ЕГОР СЕННИКОВ

О рифмах

На съемках фильма Сергея Эйзенштейна "Октябрь", Ленинград, 1927 год

Чего стоят традиции или как биться за землю Блэк-Хилс — это горный хребет в США, расположенный в Южной Дакоте и Вайоминге. Именно здесь находится гора Рашмор, в которой высечены портреты Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна. А еще это священное место для индейцев народа сиу. В 1874 году экспедиция Джорджа Армстронга обнаружила здесь золото, после чего американское федеральное правительство решило избавиться от индейцев. Им было предписано отправиться к местам резервации зимой, но сиу не стали этого делать — потому что и горы для них святы, и зимние кочевания для них были делом редким. Конфликт перерос в войну, которая шла почти 2 года (1876–1877 годы). Война шла жестоко. В конце концов, американцы смогли захватить в плен вождей, принудить индейцев к переселению. Договор, подписанный с племенами еще до войны — в 1868 году — подразумевал, что индейцы смогут сохранить за собой Блэк-Хилс, но в итоге правительство принудительно переселило племена в пять резерваций. Племена стремились вернуть себе земли. В конце 1970-х годов, после выигранного иска, народ сиу оказался перед непростым выбором касательно Блэк-Хилс. Сиу выиграли компенсацию в размере 17,5 миллионов долларов, правительство так же согласилось выплатить им 106 миллионов долларов, сиу отказались от денег. Сиу заявили, что никакая материальная компенсация не сможет когда-либо заменить их священную землю. С начала 1980-х годов совет племени сиу настаивал на возвращении Блэк-Хилс полностью, требуя справедливости и восстановления территории своих предков. Последующие судебные апелляции и законопроекты Конгресса не привели к победе. Проблема продолжала обсуждаться, рассматриваться в различных судах, в комитетах Конгресса, но сиу раз за разом отказывались от денег в обмен на землю. При этом сумма компенсации была помещена еще в 1980-х в специальный трастовый фонд, который к тому же пополняется — и поэтому объем возможной компенсации постоянно растет (на 2011 год она составляла около 1,1 млрд долларов)

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. Ей явно не хватало воздуха. Нет, она не задыхалась — просто набранного в грудь воздуха не хватало для того, чтобы допеть строчку до конца. Приходилось вдыхать еще. И еще. Так поют люди, которые еще не овладели всем мастерством. Но это все ничего не значило. Сила того, что я увидел тогда в Эрарте летом 2017 года, меня потрясла. Я давно не видел ничего такого сильного — тем более вживую. Попадала мимо бокала Пока горел в закате муэдзин Пока горел в бензобаке бензин Пока духи огня поджидали меня Духи огня пожирали меня В АИГЕЛ я влюбился сразу. У кого-то из музыкантов ты учишься любопытству. У кого-то уму. У иных — шаманству, умению так ввести тебя в транс, что ты только рад отдаться таинственной атмосфере счастья и беспамятства. АИГЕЛ всегда для меня была образцом силы. Даже в своих самых эмоциональных песнях, несмотря на любое техно, которое выдавал монотонно машущий головой Илья Барамия, дуэт строился не от эмоции, а от всепобеждающей силы, которой был наполнен любой жест Айгель, любой взгляд, любой вздох. С этой силой не хотелось спорить или вступать в противоборство, ей можно было только покориться. И напитаться. Под снегом ли ты, бьется ли из грудного жерла огонь, мерещится ли тебе земля или ты танцуешь и молчишь — ты стартовал быстро. Все в дыму, дом в дыму, а ты идешь куда-то, пересекая Москву или Петербург с севера на юг или с востока на запад. И все плывет. А ты стартуешь быстро — и идешь, идешь, идешь. На концертах все время раздавались крики: «Айгель, давай на татарском! Давай на татарском!» Я это слышал часто и для меня это всегда был еще один важный элемент подлинности и силы артиста. Я видел много раз, как двигается Айгель на концертах — в каждом шаге было больше уверенности, чем у меня за всю жизнь. Это была сексуальность и сила во плоти. И все это проникало в меня так глубоко, что я и сам начинал танцевать — хотя где я и где танцы. Когда вышел альбом «Пыяла», меня занесло в Казань. Я стоял в снегу у казанского Кремля смотрел на реку, на город, слушал АИГЕЛ — и казалось, как будто что-то чувствую такое, чего не смогу выразить словами. Просто не хватит образов. Не хватит таланта. Ума. Но ритмичные потоки силы пробивались через любые языковые и смысловые барьеры и что-то меняли в голове. Техно и голос, техно и голос. Прошли годы. Когда я писал очередной эпизод своего подкаста, мы умудрились с моей дорогой соавторкой пригласить гостем АИГЕЛ. Я смотрел в окошко в зуме и не верил своему счастью. Задавал Айгель какие-то глупые вопросы — но был счастлив. Редко удается вот так вот поговорить с чистым проявлением силы — и получить невероятное удовольствие. Она говорила, говорила — и я был бы рад, если этот разговор никогда бы не закончился. Здорово. Офигенно. #люди_и_годы #сенников

