Рест • Спичка!!

🌟🌟🌟 🌟🌟🌟🔤а ивент от Стула 🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Дазай смотрит на него. Долго. Его глаза изучают лицо Чуи, словно редкое насекомое под микроскопом. Затем он смеется. Этот смех — настоящий, не показной, и оттого самый жуткий..

➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Соукоку

Спасибо за таблетку. Я буду лечиться, правда.

— Ты пришла, моя маленькая смерть, — прошептал он. — Я знал, что ты придёшь. Ты единственная, кто достаточно лишён благодати, чтобы остановить меня. Но ты не сможешь. Потому что, убив меня, ты убьёшь последнюю искру чувств в своей груди. Ты станешь именно такой, какой я хотел тебя видеть. Это была ловушка. Не физическая, а метафизическая. Он хотел, чтобы его план сработал, но ещё сильнее он хотел, чтобы Уэнсдей наконец отсекла последнюю нить, связывающую её с человечеством. И этой нитью был он сам. Если она убьёт его — ритуал завершится её рукой. Если не убьёт — завершится его. В любом случае победа оставалась за ним, а проигрыш был лишь вопросом декораций. — Ты переоцениваешь свою значимость, Фёдор, — произнесла Уэнсдей, сжимая в руке любимое лезвие. — Ты для меня — всего лишь строчка в списке разочарований. После тебя будет другой интересный маньяк. — Лжёшь. — Он улыбнулся и закашлялся кровью: его тело всегда было слабым, но дух — несоизмеримо сильным. — Ты пришла без поддержки. Без Мортиши, без этой глупой оборотнихи. Ты пришла попрощаться, Уэнсдей. Потому что только мы двое знаем, каково это — любить чью-то душу, а не тело. И ты боишься, что твоя душа умрёт без моей. Он любил её. Тем чудовищным, эгоистичным чувством, каким пророк любит свой сосуд — предназначенный не для счастья, а для вмещения истины. Он хотел забрать её с собой, превратить в святую мученицу своего учения, оставив пустую оболочку жить в мире, который он считал ошибкой. Лезвие вошло ему в грудь почти бесшумно. Фёдор не отшатнулся. Он рухнул вперёд, прямо в её холодные объятия. Уэнсдей медленно опустилась на каменный пол, чувствуя, как горячая кровь прожигает шёлк воротника. Она держала голову врага и возлюбленного на своих коленях. — Было больно? — прошептала она, и её голос впервые за долгие годы дрогнул. Она спрашивала про удар ножом, но оба знали, что вопрос глубже. — Было больно — любить меня и всё равно выбрать пустоту вместо нас? Фёдор поднял трясущуюся руку. Холодные, тонкие пальцы коснулись её щеки. В этом жесте не было мольбы о прощении — только констатация факта. Он улыбался той самой кроткой улыбкой, от которой у его врагов стыла кровь. — Это был единственный грех, в котором я раскаиваюсь, — прохрипел он по-русски, и Уэнсдей, знавшая язык, всё поняла. — Ты была арифметической ошибкой в формуле чистого разума. Единственной переменной, которую я не смог исключить... потому что не хотел. Прощай, моя Уэнсдей. Рука безвольно упала. Лиловый свет в глазах погас, сменившись чёрной, абсолютной пустотой. Уэнсдей просидела с его телом в часовне до самого рассвета. Она не плакала — Аддамсы не истекают слезами, они высыхают изнутри. Когда первые солнечные лучи окрасили витражи в ядовитые цвета, она осознала страшную правду: ей не грустно оттого, что он мёртв. Ей грустно оттого, что она не чувствует грусти достаточно сильно. Он стерилизовал её душу своей любовью, превратив траур в тишину. Она поцеловала его в холодный лоб — первый и последний раз, — намертво запечатлевая в памяти горьковатый, сладковатый запах тления и ладана. Встав, Уэнсдей оставила его лежать на полу часовни, лицом к небу. Она знала: к полудню ритуал поглотит останки, и от тела не останется ничего. Так он был устроен. Фёдор Достоевский всегда убирал за собой. — Ты хотел очистить мир от скверны, — сказала она, обернувшись в дверях. — Но единственной скверной в этом храме был ты. И теперь здесь чисто. Она вернулась в Невермор, выпила чёрный кофе и написала новую главу для своего романа о детективе Вайпер. В этой главе главный герой убивал единственного союзника без тени сомнения. Критики потом напишут, что это самая страшная и безнадёжная глава за всю историю литературы. Потому что в каждой строчке сквозит не ненависть, а леденящее кровь, гробовое молчание одиночества, которое можно услышать только в космосе. Или в разбитом сердце Уэнсдей Аддамс. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Достоаддамс

