Туда и обратно

Мир, труд, май, друзья!)

Попав в «Сауле», бомба снесла ему всё правое крыло капитанского мостика, разбила компас и рулевую машину, повредила судовые трубопроводы, так что пароходик на 8 суток выбыл из строя, а после ремонта мог идти только малым ходом, машина, по словам старшего механика, 70-летнего Яна Эйве, говорившего на диком русско-литовско-английском пиджине, могла отказать в любой момент, а вели судно ориентируясь на данные кормового компаса, которые передавали на мостик по живой цепочке. За ночь, под прикрытием темноты, раненому пароходу удалось доковылять до Кронштадта не замеченным немцами. Меж тем, возможности манёвра на Балтике ужались почти до нуля, экипажи стали снимать с судов, выводить из Ленинграда Ладожским озером и отправлять в Мурманск и Владивосток. Так Анна Щетинина вновь оказалась на малой родине, но вновь выйти в море ей посчастливилось далеко не сразу: в отличие от своих товарищей, вскоре получивших направления в экипажи (в том числе на потопленные японцами в декабре 1941-го «Майкоп» И «Перекоп»), Анна застряла на ненавистной ей административной работе в порту. Наконец, 30 декабря Анна получила назначение на пароход «Карл Либкнехт». Проблема заключалась в том, что в должность она вступала вечером 30-го, а уже утром 31-го судно должно было выйти в рейс к американским берегам для капитального ремонта с новым капитаном и полностью обновлённым штурманским составом, с командой, собранной с бору по сосенке. Времени на подготовку совсем не оставалось, а корабль был запущенный – незадолго до этого Щетинина была на нём с инспекцией и отметила невероятный оптимизм капитана и невероятную неустроенность на судне – всюду ржавчина и отсутствие малейших попыток ремонта и благоустройства. Вдобавок загрузили его самым низкокачественным углём. Сломался «Карлуша» в первый же день рейса – пришлось встать на якорь в бухте Наездник у о. Аскольд и чинить рулевую машину. За 10 дней дошли до Петропавловска, там правдами и неправдами добыли 50 тонн хорошего угля и 13 января снялись с якоря. Весь переход до США погода стояла отвратительная, капитан и штурман весьма смутно представляли себе местоположение корабля, судно выбилось из графика, растратило много угля (расход составлял около 40 тонн в сутки), а перегрузить запасы из трюма в бункер через палубу не представлялось возможным из-за качки – пришлось пробивать дыру в переборке и грузить напрямик, для чего привлекли всех свободных от вахт, включая военную команду. На последних 1600 милях пути добавилась новая напасть – проржавевшая переборка между балластным танком и форпиком с пресной водой, и морская вода стала смешиваться с питьевой, так что до конца пути пришлось пить подсоленную воду и солёный чай. А вот поваренная соль, наоборот, кончилась. Как написала в мемуарах Щетинина: «пили подсоленный чай, ели несолёный суп». Наконец, 9 февраля 1942 «Карл Либкнехт» прибыл в американский Порт-Анжелес, и, первым делом, запросил 20 тонн воды и 20 килограмм соли. Просьба заинтриговала американцев и даже попала в местные газеты. Дальше оставался лишь небольшой переход до Ванкувера. Но и тут не обошлось без проишествий: в узком проливе со сложными течениями, под мостом, у «Карлуши» лопнул рулевой трос – едва не столкнулись со встречным пассажирским пароходом, разошлись, маневрируя машиной. Трос починили, но уже у причальной стенки судоремонтного завода трос лопнул вновь, что довело приданного им лоцмана до истерики. После того, как лоцман не смог закурить с четвёртой спички из предложенного ему коробка (они то ломались, то крошились в его руках), он, вероятно, решил, что на этом пароходе нет вообще ни одной целой и работающей как надо вещи.