«Пускай она (то есть война) очистит нашу общественную жизнь, как грозовая буря освежает атмосферу. Пускай она позволит нам снова ощутить биение жизни и побудит нас поставить на карту собственное существование, как требует того сегодняшний день. Мирное время больше терпеть нет мочи». Герман Хефкер. Der Kino und die gebildeten: Wege zur Hebung des Kinowesens. 1915 год.

Мисс Рене Бонтен в 1894–1895 году играет с черепами профессиональных солдат из Самори, расстрелянных в Нигере. Фотограф Раймон Бонтен, альбуминовая бумага, 16,5 x 11,2 см

Из допроса свидетеля об обстоятельствах еврейского погрома в Кишиневе в 1903 году «Я приехал с женой на праздники к родственникам в Кишинев. В субботу на Страстной все было спокойно в городе. В первый день в часу третьем прислуга сообщила мне, что на базаре ходят толпы мальчишек, которые бросают камни в окна еврейских домов и производят сильный шум, призывая взрослых бить евреев и их имущество. Часа в четыре или в половине пятого я поехал с моим родственником посмотреть, что происходит на улицах; проехав по нескольким улицам, параллельным главной — Александровской, мы встретили очень много кучек простонародья, которые разбивали исподтишка окна в еврейских домах камнями, которыми у них были набиты карманы; постороннего народа, а особенно евреев почти совсем не было, они попрятались куда попало. Затем от некоторых очевидцев часов в 8 вечера я узнал, что на базаре и за базаром начали уже громить лавки и дома. Когда я шел часов в восемь-девять по Александровской улице, слышны были крики издалека „ура“ грабителей, удары ломов в рамы и звон разбиваемых стекол; можно было подумать, что начинается нашествие неприятеля. Масса простонародья, т. е. больше прислуга, кучера, кухарки и т. п., бежали на погром с веселыми лицами и приговаривая: „Слава богу, наконец-то жидов бьют, не будут больше нашу кровь сосать, уже мы им покажем!“ Полиция, т. е. двое городовых, стояли возле губернаторского дома, в других местах я не видел ни одного. С улицы я отправился домой часов в десять приблизительно и время от времени выходил на крыльцо и прислушивался к происходившему волнению. Крики и стук слышен был повсюду, но в особенности ужасный шум был около Скулянской рогатки. Всю ночь продолжался шум. <...> Я вошел в одну из разбитых лавок и увидел, что тут комнаты разбиты в пух и прах, а в 4-ой столпились и дрожат от страха несколько евреев и евреек. Еврейки плакали и показывали, как разорвали на мелкие кусочки их платья, и у кого из них отняты все золотые и серебряные вещи. Затем, вернувшись домой, я наскоро позавтракал и отправился ходить по городу, где я пробыл весь день, наблюдая полнейшую анархию. Первым делом я пошел по Александровской по направлению к вокзалу. Во дворе губернаторского дома я увидел массу пехотных солдат и трех конных вестовых; в этой части города все было спокойно, т. е. не было громил; пройдя дальше, я увидел военный патруль около бульвара и Швейцарской гостиницы, но буянов не было. Только что я подошел к Пушкинской улице, как услышал свист в пальцы и в полицейские свистки, коими были снабжены многие из буянов. Обернувшись по направлению к Пушкинской улице, я увидел человек 10 мальчишек, которые бросали камнями в окна магазинов, а несколько человек взрослых указывали им, куда бросать; публика, в большом количестве стоявшая по сторонам, одобряла возгласами буянов и весело сопровождала их от магазина к магазину. <...> Из переулка выбегают пять человек буянов, из которых старшему могло быть лет не более 20–23, и начали громко переговариваться: за что им приняться? Тогда один указал на стоявший на углу большой столб с фотографическими портретами; и вот, на глазах у полиции и публики, очень в начале этого дела немногочисленной, началось разрушение столба и его принадлежностей. Я не выдержал, подошел к полицейским чиновникам и предложил им вопрос: отчего они так равнодушно относятся к такому безобразию? На это один из чиновников, который, как оказалось, только что на Пасхе получил какое-то новое назначение, ответил мне: „Не угодно ли вам сунуться и водворить порядок?“ На это я ответил, что это не мое дело, а будь я полицейский, несомненно сделал бы все возможное для прекращения этого безобразия. „Ну и у нас нет никаких распоряжений от начальства, и поэтому пускай так и будет!“ <...> В этот момент можно было подойти, застрелить на глазах у всех какого-нибудь еврея и остаться тут же без смущения, никто бы не тронул. Масса интеллигенции видна была в толпе, дамы весьма интеллигентные приговаривали: „Отлично, отлично, это хорошо, так их, логаных жидов, и нужно!“»