🌟🌟🌟🔤арисовка🤩 🌟🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟 Они встретились на кладбище. Идеальное место для начала конца. Уэнсдей как раз закончила закапывать труп сбежавшего из тюрьмы маньяка — во имя справедливости, разумеется, — когда услышала за спиной тихое, надрывное «как это по-русски». Она обернулась, перепачканная землёй, и увидела его: бледный, как сама смерть, юноша в плаще сидел на соседнем надгробии и читал томик Пастернака, не обращая внимания на моросящий дождь. — Ты опоздала на три минуты, — сказал он, не поднимая глаз. — Я уже начал писать некролог нашей дружбе в своих мыслях. Фёдор Достоевский. Она навела о нём справки, когда поняла, что их патологическая тяга к насилию и справедливости совпадает по фазе. Гений. Манипулятор. Террорист. Человек, чья фамилия заставляла её сердце биться чуть быстрее — не от любви, а от того электрического трепета, который возникает за секунду до взрыва, когда два нестабильных реактива наконец соприкоснулись. Их связь была соткана из монологов о мертвецах, дегустаций чёрного кофе в полночь и молчаливого соревнования, кто из них более бесчувственный. Они оба знали: настоящих чувств в этом состязании нет — есть лишь тактическое преимущество того, кто первым скажет правду. Уэнсдей полюбила его той странной, противоестественной любовью, какую хищник испытывает к единственному равному противнику. Он не просил её улыбаться, не дарил цветов (букеты он называл «агонией срезанных гениталий растений»), не обижался на колкости. Фёдор понимал её тьму, потому что сам был тьмой. Когда она, сидя у камина, описывала процесс разложения человеческой плоти, он не бледнел, а уточнял процентное содержание метана в продуктах тканевого распада. Она думала, что они — двое в своём уютном аду. Она ошиблась. У любви Достоевского был другой план. Первое предательство было изящным и почти честным. Он заложил взрывчатку в особняке Аддамсов, когда там гостили все родственники. Дом не взлетел на воздух лишь благодаря гениальности Гомеса, но позже Фёдор признался: — Твой отец великолепен, и я знал, что бомба не сработает. Мне нужно было увидеть, кого ты выберешь — их или себя. Ты осталась с ними. Разочаровывающе. Второе предательство — кровавым. Во время одного из его тёмных ритуалов, требующего крови мифического существа, он использовал Вещь как приманку для Охотничьей Собаки. Чудовище заглотило наживку, и только отчаянная расторопность Уэнсдей спасла отрубленную руку от гибели. Фёдор наблюдал с моста с выражением лёгкого любопытства — так смотрят на мух, бьющихся о стекло. — Ты чудовище, — сказала она, прижимая к груди подрагивающие пальцы Вещи. — «Чудовище» — это семантическая уступка слабых, — ответил он, даже не обернувшись. — Им удобно думать, что зло выглядит иначе, чем они сами. Твои привязанности, Уэнсдей, — это шум, который мешает услышать голос чистого разума. Но даже тогда, анализируя его поступки, Уэнсдей не чувствовала ненависти. Она чувствовала леденящее, стеклянное разочарование, резонирующее в рёбрах. Она полюбила этого монстра, но она была Аддамс. А Аддамсы не прощают. Финал наступил в заброшенной часовне, где Фёдор готовил свой последний ритуал — тот, что должен был стереть грань между виной и невинностью в масштабе целого города. Ему нужна была кровь Охотничьей Собаки, и он её получил. Нужна была жертва, готовая к абсолютному одиночеству. И теперь единственным недостающим элементом формулы была она. Уэнсдей вошла, и шлейф её чёрного платья шуршал по пыльным плитам, как змеиная чешуя. Фёдор стоял у алтаря. Его лиловые глаза сияли лихорадочным восторгом.

🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠 ❌ 🌟🤍🔠🔠🔠🔠 🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠 🌟🌟🎉🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🌟🌟от... Макси!

😀😀🎵🌟🪦❤️🌟🦴🦴

🌟1⃣0⃣художников/5⃣писателей / 🌟🌟🌟5⃣ эдиторов.

🥹🔤аша задача сделать работу по песни группы Mindless Self Indulgence, онли бсд!)

🥹🔤ля участия::

🥹Репостните данный пост в ваш канал, но если же его нет то скиньте 3 друзьям в лс. 🥹скинуть три работы также юз вашего канала под постом. 🥹Быть подписанным на этот канал.

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤

🥹Ии/срисовка чужих работ. 🥹Гуро/педо/некро. 🥹Рисовать по другим фандомам кроме бсд. 🥹Фурри.

🌟🔤🔤🔤🔤🔤

🥹Рисовать порно. 🥹Рисовать по ау. 🪦🔤д работ:: 2 месяца от начала. 🪦🔤абор:: с 10.05. до 17.05. 🪦🔤ачало ивента:: 19.05.

🏵🏵🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🤩 🏵🏵🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Рандомные хедканоны на Мори Огая. 🔤тношение к вещам:

🤩Ему искренне нравятся вещи, которые сломаны или вышли из строя: часы с треснувшим стеклом, сбитый компас, надломленная ветка орхидеи. Он считает, что так они обретают настоящую красоту и "историю".

