Горячая линия Питера
Open in Telegram
400
Subscribers
-124 hours
+207 days
+8030 days
Posts Archive
Воздух пах гарью, железом, сыростью и чем-то сладким, от чего хотелось перестать дышать.
Я вытащил первую сумку.
Она была тяжёлая.
Но настоящая тяжесть была не в килограммах.
Аптечки — это не вещи.
Это признание, что рядом будут раны.
Монокуляры и бинокли — не оптика.
Это признание, что надо увидеть смерть раньше, чем она увидит тебя.
Пособия по первой помощи — не книги.
Это инструкция, как спорить с концом голыми руками.
Мы передали часть груза.
Мужики сказали:
— Спасибо.
Просто.
Без пафоса.
И это “спасибо” осталось во мне навсегда.
Я думал, что на этом всё.
Но потом всё пошло дальше.
Ещё ближе.
За четыреста метров.
Не к линии на карте.
К чему-то, что карта не умеет показывать.
К месту, где пространство становится нервом.
Я не помню, кто именно сказал, что нужно донести дальше.
Может, никто и не сказал.
Может, я сам снова сделал шаг.
Наверное, сам.
Потому что вся эта история началась с моего “я могу”.
Фобос посмотрел на меня.
— Ты уверен?
— Нет.
Он впервые заугарал.
— Хороший ответ.
— Но понесу.
— Слушаешь меня?
— Да.
— Без вопросов?
— Да.
— Жить хочешь?
— Очень.
— Тогда не тупи.
Мы пошли.
Четыреста метров.
Смешное расстояние.
Школьный круг.
Пять минут.
Пара кварталов.
Но там эти четыреста метров стали кислотным коридором, где у каждого дерева было лицо, у каждой тени — зубы, у каждого звука — цвет.
Земля под ногами была чёрной и мягкой.
Посадки впереди стояли, как обгоревшие декорации к концу света.
Небо висело низко.
Слишком низко.
Будто его можно было задеть головой.
Я нёс сумку, и ручка впивалась в ладонь.
Внутри глухо стучали аптечки, бинокли, монокуляры, пособия.
Тук.
Тук.
Тук.
Саундтрек.
И тут начала ебашить их зушка.
Я не могу сказать “застреляли”.
Не могу сказать “открыли огонь”.
Эти слова слишком чистые.
Слишком бумажные.
Зушки начали косить толи посадку то ли небо.
И мир порвало.
Звук был не вокруг.
Он был внутри.
В зубах.
В костях.
В глазах.
В груди.
Очереди резали воздух, как огромная неоновая пила.
Посадки дёргались.
Ветки сыпались вниз.
Стволы вздрагивали.
Земля плевалась пылью.
Всё стало цветом паники.
Розовый страх.
Оранжевая гарь.
Синяя пустота.
Зелёная тошнота.
Белые вспышки.
Чёрные деревья.
Красный звук.
Я остановился.
Тело решило, что дальше оно не идёт.
Фобос между выстрелами сказал.
— Не зависай!
Я услышал его голос как через воду.
— Двигайся!
Я двинулся.
Ноги были чужие.
Руки были чужие.
Сумка была настоящая.
Фобос шёл впереди.
И я смотрел на его спину, как на единственный интерфейс, который ещё работает.
В игре всегда есть маркер.
В жизни маркером становится человек, который знает, куда наступать.
Мы донесли.
Я помню руки, которые приняли сумку.
Помню глаза.
Не лица.
Лица стёрлись.
Глаза остались.
Один боец вытащил пособия по первой медицинской помощи и прижал к себе так, будто это были не инструкции, а шанс.
Кто-то сказал:
— Быстро назад.
Мы пошли обратно.
Зушки всё ещё косили посадки.
Я посмотрел.
И в этот момент случилось самое мерзкое.
Часть моего мозга попыталась сделать это красивым.
Как постер.
Как сцену из игры.
Как клип под синтвейв.
Красиво летит пыль.
Красиво ломается дерево.
Красиво вспыхивает воздух.
Красиво дрожит край мира.
Меня чуть не вывернуло от самого себя.
