три работы не дочитаны. Разрываться между их текстами и лентой Reuters тяжеловато. Shame upon them. Тем более что из ночной Москвы действо выглядело даже бестолковее попыток декабристов и путчистов (достижение, согласитесь, сомнительное). Вообще, военные перевороты — ужасная архаика в эпоху узкой специализации любой образовательной системы (да, доктор, я снова об этом). Когда-то военные академии выпускали едва ли не самых образованных людей стран второго мира, но с тех пор многое изменилось. Это обстоятельство служило важнейшим источником как внутренней, так и внешней легитимации переворотов: организаторы верили, что имеют право взять в свои руки судьбу отечества; публика верила, что общая судьба в действительно надежных руках (идеальный конструкт, но должно было работать примерно так). Судя по первым словам организатора вчерашнего фарса генерала Хуана Хосе Суньиги, его учили разве что правильно носить фуражку. Выдал он буквально следующее: «Президент сказал мне, что ситуация очень скверная, очень критическая. Нужно что-то придумать, чтобы поднять мою популярность. Выведем бронетехнику?» Неозвученный финал президентской мысли, по-видимому, должен был быть примерно таким: «я тебя, дебила, за это арестую, мой рейтинг вверх пойдет». Бронетехнику вывели, президент осудил восставших, сменил главкома, новый скомандовал всем вернуться в казармы, солдатики послушались, недопиночета арестовали. Занавес. Directed by…