Графство Осейдж, индейское кладбище и древние боги: о новом Скорсезе Характерное поведение героев, сыгранных Робертом-Де Ниро в фильмах Скорсезе — это человек, который всегда молчит. Молчит, когда надо — а надо всегда. Делать свое дело и молчать. В «Ирландце» была вершина этого образа — герой-Де Ниро в основном задумчиво поджимает верхнюю губу нижней и ничего не говорит. Лишь иногда кивает, когда пора идти на очередное дело. В новом фильме Скорсезе «Убийцы цветочной луны» эта роль переходит персонажу Ди Каприо. Он по-денировски поджимает губу, хмыкает и молчит, иногда выцеживая из себя редкие реплики из которых совершенно невозможно понять, что он думает на самом деле. Если вообще думает. Человек, пораженный молчанием; творящий зло, но не рефлексирующий — у него не получается, даже когда он пытается. Самому Скорсезе подвластно все. Он настоящий бог кино, которому с удивительной легкостью дается все. От стилизации до пародии, от судебной драмы до комедии, от ироничного тона до обвинительной ламентации. Ему подвластно все, он парит над пространством и творит новые миры. Он с одинаковым талантом берется за историю штрогеймовского размаха, разворачивая перед нами историю «большой американской драмы» и тут же ненадолго опускается в мир мелких и ничтожных преступлений совершенных ради пары центов. Герои «Убийц цветочной луны» живут в мире, в котором, с одной стороны, все понимают, а, с другой стороны, все молчат. Индейцам-осейджам улыбнулась судьба и подарила огромное количество нефти, залегающей на их земле в резервации. Но она же делает так, что политики в Вашингтоне срочно решают, что нужно «помочь» индейцам и запретить им самим распоряжаться доходами от добычи, а назначить белых управляющих и банки, которые будут таким образом помогать индейцам. Результатом же становится дикое насилие, когда белые, смекнув, что можно просто пережениться на индианках, а потом избавиться от них, начинают постепенно уничтожать самих индейцев. Героиня Молли Кайл, индианка, чья семья становится жертвой убийц, иногда всматривается в лица окружающих ее людей и понимает, что среди них все больше белых и все меньше ее родных, ее соплеменников. Почва Оклахомы, пропитанная нефтью и кровью, уходит из-под ног — и все меньше остается вещей за которые можно зацепиться. Она не знает на что опереться и ей до конца не хочется поверить, что ее белый муж — один из тех, кто желает смерти ей. Именно ей. И в противовес Молли — белые люди, во главе с неформальным лидером, сыгранным-Де Ниро (который в этом фильме разговорчив и словоохотлив). Он преподносит себя как большого друга, говорит на их языке, но реального его мы видим, когда он мрачно смотрит новостной репортаж о погромах в Талсе. Когда шепчет на ухо племяннику о том, кого нужно убить и каким образом. Когда наказывает провинившегося племянника в масонской ложе — за нерадивость и глупость. Когда тайно царит — и остается Королем (так он просит себя называть) даже за решеткой. Герой Ди Каприо же — это типичный «простой» человек, сам не ведающий, что творит. Он вроде задумывается о зле, которое причиняет, но его это не очень беспокоит, на самом деле. Он глупый — да и планы у него дурацкие, хоть и кажутся ему весьма изощренными. И падение его такое же жалкое и ничтожное, как он сам. Чего не хватило? Пожалуй, только больше взгляда самой героини-индианки. Она тоже из молчащих, но ее тишина другого рода. Хотелось бы попробовать проникнуть за завесу ее молчания и посмотреть на этот мир ее глазами — уверенной в себе, но испуганной женщины.

