К Другому Мифу

Красное есть ничто белого Чёрное есть черное Белое - ничто обоих Коан о цветах в духе логики басё Китаро Нисиды.

Китайский философ Юк Хуэй в своей книге "Пост-Европа" приводит занятные воспоминания Петера Слотердайка о его паломничестве к Ошо в 1979 году. Слотердайк пишет, что в моменте четырехмесячный ретрит у этого гуру неоиндуизма "эры Водолея" помог ему преодолеть депрессию. Но десятилетие спустя он подвергает свой опыт рефлексии в более глубоком и широком историческом контексте. Он пишет, что обращение Запада к азиатской духовности (азиамания) — это проблемная попытка возвращения к Античности, даже если эта Античность уже не своя, но чужая. "Творческие представители постхристианской цивилизации надеются прийти к пониманию самих себя, вновь ухватившись за Античность — но на сей раз апроприировав её не как собственную Античность, а как Античность в чужеземной форме" — пишет Слотердайк. Он называет это "евродаосизмом" — потому что европеец, путешествующий на современный Восток, встречает там только копию Запада, и любая местная духовность доступна ему только в виде китча, лубка или фастфуда ньюэйджа. Хуэй замечает, что вместо осознания своего происхождения, это оборачивается только началом "несчастного сознания". Хоть это и написано в конце XX века, рассуждение одинаково справедливо и для египтомании начала XIX века, и для повсеместной индиамании по наши дни. И не только Восток в широком смысле — переходы и обращения европейского человека к любой неевропейской экзотике суть хаотические и агонические попытки апроприировать чужую архаику, за неимением доступа к своей собственной. Сродни попытки привить росток к совсем иному растению. Можно сказать, что и эта проблема входит под зонтик толкования Heimatlosigkeit и unheimlich Мартина Хайдеггера. Проблема в том, что доступ к собственной архаике в подлинном, экзистенциальном и во всей полноте сакрального смысле — более невозможен. А значит собственные культурные корни — опознаются не просто иссушенными, но и давно растасканными по музеям и каталогам, лишенными какой-либо фактической силы создавать принадлежность. Про симуляцинонную духовность различного неоязычества в европейских странах, и странах активно перепаханных модернизацией, европеизацией и постмодерной глобализацией — говорить не будем, нет предмета для разговора. А что есть — так это зияющая рана проблемы священного и архэ в нашу эпоху, и в горизонтах не_нашего будущего и сомнительных вариантах Пост-Европы.

COMING SOON from PRAV Publishing: Passages: Studies in Traditionalism and Traditions — Volume III Edited by Jafe Arnold, Evgeny Nechkasov, and Luca Siniscalco Featuring essays by Evgeny Nechkasov, Maxim Makovchik, Alexander Dugin, Tamás Bencze, Arthur Versluis, Anastasia Korosteleva, Ivan Malikov, Ilya Alexandrov, Andrea Scarabelli, Róbert Horváth, Dmitry Moiseev, Sergei Zhigalkin, Collin Cleary, Luca Siniscalco