🔤терильность:

🤩

Даже став боссом, Мори сохранил привычку к стерильности. Он не выносит беспорядка на столе, а его ручка для подписей обрабатывается антисептиком раз в час. В его кабинете всегда пахнет лёгким медицинским спиртом.

🔤асательно Элис:

🤩

Он искренне считает, что его отношения с Элис — образцово-показательные. Девочка всегда сыта, одета, имеет "голос" и абсолютную защиту. Тот факт, что это живой инструмент и марионетка, для него не виден — он реально не понимает чужой критики и обвинений в педофилии.

🔤гры:

♟️

Он ненавидит проигрывать даже в обычные настольные игры. Если кто-то из подчиненных случайно обыгрывает его, этот подчиненный попадает в список на "особую миссию" с высоким риском для жизни.

🔤он:

💤

Мори спит не более 4 часов в сутки, но при этом никогда не выглядит уставшим. Он просто ложится на диван в кабинете с книгой на 20 минут — этого достаточно для полной перезагрузки.

🔤азговоры:

👋

Огай идеальный слушатель. Мори никогда не перебивает. Это не эмпатия, а холодный анализ. Он даёт собеседнику выговориться до конца, запоминая каждую интонацию, чтобы потом использовать эту информацию как рычаг давления.

🔤заимодействия с Дазаем:

🤩

Когда Мори и Дазай остаются наедине (даже сейчас, после ухода Дазая из мафии), Мори всегда делает паузу ровно в 3 секунды после каждой фразы Дазая. За это время он мысленно перебирает, где Дазай мог солгать, что скрыть и какую ловушку готовит. Он рефлекторно считает "один, два, три" - старая привычка из тех времен, когда подросток Дазай вечно пытался его обманусь.

🔤тношение к Осаму:

💉

Мори ни разу не извинился за то, как использовал Дазая в детстве. Но иногда, обсуждая смерть Оды Сакуносукэ, он делает долгую паузу и смотрит на Дазая взглядом рентгена. Дазай тогда отворачивается первым. Мори в этот момент слегка улыбается — он всё еще знает, где нажать.

🔤анера говорить "дорогой Дазай-кун":

🐏

Мори использует это обращение только когда хочет заставить Дазая потерять самообладание. На публике он обращается к нему нейтрально — "бывший исполнитель" или "Осаму Дазай". Но лично, особенно в моменты шантажа, нарочито ласковое "дорогой Дазай-кун" действует как красная тряпка. Дазай в ответ начинает улыбаться слишком широко — это их версия рукопашного боя.

🔤тражение Мори:

🤩

Мори часто ловит себя на мысли, что Дазай - это он сам в 18 лет, но без морального тормоза, который появился у Мори только к 30 годам. Поэтому, глядя на Дазая, Мори чувствует не злость, а тошнотворную ностальгию. А Дазай, в свою очередь, видит в Мори своё потенциальное будущее, если бы он не ушёл из мафии — и это будущее его ужасает.

🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍 #хедканон

🤩🤩🔤а ивент от Стула ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖

— Видите ли, в чем трагедия бытия, — Каджи драматично приложил руку к сердцу, а другой нажал на массивный рычаг, отчего спутниковая тарелка начала мелко вибрировать, издавая низкий, утробный гул..

➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Куникаджи

🤩🤩🔤а ивент от Стула 🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦

В тёмных, глубоко посаженных глазах императора плясали демоны, те самые, что нашёптывали ему идею сжечь старые кварталы, чтобы расчистить место для его Золотого Дома..

🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 #зарисовка #Моризаи

Знаешь, Одасаку, я иногда думаю: что бы ты сделал, если бы вдруг вспомнил? Если бы посреди этого проклятого бара на тебя обрушилась чужая память — наши разговоры, наши пьяные споры о литературе, твои слова «иди на светлую сторону» и моя ладонь на твоём плече за секунду до смерти? Ты бы посмотрел на меня иначе? Или отшатнулся бы ещё дальше, потому что я — тот, кто переписал реальность ради своей эгоистичной прихоти оставить тебя живым? Я украл у нас дружбу. Я украл у тебя право узнать меня. Я стал боссом мафии, чудовищем, которого ты не мог бы уважать. И я сделал это ради тебя — разве это не самая жалкая форма любви? Когда отдаёшь всё, а взамен получаешь это: твой холодный взгляд поверх сигаретного дыма, твой палец на спусковом крючке, твоё «мы не настолько знакомы». Иногда я ненавижу тебя за это. За то, что ты не помнишь. За то, что мне приходится нести груз воспоминаний за двоих. А потом ненавижу себя за эту ненависть — потому что ты ни в чём не виноват. Ты просто живёшь свою жизнь, не подозревая, что где-то в складках реальности существует версия тебя, которая знала меня настоящего. Но впрочем, это уже не важно. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Одазаи