Фобос заметил.
— Не смотри так, — сказал он.
— Как?
— Как будто это картинка.
Я молчал.
— Если потом расскажешь красиво, соврёшь.
Но я всё равно видел неон.
Может, мозг так защищается.
Может, страх красит всё в кислотные цвета, чтобы ты не понял сразу, где находишься.
Мы вернулись.
Я сел в машину и понял, что не могу нормально разжать пальцы.
Фобос закурил.
— Ну что, волонтёр?
Я поднял на него глаза.
— Что?
— Сам хотел?
Я кивнул.
— Сам.
— Понял теперь?
Я хотел ответить “да”.
Но честность догнала меня раньше.
— Не до конца.
Фобос выпустил дым.
— Вот теперь похоже на правду.
Потом была дорога назад.
Токмак.
Мариуполь.
Автобусы.
Дом...
— Сам едешь?
— Сам.
— Долбоеб?
— Наверное.
Она усмехнулась.
— Уже хорошо, что не споришь.
Мы сели в ее красный нисан.
Машина была , уставшая, вся в пыли. Она болтала почти всю дорогу. Радио шипело. Иногда из динамиков вырывались обрывки музыки, и они звучали так, будто кто-то включил старый синтезатор на дне колодца.
Токмак встретил нас цветом выгоревшего пластика.
Там воздух уже был другим.
Не фронт.
Но уже не тыл.
Город как будто стоял на границе сна и мигрени. Вывески казались слишком яркими. Тени — слишком чёрными. Люди — слишком быстрыми или слишком медленными. Я смотрел на синий знак бывшего хозлятского банка, и он пульсировал, как рана.
Волонтёрша купила мохито.
Мне протянула бутылку.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей, сказала.
Я выпил.
Лимонад был тёплым и пах протухшей мятой.
— До Нестерянки дальше, — сказала она. — Там тебя встретят?
— Фобос.
— Хорошо.
Она сказала это так, будто слово “хорошо” здесь означало не радость, а шанс.
Из Токмака мы поехали дальше.
Прямиком до Нестерянки.
Дорога становилась всё менее дорогой.
Мир ломался постепенно.
Сначала — разбитые обочины.
Потом — дома с выбитыми окнами.
Потом — заборы, похожие на челюсти.
Потом — тишина, в которой слышно, как ты думаешь.
Цвета поплыли.
Жёлтый стал больным.
Зелёный — ядовитым.
Серый — фиолетовым.
Чёрный — слишком глубоким.
Я смотрел в окно и чувствовал, как реальность начинает пикселиться. Как будто кто-то взял карту из игры, залил её кислотными цветами, выключил музыку и оставил только низкий бас под рёбрами.
Тук.
Тук.
Тук.
Не сердце.
Саундтрек страха.
В Нестерянке Фобос меня встретил.
Не на базе из игры.
Не у красивого бункера.
Не под героическим небом.
Просто у дороги.
Пыль. Машины. Грязь. Обрывки разговоров. Люди, которые двигаются так, будто экономят каждое движение.
Фобос стоял в форме и курил.
Вживую он оказался тише, чем в голосовом чате.
Худее.
Жёстче.
Лицо у него было такое, будто по нему уже проходили дороги, карты, потери и бессонные ночи.
Он посмотрел на меня.
Потом на сумки.
— Доехал?
— Доехал.
— Один?
— До Токмака один. Потом с волонтёршей. Потом сюда.
Он покачал головой.
— Инициативный.
— Я сам написал.
— Я помню.
— Ты меня не звал.
— Именно поэтому я и спросил, понимаешь ли ты куда.
Я хотел сказать “понимаю”.
Но почему-то промолчал.
Фобос затушил сигарету.
— Что в сумках?
— Аптечки. Монокуляры. Бинокли. Пособия по первой медпомощи.
— Нормально.
Он сказал это коротко, но в этом “нормально” было больше благодарности, чем в длинных речах.
Потом он добавил:
— Поедем ближе.
— Насколько ближе?
Фобос посмотрел на меня.
И в этот момент его взгляд был уже не игровым.