​​Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы. 3 марта 2011 года. На афишной тумбе у Публичной библиотеки красовался огромный плакат, посвященный 150-летию со дня отмены крепостного права. «150 лет» были выведены особо крупным шрифтом, словно круглая дата казалась дизайнеру более важным событием, чем все остальное. В этот же день в Петербурге выступил президент Медведев. В своей речи, которую до сих пор можно увидеть на сайте Кремля и поразиться ее неуместности там, он говорил о том, что Россия твердо встала на путь европейских ценностей. Путь этот, по версии Медведева, был непростым: «Освободить Россию от несправедливого, архаичного и бесчеловечного порядка суждено было именно Александру II… Как и любого реформатора, его, конечно, редко благодарили. Один из его современников заметил: “Что бы ни делал государь, все дела его встречала критика и нетерпеливые требования”. Но Александр II как великий реформатор знал, что Россия должна встать в один ряд с другими европейскими государствами… И крепостное рабство в нашей стране было ликвидировано — кстати, раньше, чем во многих других странах, включая те же самые Соединённые Штаты Америки… Но самое главное — был сделан выбор. Свобода впервые, может быть, за всю тысячелетнюю историю России стала ценностью, это самое важное. А тот, кто её принёс, отдал за неё свою жизнь». Звучало все это очень красиво, с очевидными намеками на самого Медведева, который в тот момент отважно сражался с неэффективными лампами накаливания, часовыми поясами и планировал создать в России международный финансовый центр. Но веры не вызывало. Рифмой к этому выступлению Медведева стал фильм, показанный на следующий день по Первому каналу. Документальный фильм, сделанный Леонидом Парфеновым, был озаглавлен «Он пришел дать нам волю» и был посвящен другой круглой дате: 80-летию Михаила Горбачева. Лейтмотив картины — непонятый реформатор, который шел к нам всем с распростертыми объятиями и тяжелым грузом свободы в заплечном мешке, да вот не оценил ее народ, получивший такой ценный подарок. И та, и другая даты, вроде бы, друг с другом никак не связанные, выстраивались в единый сюжет: как здорово, что есть замечательные монархи, дарующие подданным свободу. Делают они это просто так, без всякого требования со стороны общества, просто потому, что добры, благородны и умны. Потому, что бесконечно верят в свободу и свою миссию. И от этого елея тошнило. Все было не так, все было странной фантазией, порожденной интеллигенцией на тему того, что происходило в прошлом. Все плохое в реформаторах игнорировалось, подсвечивалось лишь замечательное. Горбачев-освободитель затмевал позднего Горбачева-консерватора, а Александр II, проводящий реформы, преподносился как единственный вариант монарха, что будто бы отменяло абсолютную отчужденность Александра от многих государственных дел в его вторую половину правления. Но больше всего раздражала сама интонация, преподносившая свободу как ценный подарочек, как дорогое яичко к светлой Пасхе. В этой патриархальной схеме не было места обществу, требовавшему свободы и добивавшемуся ее «снизу». Не было, собственно, никакой системы, был лишь добрый царь и благодарный народ. И было это неприятно. Несвобода от образа освобождения — бывает и такое. #сенников