Ни того, ни другого. Я хочу просто смотреть на тебя, Одасаку. Хочу запомнить, как ты двигаешься, как стряхиваешь пепел, как хмуришься, когда думаешь. Ты не помнишь наши вечера здесь — те, другие. Как я клал голову на стойку и ныл, что всё бессмысленно, а ты спокойно говорил: «Допей и иди домой спать». Он гасит сигарету. Сухо, коротко. И встаёт. — Если делового предложения нет, я ухожу. У меня нет привычки пить с теми, кого я не уважаю. — А если я попрошу тебя остаться? — голос срывается в тишину быстрее, чем я успеваю себя остановить. Ода замирает. Медленно оборачивается. В его глазах ни проблеска узнавания — только холодное любопытство. — Зачем? — Одасаку, я скучаю. — Повторите?.. Я улыбаюсь. Так улыбаются, когда внутри всё уже сгорело дотла. — Я скучаю по тебе. Скучаю по твоему голосу, который не пытается загнать меня в ловушку. По твоим молчаливым взглядам, которые говорили больше, чем все мои монологи. Я скучаю по тому, чего между нами никогда не было в этом мире и никогда не будет. Я скучаю по тем вечерам, когда мы сидели здесь и ты не считал меня врагом. Он молчит. Долго. Слишком долго для того, кто не понимает. А потом тихо произносит: — Вы говорите так, будто знаете меня. Но я вас не знаю. И то, что вы описываете, — этого не было. Никогда. — Знаю. — Я смотрю в стакан, где виски дрожит вместе с моей рукой. — В том-то и дело, Одасаку. Этого не было. Но для меня это реальнее всего, что есть сейчас. — Вы больны. — Возможно. Наверное. Или, может быть, я просто слишком сильно тебя люблю. Достаточно, чтобы уничтожить реальность, в которой ты умираешь у меня на руках. Достаточно, чтобы построить новую — где ты живёшь, но никогда не улыбаешься мне. Где ты смотришь вот так. Ода стоит неподвижно. Его пальцы — я замечаю краем глаза — чуть сжимаются на рукаве плаща. Единственная трещина в броне. — Вы не в своём уме, — говорит он наконец. — Я ухожу. — Конечно. — Я поднимаю стакан в насмешливом тосте. — Иди. Тебя ждут. Твоя работа, твои сироты, твоя нормальная жизнь. Всё, что я тебе подарил. — Подарили? — он хмурится. — Вы ничего мне не дарили. Мы чужие. — Да. — Я допиваю виски одним глотком. — Именно это я и подарил тебе, Одасаку. Чужую жизнь. Ту, в которой ты не знаешь меня. И это единственное, что я мог для тебя сделать. Он не отвечает. Просто разворачивается и идёт к двери. Но на пороге на мгновение задерживается. — Я не понимаю вас, — говорит он, не оборачиваясь. — Но... у вас проблемы с головой. Он не договаривает. Качает головой и выходит. Дверь закрывается мягко. Почти беззвучно. Почти как в тот раз — когда Одасаку в последний раз был в этом баре. Но теперь всё иначе: он уходит, чтобы жить. Уходит в мир, где я для него — лишь безжалостный босс Портовой мафии. Лишь враг. Я допиваю виски. Пластинка заканчивается, игла скребёт по пустоте. Я кладу деньги на стойку и выхожу в ночь, зная, что через семь дней снова буду сидеть здесь. Смотреть на дверь. Ждать человека, который никогда не узнает, что я отдал за его жизнь всё, включая его любовь, который и не было. И мне достаточно. Потому что он дышит. А я, кажется, разучился. Одержимость — это когда коллекционируешь детали человека, которому ты никто. Я знаю, что он пьёт только чёрный кофе по утрам. Знаю, что трёт переносицу, когда устаёт, — я видел это в том мире, которого больше нет, и я храню эти обрывки, как вор хранит украденные драгоценности. Я выстроил вокруг него целую картотеку нежности, но для него я — пустое место, босс мафии, угроза. Его голос режет меня на лоскуты каждым равнодушным «вы». Он говорит со мной как с чужим, и я улыбаюсь, киваю, поддерживаю игру — а внутри что-то осыпается с тихим звоном.

