words of architecture

Проект Рорка не предусматривал этой расцветки и пошлых балкончиков на фасадах, а также карнизов и прочего.

Бонус: проект Говарда Рорка для провинциального российского города.

Если бы в жюри были и женщины? В те времена — редкое явление, но бывало, формально право участвовать в жюри в Нью-Йорке было дано женщинам в 1920-х. Тогда возможно, что этот экстремальный индивидуализм не получил бы поддержки?

А судьи кто?

К вопросу о роли женщин в архитектуре. Как известно, архитектор Говард Рорк («Источник», Аэн Рэнд) очень не любил, когда вмешиваются в его работу. Когда в его проект комплекса социального жилья вносились несанкционированные им изменения, заказчики говорили его партнеру Питеру Китингу: «Это общественный проект, к чему проявлять такой индивидуализм? Ты хочешь оставить след в истории, но ведь и мы тоже хотим [в твоем проекте]!». Китинг был слабак, проект не отстоял. Говард Рорк был в гневе, и комплекс взорвал. За что был потом судим, и на суде произнес пламенную речь об индивидуализме, прогрессе и вечном конфликте толпы и гения. Речь понравилась и Рорка оправдали. Обратите внимание: в жюри присяжных только мужчины.

Встреча про образование была записана и лежит в ютуб-канале Влада Кунина: https://www.youtube.com/user/KuninVlad

Больше рисунка! Больше VR! А внутренние требуют и обращения внутрь — кто, что, как формирует самую основу процесса обучения? Скрытое должно стать явным. Сектантство отдельных мастерских и профессоров, развившееся внутри госвузов, должно смениться частными школами, которые возьмут на себя ответственность за все уровни программы, а не только за «ремесло» — за базовую подготовку, за конструкции и материалы, за гуманитарные циклы. Конкуренция и прозрачность — это должно стать повесткой в архитектурном образовании, а не обсуждение роли рисунка. Надеюсь, что так и будет на «Зодчестве», где я встречусь с прекрасными, легендарными педагогами — Константином Кияненко, Сергеем Малаховым, Евгенией Репиной, Ильнаром и Резедой Ахтямовыми, Михаилом Богомольным, каждый из которых достоин своей уникальной образовательной институции.

Комментарий по поводу архитектурного образования: Vlad Kunin пригласил меня участвовать в дискуссии Академическое архитектурное образование на «Зодчестве». Я решил заранее ответить на его вопросы (они перечислены в анонсе). Возможно, через пару десятков лет высшее образование изменится до неузнаваемости, но это нормально: в его нынешнем виде ему меньше 200 лет, и оно постоянно менялось. Как эти изменения затрагивают архитектурное образование? Пока никак, потому что современное архитектурное образование в своих самых передовых вариантах — закрытая, элитистская, снобская институция. Башня из слоновой кости крепко строилась с 1970-х, и она позволила некоторым западным вузам накопить внушительный интеллектуальный и творческий потенциал, что хорошо. Но это не касается российского архитектурного образования. Оно обладает многими недостатками западного и почти нулем достоинств. В первую очередь принято (и приятно) винить настройку образования на стройкомплекс, совершавшуюся с 30-х гг. Но и фетишизация «творческого процесса» и «мастера» — квази-институциональные формы эскапизма, но только «квази», так как они не дают никакой автономии в нашей стране. Часто звучащее современное требование «отвечать запросам рынка» на деле означает плестись в хвосте индустрии. Но, предположим, что это нужно и возможно. Во-первых, как именно кто-то собирается следовать за коммерческими трендами? Сколько в российских архитектурных вузах практикующих преподавателей? Как увеличивать их количество? Какая материальная база? Участвуют ли вузы в исследованиях, проектах, конкурсах, связанных с реальными задачами и заказчиками? Во-вторых, какие именно тренды («коммерческие») имеются в виду? Строительство многоквартирного жилья в полях городов-миллионников? Крымских мостов и стадионов к чемпионатам и олимпиадам? Проектирование коттеджей и интерьеров? Кто и как выбирает эти тренды, которым надо соответствовать в конкретных вузах, и должны ли измениться стандарты и методички? Представления многих абитуриентов (и их родителей) об архитектурной профессии не просто далеки от реальности, что было бы всего лишь естественно. Они странно близки советскому мифу об архитектуре, что демонстрирует неспособность архитектурной профессии в целом представить какой-либо новый образ или хотя бы оставить старый позади. Зачем молодые люди, которые так представляют себе архитектуру, хотят ей заниматься? Что им «продают» вузы? Длительный процесс подготовки «продает» идею исключительности, приглашает в секту, а не в профессию. Впрочем, люди идут и в налоговые полицейские. История российского архитектурного образования, возможно, и всей российской архитектуры — история забвения, отказа от внутри-профессионального: 1917, 1932, 1954, 1991 — это известные даты, я бы добавил и 2010-е тоже. Профессиональная рефлексия в таких условиях невозможна, хотя можно говорить о передаче личного мастерства, личной системы ценностей. О каком же мета-уровне профессии, который могут передавать мастера, тогда идет речь? О сохранившихся в глубинах профессионального бессознательного травмах? Или о вырывающихся оттуда обидах и амбициях? «Авторство» и «концептуализм» — непрозрачность и отсутствие критики иногда очень странных интерпретаций базовой программы, которые можно встретить в вузах. Эта линия была уже намечена в советском архитектурном постмодернизме, колыбель которого — средовой подход как зона свободной интерпретации стиля, ориентированная на «человеческий масштаб» и противопоставленная бюрократической и технократической машине советской стройки. Очарование вкуса, нон-конформизм, своеобразная эзотерика средового подхода — в современной России все это эффективно эксплуатируется рынком и государством (к вопросу о запросах работодателей). Цифровые инструменты, нехватка живого контакта, спонтанности, искусства — это внешние вызовы, с ними просто и всем хочется разбираться.