В Петербурге планируют восстановить надгробие на могиле Александра Аркадьевича Суворова, петербургского генерал-губернатора (1861-1866) и внука Александра Васильевича Суворова. «Внук Суворова достоин почестей», - пишет «Петербургский дневник». Весьма патриотично. А в Калининграде недавно открыли памятник графу Михаилу Николаевичу Муравьеву, подавлявшему Польское восстание и известному как Муравьев-вешатель. Тоже весьма патриотично. А вот немного истории. В свое время Суворов-внук отказался подписать приветствие Муравьеву-вешателю и даже обозвал его людоедом. По этому поводу поэт Тютчев, полный патриотического негодования, сочинил стихи: Гуманный внук воинственного деда, Простите нам, наш симпатичный князь, Что русского честим мы людоеда, Мы, русские, Европы не спросясь! И т.д. Стихи так себе (как и все политические стихи Тютчева), но будто сегодня написаны. А Муравьев не забыл, что Суворов-внук обозвал его людоедом. И отыгрался. В 1866 году Каракозов стрелял в Александра II. Муравьева назначили начальником Верховной комиссии по этому делу. А стрелял-то Каракозов в Петербурге. Значит, виноват петербургский генерал-губернатор. То есть Суворов. К такому выводу пришла комиссия. И Суворова прогнали с должности. Точнее - должность вообще ликвидировали. А теперь получается, что и Муравьев-вешатель достоин почестей, и Суворов-внук. А по жизни-то они враги были. Выходит какая-то война «исторических правд». Суворов-внук был кем-то вроде либерала. Меня-то радует, что он достоин почестей. Но порадует ли это высочайшее начальство? Тьфу! Опять донос получился. Чего ни напишешь - всё донос получается. Не знаю, что с этим делать...

Благодаря передаче Игги Попа узнал о существовании группы OTYKEN, состоящей из чулымцев. Впрочем, видимо, будь у меня тик-ток, то узнал бы о ней раньше. https://www.youtube.com/watch?v=W7lwVHNkoyw

Записки о Средневековье — хочешь в Средневековье? - Заходи, и узнаешь, как там! WeHistory —  всё самое интересное из мировой истории: от Вавилона до Силенда, от осады Трои до войны виски.  Весело, увлекательно и со вкусом! Уроки истории и медицины— пишет преподаватель медицинского университета: всегда интересно, забавно и ново. Удивитесь, сколько уроков из прошлого дает нам история медицины каждый день. Всё о Поднебесной - канал о истории, культуре и традициях Китая. Пикинер в Таверне— история, культура, археология, реконструкция, юмор и игровая тематика. Аркадий Романов — канал лектора «Правого Полушария Интроверта», пишет об истории, музыке и популярной культуре, ведущий подкастов «На репите» и «Последний романов». Ave Historia! — место, где ваши исторические запросы совпадают с нашими предложениями.