🤩🤩🤩🔸🔤арисовка🔸🤩🤩🤩 Здесь ничего не изменилось. Тот же запах старого дерева и виски, тот же приглушённый свет ламп, та же пластинка в углу — кажется, её никто не менял с тех пор, как мир раскололся надвое. Я специально выбрал этот столик. Этот угол. Чтобы можно было смотреть на дверь. Он входит ровно в девять, как раньше, по четвергам. На нём тот самый бежевый плащ, и на секунду у меня перехватывает дыхание — не от неожиданности, нет. От того, что я снова вижу его живым. — Садись, Одасаку. Он не садится. Стоит у двери, сканирует помещение. Профессиональная привычка — сначала убедиться, что нет засады, что бар пуст. Я знаю этот взгляд. — Босс Портовой мафии назначает встречи в таких местах? — Голос ровный, без эмоций. — Только с тобой. Он наконец садится. Достаёт сигареты. Дешёвые, с терпким дымом. В прошлый раз, помню, я постоянно воровал их у него из пачки и прятал за ухо. Сейчас я просто смотрю, как он закуривает, и молчу. В прошлой жизни Ода угощал меня виски и терпел мои выходки, потому что знал: за ними прячется что-то ещё. В этой жизни он смотрит на меня как на врага. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спрашиваю. — Догадываюсь. Хочешь предложить сделку. Или выманить информацию об Агентстве.

И засмеялась, увидев, как выражение его лица сменилось с напускной невозмутимости на что-то тёплое, почти мальчишеское. Ветер наконец качнул ветки старой яблони над ними, и по пледу рассыпались крошечные белые лепестки — дерево отцветало, роняя последнее, самое лёгкое. Кайсер поймал один — просто выставил ладонь, и лепесток сам опустился на неё, как будто ждал именно этого. Спичка протянула руку и накрыла его ладонь своей, прижимая лепесток между ними. — Хороший день, — сказала она без вопросительной интонации. — Хороший, — согласился он. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ #зарисовка #Спайсер

Кайсер перевёл взгляд с её лица на контейнер, где в ряд лежало ещё штук двадцать пять, а то и больше таких же ягод, потом снова на неё. Ничего не сказал. Только бровь чуть приподнялась — понимающе, выжидающе. — Не смотри в коробку, — Спичка рассмеялась — нервно, коротко, — и тут же закусила губу. — Да, я вру. Но ту, что у меня в руке... её правда нужно разделить. Только пополам. Между ними повисла пауза — тонкая, как крылышко стрекозы. Кайсер сидел всё так же неподвижно, прислонившись спиной к стволу. Стрекотание кузнечиков вдруг стало оглушительно громким. Солнце переползло на её щёку, и он видел, как она краснеет — не от загара, а от собственной смелости, с которой пока не знала, что делать. — Резать нечем, — произнёс он наконец ровно, почти бесстрастно. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались в складке пледа. — А нам и не надо, — Спичка легонько прикусила ягоду с самого кончика, чуть сморщившись от кислоты, попавшей на язык первой, и, не сводя с него смеющихся глаз, потянулась вперёд. Она двигалась медленно, давая ему время отстраниться, передумать, сказать какую-нибудь свою тихую, колкую шутку. Но Кайсер молчал. Он замер, как замирают перед шагом в пропасть — только не от страха, а от острого, щекочущего нервы предвкушения. Её лицо оказалось слишком близко. Ресницы у неё дрожали, а вторая половина клубники, влажная и алая, блестела на солнце в её губах. Кайсер подался навстречу — осторожно, почти невесомо. Их губы соприкоснулись, и ягода лопнула между ними, выпуская сладкий, прохладный сок, который тут же смешался с теплом дыхания. Поцелуй вышел коротким, смазанным, чуть неловким, пахнущим июньской земляникой и чем-то незнакомым, но оттого ещё более пьянящим. Кайсер почувствовал, как её верхняя губа дрогнула в улыбке, и на какую-то долю секунды прижался чуть сильнее, прежде чем отстраниться. Спичка медленно открыла глаза. На её нижней губе осталась крошечная капелька розового сока, и Кайсер, сам не зная зачем, протянул руку и стёр её большим пальцем — бережно, почти благоговейно. Кожа под его прикосновением была тёплой и нежной. Спичка замерла, затаив дыхание, и в этот короткий миг весь парк, казалось, затих вместе с ней — смолкли кузнечики, перестал шелестеть ветер в кронах, даже солнечные пятна на пледе будто остановили свой медленный танец. — Кайсер... — прошептала она, и в этом шёпоте, сорвавшемся с губ почти беззвучно, было больше, чем в любых громких словах, что она говорила до этого. Он не ответил — просто не успел. Спичка подалась вперёд сама, уже без клубники, без повода, без той шутливой бравады, за которой так легко прятаться. Просто прижалась щекой к его плечу, к мятой ткани футболки, пахнущей солнцем и ещё чем-то, что она про себя называла «кайсеровым» — сухим, едва уловимым, как запах нагретой бумаги. Её ладонь скользнула в его, и пальцы переплелись — неловко, не сразу найдя нужное положение, но когда нашли, стало ясно, что разжимать их больше не хочется. — Ты специально про «нечем резать» сказал, да? — пробормотала она ему куда-то в ключицу, и голос её звучал приглушённо, но в нём снова заискрилась улыбка. — Провоцировал. — Констатировал факт, — отозвался Кайсер, и Спичка почувствовала, как его грудная клетка чуть дрогнула под её щекой — он тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Ножа действительно не было. — Ага, так я и поверила. Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Волосы её окончательно выбились из хвоста, и теперь обрамляли лицо пушистым ореолом. Солнце подсвечивало каштановые пряди, делая их почти золотыми на кончиках. Кайсер смотрел на неё и думал, что хотел бы задержаться в этой секунде надолго — может быть, навсегда. — Ещё? — спросила Спичка вдруг и, не дожидаясь ответа, потянулась к контейнеру. — В этот раз честно. Ягод много. Можем не делить. — Жаль, — тихо сказал Кайсер, и она замерла с клубникой в руке, глядя на него округлившимися глазами. — Я уже привык. — Ой, ну кто бы сомневался, — фыркнула она, но клубнику на этот раз отправила в рот целиком. — Догоняй.