Не командир отделения из
Squad.
Не голос в рации.
Человек, который точно знает, что такое “ближе”.
— Примерно километр до линии боевого столкновения.
Я усмехнулся.
Не потому что было смешно.
Потому что мозг сломался и выбрал не ту реакцию.
— Километр?
— Да.
В городе километр — это ничего.
От дома до магазина.
От остановки до подъезда.
Одна песня в наушниках.
Один перекур.
Там километр был чёрной дырой.
Он лежал впереди.
Он ждал.
Мы загрузили сумки.
Поехали.
С этого момента всё стало похоже на дурной уровень из игры, которую нельзя поставить на паузу.
Дорога дрожала.
Машина скрипела.
Грязь летела на стёкла.
Фобос говорил коротко:
— Не дёргайся.
— Здесь пригнись.
— Смотри под ноги, когда выйдешь.
— Если скажу лечь — падаешь.
— Если скажу назад — назад.
— Не геройствуй.
— Просто довези.
Последние слова ударили сильнее остальных.
Я снова увидел экран Squad.
Синий интерфейс.
Зелёные значки своих.
Рация.
Смех.
Респаун.
Потом экран погас.
Осталась Нестерянка.
Остался Фобос.
Остались две сумки.
И я, который сам этого захотел.
Мы остановились там, где мир уже перестал делать вид, что он населён людьми.
Разбитые стены.
Посечённая земля.
Деревья без нормальных крон.
Провода, висящие как нервы.
💊 Продолжение после отходняка
🐟 В память о "Фобосе" и нашей первой встрече.
Сначала был
Squad.
Не война.
Не грязь под ногтями.
Не автобус с запотевшими окнами, в котором каждый пассажир кажется свидетелем твоей будущей глупости.
Просто игра.
Карта. Отделение. Рация. Метки. Чужие голоса в наушниках.
И Фобос.
Он появился в моей жизни как позывной.
Сухой голос в микрофоне:
— Логистику кто возьмёт?
Я тогда нажал кнопку и сказал:
— Я.
— Уверен?
— Да.
— Тогда не геройствуй. Просто довези.
В Squad это звучало почти смешно.
Просто довези.
Будто мир состоит из дорог, топлива, точек снабжения и возможности возродиться через сорок секунд после смерти.
Фобос командовал спокойно. Без крика. Без показной стали в голосе. Он говорил так, будто уже давно понял: если орать на хаос, хаос не испугается.
Мы играли вечерами.
Иногда ночью.
Иногда до того состояния, когда монитор светит прямо в череп, а город за окном становится чёрным аквариумом.
Я знал его как Фобоса.
Не как человека.
Позывной вместо лица.
Рация вместо биографии.
В 2023-м этого было достаточно.
Потом я сам ему написал.
Именно сам.
Это важно.
Потому что потом многие спрашивали:
— Он тебя позвал?
Нет.
— Он уговорил?
Нет.
— Он сказал, что надо ехать?
Нет.
Я сам залез в этот неоновый мясорубочный сон.
Я сидел дома, смотрел на списки сборов, на фотографии аптечек, турникетов, бинтов, разбитых дорог, чёрных посадок. Пил холодный чай. На столе стояла кружка с трещиной. Монитор мерцал синим, будто больничная лампа над операционным столом.
Я написал:
Фобос, могу привезти гуманитарку. Если нужно.
Ответ пришёл не сразу.
Потом:
Ты понимаешь куда?
Я посмотрел на экран.
За окном ехала скорая. Красный свет мигал по потолку комнаты. На секунду показалось, что стены дышат.
Я написал:
Да.
Это была первая ложь.
Потому что я не понимал.
Я думал, что понимание — это новости, видео, разговоры в голосовых чатах, карты, донаты, чужие рассказы, от которых в животе холодеет.
Нет.
Понимание начинается тогда, когда ты едешь туда сам и вдруг понимаешь, что твоё тело не хочет быть героем. Оно хочет домой. Оно хочет тёплый душ, еду, сон, скучные разговоры и обычную жизнь, где слово “прилёт” означает самолёт, а не дыру в земле.