#лингвистика #антропология Та дилемма, с которой сталкиваются индейцы арапахо (о них я рассказывал выше), довольно типична для малых народов: с одной стороны, они — как носители священного языка, от которого (по их убеждению) зависит выживание человечества, — должны сохранять аутентичные узуальные паттерны, а также передавать их будущим поколениям, причем всеми возможными средствами; с другой стороны, те культурные практики, в которых функционирует их язык, стремительно отмирают (в основном под внешним социально-экономическим давлением), а предлагаемые западным обществом «средства» поддержки (школьное обучение, СМИ и пр.) не являются «всего лишь» средствами, но тесно связаны с порчей языка, с его превращением в бесконечное «метание», «пустословие». Как следствие, в сообществе арапахо произошло разделение: одна группа людей считает, что нужно продвигать язык всеми возможными «средствами», другая же тяготеет к тому, чтобы полностью изолироваться, передавать язык только устно и готовиться к концу времен.   Для того чтобы понять логику второй группы, нужно знать, что в исконном виде (до переселения индейцев в резервацию в конце XIX в.) языковые практики арапахо выводились из религиозного ядра культуры и были подчинены строгой возрастной иерархии. Культура индейцев была организована вокруг концепции «четырех холмов жизни»: каждый жизненный этап ассоциировался с определенным уровнем священных знаний, языковых знаний и ритуальных обязанностей. Существовал особый религиозный регистр, который считался высшей формой речи. Другие сферы публичного общения строго регламентировались правилом возрастной медиации: вербальное взаимодействие должно было сначала направляться к старейшему из присутствующих, и только после этого могло транслироваться через промежуточные возрастные уровни. Кроме того, традиционное знание и узуальные практики были тесно связаны с природной средой — временами года, миграцией животных, астрономическими наблюдениями и историческими преданиями, отсылающими к конкретной топографии. В языке существовали развитые специализированные терминологические системы (медицинские, ремесленные, исторические), доступ к которым также был поэтапным. Эта модель функционирования языка и передачи знания регулировалась старейшинами: каждое публичное обсуждение, ритуал или принятие решений требовали их обязательного согласия и посредничества.   Представленная модель претерпела глубокий кризис после переселения индейцев в резервацию. Во-первых, язык арапахо был оторван от традиционных хозяйственных практик и конкретного ландшафта, что привело к утрате отдельных регистров речи и терминологических систем. Во-вторых, внедрение элементов современного образа жизни (автомобили, интернет, образование) разрушило многочисленные локальные контексты функционирования языка и снизило продолжительность живой коммуникации; «медлительность» и «сосредоточенность» традиционных узуальных практик плохо сочетается с ритмом современной жизни, что ведет к их эрозии. В-третьих, сторонние лингвистические исследования навязали сообществу синхроническую, текстоцентричную идеологию языка как неизменного «кода» и отвлеченного набора «грамматических правил», что впоследствии привело к созданию искусственных учебных методик, вызывающих у носителей недоумение. Знакомясь с академическими словарями и текстами, старейшины часто с горечью отмечают, что «так на самом деле никто никогда не скажет», поскольку из этих описаний полностью вымывается живой разговорный контекст и богатые прагматические формы. В-четвертых, государственное регулирование социализации, в частности нормирование преподавания языка в школах резервации (алфавит, письменные стандарты, учебные материалы), привело к формированию смешанного авторитета: контроль над языком постепенно переходит из рук старейшин к профессиональным педагогам и чиновникам. Сейчас в индейском сообществе отмечается поворот в сторону устного пуризма: многие старейшины продвигают запрет на использование технологий и письма в обучении, подчеркивая при этом, что язык живет только в устной передаче и теряет свой дух при письменной фиксации (ср. с языком эскаян, который, напротив, живет преимущественно в виде письма).   В коллективной монографии об индейских языковых идеологиях приводятся и другие яркие примеры устного пуризма такого рода. В 1997 г. племенной совет пуэбло Кочити официально запретил создание письменной формы своего языка керес: руководство общины объявило родной язык «священным устным достоянием», которое необходимо защищать от «десакрализации» во внешнем публичном пространстве. Старейшины из сообщества индейцев кайова препятствуют созданию письменных стандартов, поскольку считают это опасным «вмешательством» в живую плоть языка. Сходные идеи также получили развитие среди индейских интеллектуалов — сторонников «паниндейских» дискурсов деколонизации: последние нередко апеллируют к западным лингвистическим концепциям, в частности к идее «лингвистической относительности» Сепира-Уорфа.   Эти примеры хорошо иллюстрируют сущностную спаянность культурного знания малых народов с их языками и устными практиками: подавляющее большинство этих культур нельзя ни «перенести» на другой язык, ни полноценно «понять» средствами другого языка. Смерть языка — это лишь финальный аккорд в растягивающемся на столетия отмирании естественных условий его функционирования (большое число примеров см. в моей книге). К сожалению, о проблемах такого рода говорят гораздо меньше, чем, например, о проблемах религии в эпоху модерна. Религиозный человек — если он адепт мировой религии — достаточно гибок, чтобы существовать в самых разных условиях. Здесь же под внешним давлением (сейчас оно больше похоже на социально-экономическую «осаду» крепости, чем на прямое подчинение) уничтожается сама основа социальности индейцев — их языки как носители смыслов, религиозного знания и культуроспецифичных узуальных моделей.