🌟🌟🌟🌟🔤арисовка🌟🌟🌟🌟 В полдень солнце стояло высоко и щедро, заливая старый заброшенный сад за городской чертой тёплым, почти осязаемым светом. Воздух здесь был другим — густым, настоянным на травах и прогретой листве, полным ленивого жужжания редких кузнечиков и пчёл, которых так опасалась шатенка. Спичка расстелила на траве плед — тот самый, клетчатый, с бахромой, который они всегда брали с собой, — и теперь раскладывала принесённое, комментируя каждое действие с мягкой, но неутихающей интонацией. — Так, смотри, я взяла абрикосы. Они, правда, чуть помялись в рюкзаке, но это нестрашно. И виноград, смотри, какой крупный! Сказали, без косточек.. — она подняла веточку к свету, и ягоды на ней засияли тусклой зеленцой. — А это персики. Ой, погоди, тут, кажется, один бок подбит. Ну, не выбрасывать же... Кайсер сидел на пледе, скрестив ноги, опираясь спиной о ствол старой яблони. Он молча наблюдал за ней, и в его серо-голубых, обычно спокойных глазах плясали солнечные зайчики. Спичка всегда говорила немного громче, чем того требовала тишина парка, и жестикулировала активнее, будто пытаясь разбудить этот сонный уголок. Но Кайсера это не утомляло. Напротив, её голос заполнял его внутреннюю тишину, делал её не пустой, а наполненной — как музыкой. — А я ещё клубнику прихватила, — Спичка нырнула в рюкзак с головой, и её голос прозвучал чуть приглушённо, из недр ткани и пакетов. — Там, на рынке, бабушка одна продавала. Знаешь, из тех, что взвешивают с горкой и ещё пару ягод сверху кидают — за красивые глаза. — И много накидала? — Кайсер чуть склонил голову набок, наблюдая, как она возится с застёжкой контейнера. — Обижаешь, — Спичка наконец вынырнула, победно держа перед собой пластиковую коробку. — Сказала, я похожа на её внучку. Так что держи карман шире. Она щёлкнула крышкой, и над пледом тут же разлился густой, сладкий, ни с чем не сравнимый запах — летний, концентрированный, будто июнь сгустили в одну каплю. Клубника и правда была отборная: каждая ягода глянцево блестела на солнце, а самые спелые отсвечивали почти вишнёвым. — И всё это на двоих? — Кайсер кивнул на контейнер, и уголок его губ снова дрогнул. — Мы, кажется, планировали лёгкий перекус. — Легче некуда. Фрукт, сахар, витамины — одна польза. И вообще, — Спичка выудила самую крупную ягоду, повертела её в пальцах, с деланным интересом рассматривая зелёный хвостик, — надо же закрыть дегустационный гештальт. Она вдруг замерла и посмотрела на него — пристально, с той самой смесью озорства и неуверенности, когда шутка балансирует на грани чего-то большего. Ягода в её руке чуть подрагивала. — Слушай, — начала она медленно, и голос её, обычно громкий, вдруг упал до тихого, почти интимного. — Осталась одна.

Спичка – я думаю, это темно-фиолетовое окрашивание с вишнёвым под тоном.

— Я убью тебя, — прошептал Ацуши в тарелку. — Попробуй, — ответил Фёдор, и в голосе его была та самая гремучая смесь нежности и превосходства. — Но после завтрака. И Ацуши послушался. Потому что больше не осталось ничего — только эта клетка из золота и любви, и этот тихий голос, который по вечерам и утрам говорит «спокойной ночи», «доброе утро»на языке, которого Ацуши так и не выучил. ➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖ По хедканону Кита) #зарисовка #Достоацу