Фобос написал:
Это не игра.
Я ответил:
Знаю.
Вторая ложь.
Я собрал две сумки.
Не фуру.
Не броневик.
Не киношную колонну с флагами и драматичной музыкой.
Просто две сумки.
В первой — аптечки. Турникеты. Перевязочные пакеты. Бандажи. Ножницы. Маркеры.
Во второй — монокуляры, бинокли и пособия по первой медицинской помощи.
Книги.
Тонкие, плотные, с простыми схемами.
Как остановить кровь.
Как не дать человеку умереть слишком быстро.
Как выиграть у смерти несколько минут.
В мирной квартире эти пособия выглядели почти канцелярией.
Там, куда я ехал, они превращались в молитвы, напечатанные типографской краской.
Я поехал один.
На автобусе.
Это было самое странное.
Ты едешь в сторону войны, а вокруг обычные люди.
Кто-то спит, уткнувшись лбом в стекло.
Кто-то грызёт семечки.
Мужик в куртке смотрит видео без наушников.
Женщина достаёт варёные яйца из пакета.
В салоне пахнет мокрой одеждой, дизелем и чужой усталостью.
А у тебя под ногами две сумки, которые будто светятся в темноте.
Аптечки.
Оптика.
Пособия.
Две сумки.
Две тяжёлые причины не передумать.
Автобус шёл долго.
Дорога размазывалась за окном. Столбы превращались в полосы. Поля — в серо-зелёный шум. Иногда мне казалось, что асфальт под нами не едет, а течёт, как нефть.
Я закрывал глаза и снова слышал голос Фобоса:
— Логистику кто возьмёт?
Я открывал глаза.
Сумки были на месте.
Я тоже.
Пока ещё.
Потом была пересадка.
Пыльная остановка.
Серое небо.
Мир, в котором все говорят тише, чем обычно.
Там я встретил волонтёршу.
Она была старше меня. В таких местах на самом деле возраст стирается. Остаются глаза, руки и то, как человек держит сигарету.
— Тоже в Токмак? — спросила она.
— В Нестерянку.
— Знаю этот зад.
Она посмотрела на мои сумки.
🐷 Кофе остыл раньше, чем я успел понять, зачем вообще его заказал.
Странное место. Днём — обычное кофейня: пластиковые подносы, лампы, меню над кассой, улыбающиеся картинки еды, которая на картинке всегда лучше, чем в руках. А вечером всё это начинает светиться, как больной сон: розовый неон на мокром стекле, жёлтый свет на лицах, музыка где-то в потолке — будто кто-то оставил включённой старую приставку, и она теперь играет в тебя.
Я стою у кассы и смотрю на меню.
Там написано: «Завтрак до 11:00».
Я смотрю на часы.
Одиннадцать ноль три.
Три минуты.
Смешно, да?
Три минуты — и мир уже другой. Три минуты — и тебе больше нельзя то, что можно было только что. Три минуты — и человек за стойкой смотрит на тебя так, будто ты не человек, а ошибка в расписании.
Я видел, как за три минуты меняется больше, чем меню.
Я видел, как за три минуты тишина превращается в шум, а шум — в звон в голове, который потом не проходит. Я видел, как за три минуты ты успеваешь стать старше на десять лет и забыть, каким был до этого.
А тут — завтрак закончился.
Понимаю.
Правила.
У вас тут всё по правилам.
Котлета должна лежать ровно. Сыр — под правильным углом. Улыбка — по инструкции. «Хорошего дня» — даже если день уже давно не хороший. Даже если человек перед вами стоит и пытается вспомнить, когда в последний раз спал без света в коридоре.
Вы говорите: «Так нельзя».
А я спрашиваю: почему?
Не громко спрашиваю. Не как человек, который хочет скандал. Я уже наслушался громкого. Громкое — это не сила. Громкое — это когда внутри пусто, а ты пытаешься заполнить воздух.
Я просто хочу понять.