Кто не читает фб, могу лишь порадовать (хотя не особо радостным) комментарием про арх.образование к Зодчеству. Это что-то вроде анонса, а после каждого анонса пара человек из канала сбегает, и я понимаю, почему — как бы реклама. Но что делать, пока на другие формы публичного сил нет. С другой стороны, тема важная. Вот не попал на САФ в Нижний и очень жалею. Если захотите — приходите а субботу, обсудим.

Очень много работы, простите, друзья, не успеваю.

Сегодня, 9 сентября, завершаем цикл событий о кино и архитектуре «Кинотектура» показом и обсуждением фильма «Метрополис» Фрица Ланга — одного из величайших немых кинопроизведений в истории. Наравне с авторами цикла Всеволодом Коршуновым и Александром Острогорским участие в обсуждении примет политический и экономический обозреватель Борис Грозовский. Событие состоится в «Коллективе» — новом публичном пространстве для дискуссии и эксперимента. Ждем вас в 19:30 по адресу: Большой Знаменский пер., д. 2, стр. 3 (вход со стороны ул. Волхонка). Необходима регистрация.

Последняя встреча из цикла «Кинотектура» = классика жанра / (секс + смерть + политика + урбанизм) * (Всеволод Коршунов + Александр Острогорский) + Борис Грозовский

В МУАР отличная выставка про Терраньи и Голосова. Два дома с «цилиндрами в углах». Тренировка архитектурного мышления: смотреть попеременно фотографии и чертежи. Вроде похожи, а на самом деле — совсем разные.

[...] Юрий Пальмин: Для меня одновременное переживание музыки и архитектуры — это твои пространственные произведения. В августе 2015 года я оказался во дворе ЦДХ, где звучала коллективная импровизация нескольких музыкантов-композиторов, в числе которых были Саша Елина, Кирилл Широков и Владимир Горлинский. Тогда я вдруг ясно понял, «о чем» здание ЦДХ. В это время я вместе с другими авторами работал над справочником по архитектуре московского модернизма, и ваше произведение сказало мне о сооружении больше, чем его визуальная составляющая. Владимир Горлинский: Многие пространственные сочинения других композиторов направлены на то, что музыкант начинает слышать предложенный объем пространства с какой-то удаленной точки, соединится с ним и предложит какое-то альтернативное слышание. Так композитор выстраивает порядок действий и вскрывает определенные архитектурные схемы, которые остаются закрытыми, если ты просто проходишь по сооружению.

Юрий Пальмин: В том, как композиторы Средневековья (например, Перотин) начинают развивать тему множественности голосов, нетрудно заметить родство этой новой музыкальной практики с архитектурным новшеством готического собора, имеющего четкое вертикальное членение на ярусы. Эти ярусы можно рассматривать как независимые голоса, существующие каждый на своем месте. Владимир Горлинский: В разговоре о музыке и архитектуре не всегда корректен прямой перенос понятий. С одной стороны, в четырех ярусах можно усмотреть модель четырех голосов (фундамент — это бас, далее — тенор, альт, и самый высокий голос — сопрано), но она умозрительна. Более точной мне кажется другая формулировка, связанная с законами восприятия в музыке и распределения веса в архитектуре. Вся нагрузка должна приходиться на низ, а наверху конструкция должна облегчаться. Если посмотреть на полифоническую партитуру, мы увидим, что верхний голос расписан детально и мелко, а нижний — более крупными длительностями. Это и есть фундамент.

Одну из дискуссий, встречу композитора Владимира Горлинского и Юрия Пальмина, записали и недавно выложили «Теории и практики». https://theoryandpractice.ru/posts/17470-perekhod-vremeni-v-prostranstvo-chto-budet-esli-vosprinimat-muzyku-kak-arkhitekturu-a-arkhitekturu--kak-muzyku

В прошлом году как раз где-то в это время Саша Елина и Юрий Пальмин придумали Фестиваль музыка, пространство, архитектура — ФМПА. Фестиваль прошел в культурном центре ЗИЛ в декабре. Было несколько перформансов, дискуссий и лекций. https://www.facebook.com/pg/musicspacearchitecture/posts/