🔸🔸🔸🔸🔤арисовка Он просыпается от того, что горло больше не болит. Это первое, что отмечает Ацуши каждое утро. Вчерашняя верёвка, оставленная заботливыми руками, исчезла; синяки на шее снова заросли за ночь — быстрее, чем должны были. Организм тигра не желал умирать, а Достоевский не желал отпускать. Кровать была огромной. Колыбель для зверя, выложенная шёлком. Ацуши лежал в центре, боясь касаться краёв, — там, где ткань становилась особенно холодной. Стеклянная стена вместо одной из стен открывала вид на бескрайний лес, чужой, северный, где даже летом ветер пахнет гибелью. Россия. Или что-то вроде того. Ацуши перестал считать перелёты после третьего раза, когда его вывозили из контейнера под утро, с кляпом во рту. Скрипнула дверь. — Ты проснулся рано, — голос Фёдора был мягким, почти ласковым. Он входил без стука всегда. Каждое утро. Ацуши давно перестал вздрагивать. — Я боялся, что после вчерашнего ты будешь спать дольше. Вчерашнего. Попытка номер… Ацуши сбился со счёту на седьмой. Ванна, полная воды. Он уже почти захлебнулся, когда рука Фёдора выдернула его за волосы, и он кашлял, сжимая пальцы на плече своего палача, а тот лишь смотрел с тем странным умилением, с каким смотрят на ребёнка, разбившего коленку. — Ты не должен причинять себе боль, Ацуши-кун, — теперь Фёдор поставил поднос на прикроватный тумбовый столик.— Ты голоден? — Я хочу в агентство, — прошептал Ацуши в тысячный раз. — Его больше нет. Ты знаешь. — Я хочу к Кёке. — Она в безопасности. Я же обещал тебе. Фёдор никогда не врал. В этом и заключалось безумие. Кёка действительно жила где-то в согласованном месте — Ацуши раз в пару месяцев получал письма, написанные не её рукой (потому что она не умела писать так ровно), но с её безошибочной прямотой: «Я в порядке. Пожалуйста, ешь». Агентство же… О Рассказе больше не говорили. Куникида, Таназаки, Наоми, Йосано, Кенджи, Рампо, Дазай — имена, которые Фёдор произносил беззлобно, как имена мёртвых. «Они распущены. Это был разумный выбор». Он врал только здесь. Или нет? Или вообще не врал? Ацуши сел, кутаясь в одеяло. Подол рубашки — новая, шёлковая, белая — сполз с плеча, открывая шрамы, которых раньше не было. Одни — от его собственных когтей, когда он пытался разорвать себе горло в припадке отчаяния. Другие — от засосов и укусов Фёдора, которые были мягче удара, но оставляли такой же след. — Я ненавижу тебя, — сказал Ацуши. Сказал так спокойно, словно говорил о погоде. Фёдор улыбнулся. Такая мягкая, почти святая улыбка. — Я знаю. Он присел на край постели — бесшумно, как тень — и провёл пальцами по щеке Ацуши. Тот не отдёрнулся. Тело разучилось отдёргиваться. Оно запомнило: чем больше сопротивления, тем слаще потом будет примирение. — Я дал тебе всё, — тихо сказал Фёдор. — Книги. Безопасность. Дом. Твоя сила больше не пугает тебя. Ты спишь на настоящих простынях и не голодаешь. Ты даже плакать перестал по ночам. — Потому что у меня не осталось слёз. — Нет. Потому что тебе больше не больно. Ацуши поднял на него глаза. В старом мире его звали «бедный сирота», потом «герой», потом «человек, не стоящий доверия». Фёдор звал его «мой Ацуши». И это было самое страшное — иногда, по ночам, в предрассветном мареве, когда пальцы Фёдора гладили его волосы, а в камине потрескивал огонь, Ацуши чувствовал не ненависть. Он чувствовал невыносимую, тошнотворную благодарность. Благодарность за то, что его перестали бить. За то, что его перестали ждать. За то, что он наконец может никого не спасать. — Ешь блины, — велел Фёдор. — А то остынут.. Ацуши взял один блинчик и макнул в малиновое варенье. Его руки дрожали — от голода, от гнева, от стыда. Он поднёс блин ко рту, и блины оказались идеальными. Мягкими. Сладковатыми. Вкус детства, которого у него никогда не было. Из стеклянной стены — в лес — смотрела бесконечная ночь. И где-то там, за тридевять земель от всего, что он знал, продолжали жить люди, которые, наверное, считали его мёртвым. А он здесь жевал суп и слушал, как Фёдор тихо напевает что-то церковное, гладя его по голове. — Господь — Пастырь мой. Я ни в чём не буду нуждаться…

Давайте вы мне 1000 звёзд, а я вам зарисовку? Хороший прайс, соглашайтесь.