Почему картинка над вашей головой такая яркая, такая правильная, такая счастливая, а то, что вы отдаёте людям, выглядит так, будто его собирали в темноте? Почему вы называете это едой? Почему вы называете это нормальной жизнью?
Нормальная жизнь.
Красивые слова.
В нормальной жизни люди спорят из-за кофе, скидок, парковки, опоздания на пять минут. В нормальной жизни кассир говорит: «Извините, уже нельзя», и это считается концом разговора.
А я всё ещё жду, когда кто-нибудь скажет: «Можно».
Не про завтрак.
Про всё.
Можно вернуться и не слышать тот самый жужжащий в воздухе звук. Можно сидеть спиной к двери и не считать выходы. Можно не вздрагивать, когда падает металлический поднос. Можно смеяться, когда кто-то хлопает шарик на детском празднике. Можно быть обычным.
Но нет.
Нельзя.
Завтрак до одиннадцати.
Сон до первого громкого стука.
Спокойствие до первого запаха гари.
Жизнь до первой секунды, после которой ты уже другой.
Вы смотрите на меня и думаете: «Он странный».
Да, наверное.
Я и сам себе странный.
Раньше я думал, что если выдержишь там, то здесь будет легко. Здесь же мирные люди. Здесь не надо быть настороже. Здесь можно купить кофе, сесть у окна, смотреть, как машины ползут по мокрому асфальту, и не думать ни о чём.
Но здесь тоже всё мигает.
Неон мигает. Вывески мигают. Телефоны мигают. Лица мигают. Все спешат, все улыбаются, все будто в масках. У одного маска петуха — орёт первым. У другого маска совы — смотрит и молчит.
А у меня?
Не знаю.
Может, маска человека, который слишком долго делал вид, что всё нормально.
Я не хочу вашего сочувствия.
Сочувствие у вас тоже по акции: маленькое, бумажное, с логотипом на стаканчике. «Спасибо за службу», «держитесь», «вы сильный». Сильный — это удобное слово. Оно значит, что можно не спрашивать, больно ли. Сильный выдержит. Сильный промолчит. Сильный сам разберётся.
А если не разберётся?
Если он просто пришёл за завтраком?
Если он опоздал на три минуты?
🏝Hotline posadka.Wrong contract
🐟 Вероятно в скором времени будет вторая часть нашей затянувшийся игры.
🏝Hotline posadka.Wrong contract
Оператор дрона получил психологическую травму из-за того, что увидел на позиции
▪️То, что увидел оператор нашего БПЛА невозможно описать словами, не нарушая закона
🏝Hotline posadka.Wrong contract
🦄 Жизнь без промедол... Долбоебы.. Это не жизнь
🏝Hotline posadka.Wrong contract
У тебя внутри все тот же фон.
Все тот же гул.
Все та же сирена под кожей.
Все тот же трек без конца, без выхода, без кнопки
stop.
И память...
Память не работает как память.
Она работает как поломанный клип.
Как заевшая видеокассета.
Как комната с красным светом, где один и тот же кадр мигает снова, снова, снова.
Черный мешок.
Товарищ.
Чьи-то руки делают то, что должны.
И мозг виснет.
Потому что не может прожевать эту реальность.
Потому что в нормальном мире так быть не должно.
Потому что еще вчера он говорил, курил, матерился, смотрел, дышал.
А сегодня — молния молчит, пластик шуршит, и все.
Финальные титры без музыки.
Только белый шум в голове и тупое, нечеловеческое ощущение, что мир обязан был остановиться, но он не остановился.
Утро пришло.
Рация хрипит.
Кто-то просит воду.
Кто-то прикуривает.
И солнце, сука, встает как ни в чем не бывало.
Наверное, в этом и есть главный яд.
Не в взрывах.
Не в крови.
Не в смерти даже.
А в том, что после всего этого реальность продолжает притворяться нормальной.
Будто ничего не случилось.
Будто тебя не выворачивало наизнанку под небом цвета грязного алюминия.
Будто ты не держал в голове крик, который нельзя выпустить наружу, потому что тогда он уже никогда не заткнется.
Иногда накрывает так, что кажется — сейчас череп треснет от света.
Неоновые полосы.