Подборка дружественных каналов, с которыми не соскучится ни один историк!  — Древность и современность, война и мир, буквально всё от Адама до Саддама. Одним словом: РЕКОМЕНДУЕМ! Секира лектора — подпишись, и не дай истории водить себя по кругу. Она развалилась — как звучала шахтерская каска на Горбатом мосту? Почему гласность помогла обнаружить инопланетян? Где лучше прятаться во время погрома? — Все ответы здесь. Vatnikstan — проект о русскоязычной цивилизации. Пишем об истории и культуре. Издаем книги. Пробковый шлем — история Индии и сопредельных стран Южной Азии. бармалеи/партизаны — удушающая жара латиноамериканских хунт и бетонные коробки восточного блока — научпоп времен диктатуры. НУЛЕВЫЕ+ — первые 10 лет Владимира Владимировича: Чечня, Курск, Грузия, суверенная демократия. Стальной шлем — западная политическая история Нового и Новейшего времени, а также «политика памяти». Вторая Мировая война/WW2History — канал о Второй Мировой войне в фото, видеоматериалах и статьях. Катехизис Катарсиса — сборник авторских статей, мемов и постов на историческую и научную тематику. Первая мировая война — у нас вы найдете множество редких фотографий в отличном качестве, различные заметки и статьи на самые разные события Первой Мировой войны.

В честь пятницы — стильный Джон Кассаветис из эпизода сериала «Коломбо» — «Этюд в черных тонах» (1972). Кассаветис не только сыграл злодея-дирижера с вычурным именем Алекс Бенедикт, но и выступил в качестве со-режиссера серии.

Шутка из номера "Нового Сатирикона" в апреле 1917 года — и шутка показательная, и газетные слухи о зверствах тоже.

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. Дело не в том, что я о ней почти ничего не знаю. А в том, что я ничего и не хочу знать. Мне достаточно того, что стоит услышать ее голос, как мне хочется плакать. Я не помню, когда впервые услышал ее песни. Наверное, это было когда-то тогда же, когда я увлекся трип-хопом, осваивал Massive Attack и Трики. Но очень хорошо помню тот момент, когда меня впервые проняло. За окном вечерней электрички не было видно ничего: все окутал густой туман, в котором иногда мелькали огоньки. В тамбуре на меня навалился какой-то мужик, пахнущий перегаром и сожалением. Освещение было тусклым — как будто ты слепнешь и силишься различить мелкие детали, находящиеся у тебя прямо под носом. И в этом туманном безразличии у меня в наушниках звучал ее голос: Who am I, what and why 'Cause all I have left is my memories of yesterday Oh these sour times 'Cause nobody loves me, it’s true Not like you do Да, конечно, я говорю о Бет Гиббонс. Группа Portishead, уверен, занимает особое место не только в моем сердце. Их дебютный альбом — практически мой ровесник; и третий альбом (который, как известно, по сути является четвертым, но называется скромно — «Третий») вышел 15 лет назад, и есть серьезное подозрение, что на нем все и остановится. Группа крайне редко дает концерты, а сама Бет почти не появляется в прессе и предпочитает хранить молчание. Кажется, последнее ее появление было на треке Кендрика Ламара в прошлом году, а до того — пятилетняя тишина. Гиббонс — мерцающее явление, которое вроде есть, а вроде нет. Не уловишь, не догонишь, не поймаешь. Во времена, когда главным законом является постоянное присутствие и бесконечное создание нового контента, Гиббонс словно движется в совершенно другом направлении — чем меньше, тем лучше. Вместо хайпа — исполнение симфонии Хенрика Горецкого вместе с симфоническим оркестром польского радио. Вместо тик-тока — записи концертов 1990-х годов. Вот и все. И разве это важно? Нет. Все это пустое. В ее голосе можно умереть и заново родиться, разрыдаться и засмеяться, с ностальгией вспоминать об ушедшем времени и мечтать о том, как наступит новый день, — и все это за пару минут. Гиббонс показывает: не надо гнаться за модой, не надо быть постоянно на волне скандала или вываливать на фанатов бесконечные релизы, намеки и обрывки репетиций. Достаточно быть самой собой. Хватит таланта — хватит и всего остального. Не нужно превращать свою жизнь и творчество в бесконечный аттракцион. В конце концов, все равно все решается в ту секунду, когда она берет микрофон и начинает петь. Настоящему таланту вовсе не обязательно растворяться в потогонном производстве искусства. Надо ударить лишь пару раз — но в нужное место. И все будет. It’s all I wanna be, is all a woman For this is the beginning Of forever and ever It’s time to move over It’s all I want to be #люди_и_годы #сенников