И от этой ровности у Коли защипало в глазах. Он моргнул часто-часто, прогоняя непрошеную влажность. — Тогда пойдём, — сказал он, сжимая Федину ладонь крепче. — В книжный. За грибами. Но по дороге я хочу рассказать тебе ещё кое-что. Про египетские пирамиды и про плесень, которая в них росла. Это связано с грибами. И с бактериями. И вообще со всем. Можно? — Можно, — кивнул Фёдор, и в уголках его губ мелькнуло что-то, почти похожее на улыбку. — Рассказывай. Я слушаю. И они пошли дальше вдоль канала — подросток с блуждающим вниманием и его тихий, сосредоточенный друг, — а над крышами Петербурга медленно зажигались первые, ещё робкие фонари. 🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦🪦 #зарисовка #Фелаи

Чуть крошится под ногтями. Он попытался удержать это ощущение, но мозг немедленно подсунул новую картинку: камень похож на кожу слона. Он видел слона в зоопарке, когда ему было семь — или восемь? — и слон стоял в вольере, прижавшись боком к решётке, и был серым, как это небо, и Коля тогда заплакал, потому что слону было грустно. Почему он плакал из‑за слона, а сейчас не плачет из‑за несданной биологии? Потому что биология — это просто слова, а слон был живой. — О чём ты думаешь? — голос Фёдора пробился сквозь гул мыслей, как сигнал маяка сквозь туман. — О слоне, — честно ответил Коля. — И о том, что я не сдал домашку по биологии, потому что рисовал на полях бактериальные империи. Странно, да? Фёдор не ответил «странно». Он вообще редко вешал ярлыки на Колины мысли. Он просто повернул голову и посмотрел на него — внимательно, без тени насмешки. — Расскажи про империи, — попросил он. И Колю прорвало. Слова понеслись сами, обгоняя друг друга, спотыкаясь и забегая вперёд. — Я подумал, что бактерии — они как люди. У них есть свои города. Только города — это капли воды на стекле или слюна во рту. И когда две колонии соприкасаются, у них начинается война или торговля. Я нарисовал карту. С горами из хлебной крошки и реками из лимонного сока. Анна Сергеевна сказала, что это не по теме, но какая разница? Это же интереснее, чем просто переписывать параграф! Почему в школе нельзя учить интересно? Почему нужно сидеть смирно и слушать про митоз, когда можно придумать целую цивилизацию? Он замолчал так же внезапно, как заговорил. Перевёл дыхание. Пальцы его всё ещё подрагивали, но уже не так сильно — монолог забрал часть внутреннего напряжения, выплеснул его наружу, освободив немного места. — И ты нарисовал это вместо домашней работы, — подытожил Фёдор. — И теперь у тебя, вероятно, двойка. — Угу. — Коля шмыгнул носом. Кончик носа покраснел от ветра. — Я всегда всё делаю не так. Не тогда. Не про то. Я забываю учебник дома, а тетрадь — в школе. Я теряю сменку и нахожу её через месяц в духовке. Я хотел написать тест по истории, честно хотел, но пока читал параграф про Наполеона, задумался, почему он всегда изображается с рукой за отворотом жилета, и полез в интернет, и через час уже читал про картины Давида и якобинский террор, а про Наполеона так и не запомнил ничего. Моя голова — это какой‑то сумасшедший лабиринт, где указатели ведут не туда. Понимаешь? Фёдор оттолкнулся от парапета и встал прямо напротив него. Он был чуть выше и теперь смотрел сверху вниз, но в этом взгляде не было снисхождения. — Понимаю, — сказал он. — Твой лабиринт — он не сумасшедший, Коля. В нём просто нет стен там, где у других они есть. Ты видишь все возможные повороты одновременно, и поэтому не можешь выбрать один. Это выматывает. Но это не делает тебя неправильным. — Но остальным‑то стены не мешают! — Коля взмахнул руками, едва не задев проходящую мимо женщину с детской коляской. — Ой, извините!.. Они все идут по прямой, а я петляю, как пьяный заяц. — Заяц не пьяный. Заяц просто быстрый. И замечает то, мимо чего черепаха проползёт, не взглянув. Коля хотел возразить, но осёкся, потому что Фёдор вдруг взял его за руку. Не за запястье, не за рукав — за ладонь. Пальцы у Фёдора были прохладные и сухие. Он переплёл их с Колиными — медленно и очень осознанно, словно давая сигнал: я здесь, я никуда не денусь, зацепись за меня. — Я запомнил про книжный, — сказал Фёдор тихо. — Ты хотел сборник с картинками грибов. Я запомнил это за тебя. И если хочешь, я помогу тебе написать домашнюю работу. Мы сделаем это вместе. Не как в школе — я не буду заставлять тебя сидеть смирно. Будешь ходить по комнате, если надо. Будешь рисовать на полях. Но параграф мы прочитаем. По частям. С перерывами. Коля смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как что‑то внутри медленно, со скрипом расслабляется. Не до конца — до конца, наверное, никогда не получалось, — но хотя бы до состояния, когда можно дышать. — Ты серьёзно? — спросил он хрипло. — Тебе не надоест? — Мне не надоедает делать вещи, которые важны для тебя. Фёдор сказал это без пафоса, ровно, как констатировал факт.