Розовый.
Фиолетовый.
Синий.
Все мигает.
Все шумит.
Все лезет обратно.
Мирный город превращается в декорацию.
Лица людей — в маски.
Музыка в наушниках — в сирену.
Собственный пульс — в вертолет над крышей.
И ты сидишь, смотришь в одну точку, а внутри снова тот же туннель, тот же гул, тот же осколок в подкорке, который нельзя вытащить, потому что вместе с ним выйдет половина тебя.
И самое мерзкое — ты уже не знаешь, где кончается война и начинаешься ты.
Может, нигде.
Может, она просто переехала внутрь и живет там на правах хозяина.
Щелкает выключателями.
Крутит пленку.
Ставит иглу на тот же трек.
И шепчет:
не спи.
смотри.
слушай.
помни.
помни.
помни.
А помнить не хочется.
Хочется наоборот — стереть.
Выжечь.
Утопить в свете, в музыке, в алкоголе, в бессоннице, в чем угодно, лишь бы не видеть снова этот внутренний экран.
Но он не гаснет.
Никогда.
Просто иногда становится темнее.
И никакого героизма в этом нет.
Никакой красивой легенды.
Только человек, которого война разобрала на детали и собрала криво, без инструкции, под дрожащий саундтрек из шума, крови и мигающих ламп.
Хочется только одного:
чтобы однажды в голове стало тихо.
Но война не уходит.
Она просто сидит внутри, как ночной клуб без выхода,
в красном свете,
под мертвый synthwave,
с лицом, которое ты слишком хорошо помнишь,
и ждет,
когда снова выключится свет.
🏝Hotline posadka.Wrong contract
🦄Как говорили в
«Солнцепёке»:
«Война — это страшно».
Страшно?
Нет.
Не так.
Слово страшно слишком чистое. Слишком гладкое. Слишком человеческое.
Война — это когда тебе в голову заливают ржавчину и включают synthwave на такой громкости, что сердце начинает мигать, как аварийная вывеска над выходом, которого нет.
Сначала она далеко.
Как чужой фильм.
Как плохой саундтрек из соседней комнаты.
Как помехи на экране, которые можно выключить кнопкой.
Щелк — и тишина.
Щелк — и ты снова дома.
Щелк —
Ни черта.
Потом она приходит сама.
Без стука.
Без титров.
Без предупреждения parental advisory.
Просто однажды воздух рвется, как старая кассета, и ты понимаешь: все, кино закончилось, теперь пленка внутри тебя.
Первый прилет — это не звук.
Это игла.
Это белая вспышка в мозгу.
Это когда реальность на секунду складывается в оригами из грязи, мата, пыли и животного ужаса.
Это когда тело падает раньше, чем мысль успевает родиться.
Когда ты еще человек, но уже наполовину рефлекс.
Мясо с задачами.
Нерв с автоматом.
Пульс в берцах.
А потом кровь.
Кровь всегда слишком красная для этого серого мира.
Слишком живая.
Слишком настоящая.
Будто кто-то взял и брызнул неоном прямо на бетон.
И ты смотришь, и тебя прошивает только одна тупая, мерзлая мысль:
это не кино.
это не краска.
это его кровь.
это рядом.
это уже здесь.
это уже в тебе.
И вот тогда внутри что-то лопается.
Не громко.
Наоборот — почти тихо.
Как лампа дневного света перед тем, как начать мигать вечно.
С этого момента ты уже не живешь нормально.
Ты просто переключаешься в другой режим.
В режим красного.
В режим шума.
В режим, где каждый шорох — это возможная смерть, каждый рассвет — баг системы, а каждая ночь звучит так, будто небо жуют металлические зубы.
Самое больное — не страх.
К страху привыкаешь.
Да, именно так.
Привыкаешь.
Как к вони солярки.
Как к грязи под ногтями.
Как к недосыпу.
Как к тому, что мир сузился до сектора обзора, до короткой команды по рации, до чужого дыхания рядом.
Привыкаешь жить внутри ужаса, как крыса в щели, и это, наверное, самая больная шутка войны.