Сообщают, что рядом с космодромом SpaceX Илона Маска установят огромную статую титана Прометея. Чтож, это эталонный символизм для нашей эпохи. Сложно представить более значимую для Модерна фигуру, чем Прометей. Не зря его воспевали и либералы, и коммунисты, и нацисты. И сложно представить более аморального, лживого и богоборческого персонажа в греческой мифологии. Вклад Прометея в разрушение священных отношений между Олимпийцами и людьми нельзя переоценить, именно по его вине разрушается порядок жертвоприношений и открывается сосуд Пандоры. Негативная роль прометеизма в европейской культуре тоже осмыслена с избытком. Желающих обращаем к нашему большому эссе о Прометее, Фаусте и Икаре. Оно же в видео. И ещё вот этот пост. Меж тем видно, что разного рода шизотерики и неоязычники ликуют от радости - якобы, заметили их культурного героя. Чтож, на то они и глупенькие в целом люди - радуются тому, чего в упор не понимают. Кстати, вопреки расхожему представлению нигилистов как априори анархистов-бунтовщиков-революционеров, в нашу эпоху эталонный образ нигилиста - это мейнстримный конформист и фэйковый идеалист, то есть тот же Илон Маск и его аудитория. "Support the current thing". И если миром правят символы, то глядя на новую статую - умные люди ждут только одного: орла.

Александр Чанцев о последней румынской книге Эмиля Чорана "Бревиарий побеждённых" от издательства "Тотенбург" Это почти документальное свидетельство инициации, сжигания себя дотла, персонального аутодафе с тем, чтобы впоследствии на этом плодородном пепле вырастить утонченный бонсай сорта Emil M. Cioran. Где, кстати, инициал М. не предполагал расшифровки... Читать рецензию

Господа, эта неделя — последняя, когда ещё можно попасть в фокус-группу нового курса лекций с большой скидкой Курс уже подходит к завершению, ориентировочная общая продолжительность ~13 часов, лекции от 60 до 120 минут. Уже доступны следующие темы: 1. Настроенность и время 2. Тоска и скука: спектр проявлений 3. Боль и её лучи: недоверие vs. забота 4. Страх, ужас и тревога 5. Меланхолия, депрессия и мировая скорбь 6. Бытие-к-смерти и её язык 7. Суицидология: азы проблемы Формат академическо-популярный, на стыке философии, психологии, антропологии и культуры, с большим акцентом на произведения искусства и язык. svartepublish@gmail.com — по всем вопросам пишите сюда.

Поль Рикер и Марсель Энафф: существует ли безответный дар? Различие между взаимностью (réciprocité) и обоюдностью (mutualité) является одним из центральных пунктов «Пути признания», поскольку позволяет Рикеру дистанцироваться от строго структурного понимания социальных отношений. Под взаимностью он понимает отношения, организованные через обмен. Это широкая сфера, охватывающая экономический обмен, юридические отношения, обмен дарами, обязательствами, правами и обязанностями. Взаимность предполагает некоторую циркуляцию между участниками отношения: один дает — другой отвечает, один требует признания — другой признает. Классической моделью взаимности для Рикера выступает теория дара у Мосса. Обоюдность, напротив, относится не к структуре обмена, а к качеству отношения между субъектами. Читать очерк целиком

Наша цивилизация стала гораздо более тоталитарной, чем столетие назад, и все люди вовлечены в единый процесс эволюции. Они принадлежат к формированию техницистского мира прежде, чем принадлежат к какому-либо классу; они принадлежат к атомному или демографическому риску прежде, чем являются народом социалистическим или капиталистическим; они принадлежат к труду и к счастью прежде, чем являются бедными или богатыми. Наш мир стал тотальным в своих проявлениях и в своих формах выражения, и это единство далеко превосходит любые разделения, какими бы серьёзными они ни были — будь то классовые или национальные. (Jacques Ellul. Exégèse des nouveaux lieux communs) Иллюстрация: John Waterman. The Kurfurstendamm in west Berlin, May 1966

Предзаказ альманаха Alföðr №6 Открываем предзаказ на последний выпуск альманаха "Alföðr"! Содержание выпуска на иллюстрациях, внутри несколько эксклюзивных, острых и полемических текстов о традиционализме и Традиции. Напоминаю, что этот выпуск — последний. Также импринт Svarte Publishing, под которым мы более 10 лет издавали наши книги и альманахи, — прекращает своё существование. То есть этот шестой выпуск со старта будет библиографической редкостью. Успевайте с заказом, по плану — вторая половина осени. Цена выпуска: 1000₽ Как заказать альманах: ● Алгоритм простой: необходимо написать на почту svartepublish@gmail.com ● Сразу указать нужное количество копий.