Вариант ансамбля вдоль реки Смоленки в Петербурге. Н. Баранов, 1968.

Сегодня, кстати, стукнуло ровно 100 лет компании Дисней. Летом 1923 года Уолт Дисней приехал в Голливуд — незадолго до того, в Канзасе он создал небольшой мультфильм «Алиса в стране чудес». В Лос-Анджелесе он планировал использовать созданный им фильм для того, чтобы привлечь инвесторов: показать им пилот и предложить производство серии мультфильмов. Поначалу дела продвигались не очень хорошо: у Диснея заканчивались деньги, ему пришлось объявить свою канзасскую компанию банкротом и бесконечно искать кого-то, кто в него поверил бы. И в конце концов ему это удалось: фильмом заинтересовалась Маргарет Уинклер (первая женщина в США, занявшаяся продюсированием и дистрибуцией анимационных фильмов). 16 октября 1923 года братья Дисней — Уолт и Рой — подписали контракт с Уинклер. С этого и началась история компании. «Алиса в Стране чудес» была анимационно-игровым фильмом, главную роль в нем исполняла Вирджиния Дэвис. В тот же день, когда был подписан контракт, Уолт Дисней отправил письмо родителям Вирджинии, приглашая их в Голливуд для того, чтобы отснять продолжение мультфильма. Убедить семью у Диснея получилось.

О заговорах и консерваторах Главной книгой, прочитанной летом, стала для меня работа Александра Мартина «Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I». Это очень поучительное чтение о том, как во времена Александра I различные консерваторы (от Карамазина и Шишкова до Стурдзы и Ростопчина) пытались воздействовать на двор с той целью, чтобы их идеи по консервативному курсу во внутренней политике возобладали. Это интересное хитросплетение и личных амбиций, и представлений об общественном благе, и о том, как можно смотреть на ситуацию, грозящую кризисом, но надеяться избежать катастрофы. Подробный пост может быть напишу позже — а пока цитата о том, как рождалось представление о заговорах. «Ростопчин с большим искусством выбирал и использовал основные темы и приемы современной политической полемики, эффективно применявшиеся и в старорежимной Европе. Одной из этих тем была франкофобия, которую насаждали в России Шишков и другие. Еще одной была теория заговоров: начиная с 1789 года и консерваторы, и революционеры все чаще и чаще оправдывали все несовершенства реальности „подлыми загово-рами“ тайных обществ. После 1815 года царь Александр также уверовал в то, что где-то в Западной Европе имеется некий руководящий центр, который организует революции, тем самым мешая ему проводить внешнюю политику. В период между 1789 и 1815 годами среди консерваторов широко распространились страхи перед иллюминатами и прочими масонскими организациями. (Иллюминаты были немецким обществом, просуществовавшим недолго и запрещенным в 1780-х годах; название общества стало для всех консерваторов Европы синонимом тайной подрывной деятельности.) О них было мало что известно, но общественное мнение полагало их революционерами. „Иллюминизм“ и „мартинизм“ стали удобными расплывчатыми клише, которые употреблялись без разбора против всех, кто был связан с революционной деятельностью или реформами. Как и в отношении „Мыслей вслух на Красном крыльце“, трудно определить, отражают ли высказывания Ростопчина его убеждения, или он просто использует политический язык той эпохи».