Она не просто пугает.
Она перепрошивает.
Перенастраивает.
Перематывает тебя на тот момент, где ты сломался, и говорит:
вот так теперь и работай.
Есть фраза:
неважно, кто напротив — важно, кто рядом.
И это правда.
Голая, ржавая, окопная правда.
Потому что война стирает все лишнее, как помехи на пленке, и оставляет только главное:
кто потащит тебя,
кто не бросит,
кто молча сунет сигарету,
кто закроет своим телом тот сектор, откуда прет смерть,
кто посмотрит в глаза — и ты поймешь, что еще не рассыпался окончательно.
С одними можно ехать хоть в консервной банке на колесах по дороге, которая давно забыла, что такое мир, — и почему-то спокойно.
Потому что рядом свои.
Потому что если и сдохнете, то не в одиночку.
А с другими и тишина звучит как предательство.
И даже блиндаж с ними теснее могилы.
Война не выбирает.
Ей плевать.
Она берет всех.
Если не вырвет кусок тела, значит, выгрызет что-нибудь глубже.
Сон.
Голос.
Смех.
Нормальный взгляд.
Способность не вздрагивать от хлопка двери.
Способность идти по мирной улице и не считать автоматически окна, крыши, подвалы, углы, откуда может прийти смерть, хотя смерти там нет, нет, нет, успокойся, это просто двор, просто машина, просто ребенок уронил бутылку, просто петарда, просто—
Нет никаких просто.
После войны слово просто умирает первым.
Никто не возвращается назад.
Назад — это рекламная ложь для тех, кто нюхал только попкорн, а не гарь.
Ты можешь приехать домой.
Можешь снять берцы.
Можешь стоять на кухне, слушать, как кипит чайник, как за окном кто-то смеется, как телевизор в соседней комнате бубнит про погоду.
И все равно внутри у тебя не кухня.
+1
🐟Ночью все вещи начинают смотреть на тебя в ответ.
Коробки в багажнике молчат, но я слышу, как они давят.
Не весом — смыслом.
Скотч трещит, как сухая кожа.
Пластик шуршит, как кто-то шепчет прямо в ухо.
Аптечки, жгуты, радейки — весь этот инвентарь конца света.
Весь этот каталог того, что должно удержать человека внутри человека.
Иногда мне кажется, что я уже не вожу помощь.
Я просто курсирую между чьим-то страхом и чьей-то отсрочкой.
Днем я еще похож на нормального.
Днем все можно спрятать в задачу.
Адрес.
Время.
Погрузка.
Маршрут.
Разгрузка.
Сигарета.
Но ночью... ночью в голове включается что-то чужое.
Будто кто-то садится рядом, хотя сиденье пустое.
Будто город давно кончился, а дорога все еще делает вид, что куда-то ведет.
Будто навигатор не маршрут показывает, а вскрывает тебя слой за слоем своим мертвым синим светом.
Поверните направо.
Через триста метров — еще один день, который вы не успели прожить.
Маршрут перестроен.
Маршрут потерян.
Маршрут — это ты.
Я слишком мало сплю, чтобы уверенно отличать воспоминания от предчувствий.
Иногда мне кажется, что я уже был в этом месте.
Вот этот разбитый забор.
Вот эта заправка с умирающей вывеской.
Вот этот пес, который смотрит так, будто знает про меня что-то плохое.
Вот этот человек, который берет коробку и говорит: «Спасибо».
И я не понимаю — это происходит сейчас или повторяется уже в десятый раз у меня в голове.
Слово «спасибо» вообще опасное.
Оно легкое снаружи.
Но потом остается внутри, как осколок.
Потому что ты уезжаешь.
А они остаются.
И ты ничего с этим не можешь сделать.
Ты только смотришь на дорогу и делаешь вид, что движение вперед что-то меняет.
Иногда я думаю, что вся моя жизнь сузилась до мигания приборной панели.
Красный.
Желтый.
Синий.
Проверить масло.
Мало топлива.
Открыта дверь.
Открыта рана.
Открыта память.
Закрыть невозможно.