Господа и друзья! Издательство "Тотенбург" просит поддержать их в трудную минуту. Сделать это можно, заказав книги напрямую на их сайте. ● Там можно найти несколько моих книг, которые я считаю самыми интересными и актуальными на текущий момент. ● Практически все альманахи, которые мы издавали за последние годы. ● Отличные работы по философии пессимизма и трагического. ● Труды классиков и современников по религиоведению, традиционализму, скандинавистике и иным культурам. ● Уже этой осенью у них выйдет и ещё одна моя новая книга, и последний выпуск альманаха Alföðr. Сейчас издательство сделало скидку -20% на все книги до конца лета. При заказе от 5000р. доставка бесплатная. ● И да, репост этой новости рекомендован.

В обществе, которое построено на постоянном потреблении материальных благ, в котором потребление порождает смысл и идентичность, — кто не способен потреблять или кому не удается потреблять на определенном желаемом уровне — те люди неизбежно будут испытывать чувство фрустрации, никчемности, бессмысленности. Что выводит на траекторию через депрессию к суициду. Отчасти этому вторит и статистика ВОЗ, согласно которой свыше 70% самоубийств приходится на страны с низким и средним уровнем доходов; либо на исключенные из высокого уровня потребления страты в развитых странах. Наложим на это ещё один слой: в тех экономически бедных обществах, которые все ещё сохраняют традиционную культуру и образ жизни, процент депрессивных расстройств статистически меньше, а общая витальность выше. Такой перекрестный взгляд подсвечивает нам гипотезу, что повышенная смертность от суицида среди бедных стран обусловлена вторжением глобализации, когда фактически нищее население уже обладает доступом к культуре более богатого потребления, — через кинематограф, интернет и социальные сети, — но не может себе этого позволить. Отсюда и два из набора возможных выходов: миграция из нищих стран в более богатые; или самоубийство. То есть, в постмодернистском обществе потребления, смерть и самоубийство — воспринимаются как неудачи в потреблении. При этом такие случаи вытесняются, скрываются, стигматизируются — как нарушающие легкость скольжения эксцессы, указывающие на необходимость глубины и смысла; и на наличие фактического неравенства, которое никто не хочет балансировать. Либо смерть перетолковываются в ту или иную развлекательную, то есть снова потребительскую форму, о чем мы уже не раз упоминали. При этом эпидемия депрессии и одиночества, равно актуальная как для Азии (Япония, Южная Корея), так и для Европы и США (Запада в целом), очевидным образом подпитывает логику демонстративного потребления: человек желает ощущать принадлежность к группе и преодолеть одиночество (т. н. «нарушенное чувство принадлежности»), найти себе друзей или даже партнера → для этого он начинает чаще покупать те товары, маркетинговая стратегия которых строится на обещаниях причастности группе. Таким образом, подлинная психологическая проблема рекламно-рыночными средствами конвертируется в поток заказов на маркетплейсе. Отсюда на расстоянии вытянутой руки лежит очевидный вывод, что такое состояние социальной атомизации, изоляции и депрессии — экономически более выгодно, так как оно перекрестно умножает не только количество потребителей, но и количество различных субкультурных масок внутри «потребительской корзины идентичности» одного человека: утром ты ЗОЖник на пробежке со стильной бутылочкой; в обед ты панк в подсах brandname и подпиской на правильный сервис; вечером — посетитель кафе с картой лояльности или член киберкоманды в онлайн-игре со своими транзакциями. Ночью — общаешься с суррогатным партнером на основе ИИ, который является твоим «лучшим другом или парнем». В лучшем случае — свайпаешь чужие маски на рынке отношений. И за всем этим ты — человек в глубокой депрессии, неспособный выстроить глубокие отношения с партнером и близкими; не знающий своих виртуальных друзей по именам, в лицо, в оффлайне; с риском ментального коллапса, если ты окажешься в изоляции и без своих личных вещей, аккаунтов, телефона и связи. Это и ведет к высокому уровню депрессивности с рисками суицида. Как внутри таких обществ, так и внутри тех экономически более слабых обществ, которые видят такую обертку, но не могут ей соответствовать. На сегодняшний день это одна из структурных и несущих всю конструкцию глобальной культуры особенностей. И путей преодоления или выхода из такой спирали, тоже в глобальном масштабе, — пока не видно. Поэтому значительная часть ответственности за свою свободу и смысл жизни сегодня переносится на конкретного человека, на индивида. Включая и всю тяжесть ответственности, давления и экзистенциального дискомфорта от этой ситуации. Из курса лекций "Настроения потрясений"