Самое страшное — не громкие вещи.
Не взрывы.
Не сирены.
Не новости.
Самое страшное тихое.
Когда ты один в машине и не включаешь музыку, потому что боишься, что между двумя песнями услышишь собственные мысли.
Когда телефон молчит слишком долго, и ты начинаешь проверять экран, как пульс.
Когда руки все делают правильно — грузят, несут, передают — а внутри уже давно что-то сбилось с ритма и стучит не по-человечески.
Я начал замечать за собой странное.
Стал разговаривать с предметами.
С ключами.
С термосом.
С коробками.
Говорю им: только не развалитесь.
Только доедьте.
Только не сейчас.
И потом понимаю, что это я не с ними разговариваю.
Это я себе.
Только не развались.
Только доедь.
Только не сейчас.
Иногда кажется, что мир превратился в комнату с мигающей лампой.
Щелк.
Ты человек.
Щелк.
Ты функция.
Щелк.
Ты имя в чате.
Щелк.
Ты руки, которые что-то несут через темный двор.
Щелк.
Ты пустота, которая научилась водить.
И все равно ты едешь.
Потому что есть вещи хуже усталости.
Хуже страха.
Хуже бессонницы.
Хуже — остановиться и услышать, насколько внутри шумно.
Поэтому я снова сажусь в автобус, машину.
Снова смотрю на этот ядовитый экран.
Снова вцепляюсь в кресло так, будто оно знает, как меня собрать.
И еду через ночь, которая пахнет бензином, пылью и жженой проводкой, будто сама реальность где-то коротит.
💊Я не чувствую себя сильным.
Я не чувствую себя правильным.
Я вообще не всегда чувствую себя собой.
Но пока колеса крутятся, пока в кузове лежит хоть что-то нужное кому-то, кроме меня, пока кто-то на другом конце дороги ждет этот свет фар —
я еще не окончательно исчез.
Пусть даже только так.
Пусть рвано.
Пусть с треском в голове.
Пусть на последнем заряде.
Главное — доехать.
Главное — не дать тьме внутри заговорить громче, чем человеку снаружи, который откроет дверь и тихо скажет:
Привез?
🏝Hotline posadka.Wrong contract
P.s Вся история имеет случайные совпадения. Текст это выдумка автора и не имеет ничего общего с реальностью
😎Анон, я снова вкатился в
Hotline Posadka и, сука, это до сих пор одна из самых ебанутых темок в которую я вкатился. Ты буквально заходишь в очередную посадку под кислотным synthwave, тебе в ТУТку кто-то пердит про “сделай то, не знаю что”, и через 10 секунд ты уже размазываешь чью-то харю об блинчик трубой, потому что какой-то челик с натовским AR посмотрел на тебя не под тем углом.
И вот в этом весь кайф. Hotline Posadka — это не просто “ну типа мясной шутан”. Это работа, где ты либо входишь в поток, либо умираешь как последний дебил от бомжа с гнелым калашом в лисей норе. Никакой “тактики”, никакого “подумаю пять минут”. Там работает по принципу: зашёл, сдох, зашёл, сдох, зашёл, вынес всех как бог смерти под лютый бит, сидишь и думаешь: “нихуя себе, это я сделал?”
Контракт как будто специально делает тебе по башке: “тебе вообще нравится причинять людям боль?”
Сюжет там тоже подан как лютый шизобред, но именно поэтому он и цепляет. Маски, звонки, какие-то полуживые диалоги, ощущение, что либо герой поехавший, либо весь мир вокруг него картонный кошмар. И ты не до конца понимаешь, что реально, а что просто предсмертный приход. "Красота".
Do you like hurting other people?
Да, блядь. Особенно если на фоне играет Hydrogen.
🏝Hotline posadka.Wrong contract🩸
P.s Вся история имеет случайные совпадения. Текст это выдумка автора и не имеет ничего общего с реальностью
🐷 Кадры штурма ПВД ВСУ на малой токмачке, снятые с FPV-дрона. «Шустрый» обьебался габбы и решил все сделать сам.
🏝Hotline posadka.Wrong contract🩸