Три издания "Приближения и окружения" и прямое продолжение этой идейной линии — "К Другому Мифу". В качестве обширной подготовки — учебное пособие "Структуры сакрального" (фото от читателя). Все книги можно приобрести в "Тотенбурге", а по "Структурам" у нас работает целый портал.

Согласно Томасу Махо, одним из простейших способов подражания трупу является закрывание лица. В латинском языке слово larvae означало одновременно и злого духа мертвого, и маску актера в театре. Корни европейского театра уходят в мистерии Диониса, Божества метаморфоз, опьянения, экстаза и страдания. Маски, вино, фаллос и спуск в Аид — его атрибуты и локации. Вспомним и маски post mortem и выражение «сойти со сцены жизни». Лучшая маска, — согласно Фридриху Ницше, — это наше лицо. И действительно, слова «личность» и «характер» — этимологически напрямую означают «маски» и «персонажей». Отталкиваясь от сказанного можно поставить и совсем интересный вопрос: если надевание маски — это подражание трупу, а наше лицо — и есть маска, то вся наша социальная репрезентация напрямую вытекает из смерти и является её выражением. Вопрос: так кто же скрывается за маской, кто тот самый «живой», что прячется за нашим Я? Из курса лекций "Настроения потрясений"

Несмотря на то, что весь ролик — нейрослоп, саму идею уже можно считать старой. Я был в Индии и видел трансляции пуджи из храмов. Точно так же, как скучающих в туктуке водителей, которые их смотрели с телефона. Перенос трансляции в VR-очки это просто новый виток. Слово аскеза — буквально означает усилие на пути; для любого верующего любой традиции это не пустой звук, а, по сути, основа. А вот такие и им подобные технологии — это отрицание аскезы на корню. У Пелевина было сакраментальное "солидный Господь для солидных господ". Здесь все гораздо более адекватно реальности: ничтожная духовность для ничтожных духом.

Как известно, последний роман Дэна Брауна "Тайна из тайн" официально не выходил на русском языке. В сети есть любительские и машинные переводы. Желающим приобщиться я советую конкретно вот это издание книги. И моё большое эссе о последних романах автора, которые можно рассматривать как пессимистический метакомментарий к актуальным темам нейросетей, смерти, войны разведок, угрозы со стороны техники, вирусов и ИИ, etc.

В СПб мою книгу можно найти в магазине "ДАЛЬ". И в целом, заказывайте в "Тотенбурге". Это третье, расширенное издание.

Несмотря на наличие души у животных, их отношение к миру радикально иное, чем у человека. Поэтому человек — ест, кушает, а животное — хавает; человек — умирает, а животное — околевает, дохнет. Прекрасы, романтизация и драматизация в этой картине — это лишь оптика человеческого видения, его очки, которые невозможно снять, потому что такова его природа — набрасывать на окружающую реальность свою интерпретацию. Из такой суровой экспозиции следует и важное, ключевое определение человека как такового: человек есть тот, кто умирает. Смерть становится в один ряд с очень узким набором фундаментальных категорий, которыми определяется человек. Она является синонимом или другим именем времени. Человек есть язык и время, речь и смерть. Соответственно, разговор о собственной конечности, о своей смерти — самое человечное и аутентичное, что может делать человек и только человек в мире. Животные этого не могут, а Божества из мифологий — бессмертны, поэтому для них экзистенциала бытия-к-смерти и всего этого экзистенциального комплекса проблем просто не существует. Картина: Арноль Бёклин "Остров мёртвых".

Для фокус-группы уже доступна лекция №5 о депрессии, меланхолии и философии пессимизма, а также их презентации в позднем романтизме и современном искусстве. Напоминаю, что до конца августа первичный доступ к курсу можно получить с большой скидкой. Для записи в группу пишите на svartepublish@gmail.com