Аннино судно «Бира» была одним из последних судов, благополучно достигших Ленинграда – оно прибыло из Лиепаи 19 июня. Вышедшая из Лиепаи несколькими днями позже «Амга» уже не успела прибыть в порт назначения до начала войны и была торпедирована у входа в Финский залив. Знаменитое радиовыступление Молотова застало Анну Щетинину в её ленинградской квартире. Вернувшись после ночной вахты, она сквозь сон слушала бормотание радио и проснулась на словах: «враг будет разбит, победа будет за нами». Срочно отправилась на судно, где собрался весь экипаж. Все волновались, ждали приказов: нужно ли начинать запланированный переход на Дальний Восток?  Никто из вышестоящих ничего не знал и не мог сказать точно, три дня стояли в ожидании распоряжений. Наконец пришёл приказ – выдвигаться на Дальний Восток, как запланировано. Под Шлиссельбургом [тогда - Петрокрепость] увидели первую армаду немецких бомбардировщиков, летевших на Ленинград. Между тем, путь в Белое море был прерван приказом оставаться в Шлиссельбурге, а затем и вовсе пришло распоряжение о возвращении в Ленинград – торговые корабли вооружались и зачислялись в состав Краснознамённого Балтийского флота, в Ладожскую флотилию. Анну поразило, как изменилось лицо города за эти несколько дней: теперь оно было суровым, военным, ощетинившимся зенитками и заградительными аэростатами.  Анне Ивановне, как опытному капитану, предложили место в штабе, но она хотела во что бы то ни стало остаться в море. Её назначили на маленький старый (70-летний) «Сауле», который стал возить солдат, боеприпасы, уголь по Финскому заливу, прячась в туманах и укрываясь в шхерах, между островами и островками: ходил в Кронштадт, в Ораниенбаум, Выборг. Анина мама пресекала всякие разговоры дочери об эвакуации из Ленинграда, но, когда попала в эвакуационные списки – покорилась, только плакала, что перед отъездом не смогла лично проститься с дочерью – удалось лишь коротко поговорить по телефону перед самым отъездом. В следующем рейсе «Сауле» впервые попал под авианалёт. Ранним утром, при идеальной видимости, над их маленьким конвоем из двух пароходов, минных тральщиков и катеров сопровождения возникла маленькая чёрточка вражеского самолёта. Невзирая на зенитный огонь с катеров, неприятель спикировал и положил две бомбы чётко между «Сауле» и «Сигулдой», ни в кого не попав, и обстрелял их из пулемёта. Анна вспоминала, что чувствовала себя зайцем на охоте: беспомощному пароходу оставалось только идти вперёд, маневрировать было нельзя, чтобы не выйти из расчищенной тральщиком полосы. Во многих эвакуированных посёлках оставались на приколе яхты. Моряки с болью смотрели, как их бьёт волной друг о друга, и иногда по собственному почину переставляли и закрепляли их, не особо веря в возвращение хозяев, просто «для порядку». Пал Выборг, шла эвакуация Таллина, у острова Гогланд спешащий к нему «Сауле» попал под мощный авианалёт. Самолёты один за другим заходили от солнца на конвой, медленно идущий за тральщиками, пока не подбили «Сагулду» - повреждённый корабль медленно заковылял к острову. Второй налёт застал конвой в порту Гогланда в тот же день, прямо во время обеда. Услышав сирены, стрельбу и взрыв, Анна выбежала из столовой и увидела, что по палубе течёт розовая вода – она выливалась из пробитых труб пожарной магистрали и смешивалась с кровью раненого в живот повара Кузьмина, который, сидя на палубе, продолжал объяснять что-то насчёт обеда. Всего атака стоила экипажу двух убитых (машинист и кочегар) и двух раненых (повар и дневальный), кроме того, сама Щетинина некоторое время числилась в предположительно-погибших: матросы пришедшего на помощь катера выловили из воды капитанский китель, оставленный ею на мостике перед спуском в столовую.

В рамках грядущей праздничной даты и своей новой экскурсии, решил рассказать здесь несколько историй о Владивостокских моряках в годы Великой Отечественной войны, ну и начал, конечно, с Анны Щетининой, благо, её обширный мемуар у меня, последний месяц - настольная книга )

Ровно неделю назад мне посчастливилось заснять радугу 🤗

Буквально крик души. Из донесения Полномочного представительства ОГПУ по Дальне-Восточному краю. По-моему, осень 1929. Выдержка из газетной статьи: «Как ловят переселенцев Дымная, шумная толчея вонючего зала Одесской биржи труда. Испитые, измождённые "лица", оборванные костюмы, голодные взгляды безработных. И в эту "отчаянность" неожиданно врывается возглас комиссар биржи "изящного джентльмена" в лаковых сапогах, с выпирающей из воротника шёлковой рубашки прыщавой шее. Безработные евреи, вы направляетесь в Биро-Биджан! Отказывающиеся от поездки лишаются права посылки на работу и исключаются из союза. Подробную информацию даст представитель "Озет'а" (О-во землеустройства евреев-трудящихся). Безработные евреи! Начинает свою речь озетовец в золотых очках, — Биро-Биджан — золотое дно! Проезд бесплатный. Семьи мы тут обеспечим, ваш заработок будет доходить до 100-150 рублей в месяц. Вас ожидают новые дома, отличная здоровая местность, продуктивный труд земледельца. Вы осядете на землю первыми пионерами будущей еврейской автономной территории Биро-Биджана! Список безработных у меня. Вас волют в комсомольские коллективы. Завтра в 12 часов поездка. Да здравствует Советская власть — ура! Общее подавленное молчание В Биро-Биджан! Гром озетовского оркестра... Слёзы оставшихся семей. Грязь, вонь телячьего вагона. 1,5 месяца вшей, сутолки переселенческого состава, бесконечных остановок, сухой пайки и наконец ст. Тихонькая (Амур.Ж.Д.). "Тёплая встреча". Тёмная ночь... Одинокий фонарь маленькой станции. спят на открытом воздухе на голой земле у редких костров — это ожидают отправки вглубь Биро-Биджана приехавшие ранее. Светлеет, видна одинокая брезентовая палатка. Там администрация. Встречающих нет. Кое-как к 12-ти часам является заспанный регистратор "встречать" переселенцев. — Ваши участки в 70-ти верстах. Дня через три туда отправим. Располагайтесь — где хотите. Встреча окончена. Начинаются мытарства в поисках хлеба. За покупкой продуктов едут за свой счёт на ст. Ин, в 100 верстах. "Золотое дно". Болото, грязь, мошкара... Ночной холод наскоро сколоченных бараков, пропускающих дождь и ночной туман. Комары и только кое у кого сетки от них. Слабый темп построечных работ, угроза остаться зимой без тёплых жилищ. Работа коллективами, коммунами. Запрещение единоличных хозяйств. Арест протестующих против коммун. Душераздирающие новости о голоде оставшихся дома семейств — вот объективные условия жизни евреев-колонистов в Биро-Биджане. "ОЗЕТ" их бросил на произвол судьбы. Полтиничные выдачи в сутки на харчи. Грубое обращение, незаконное сокращение пайков, невыдача хлеба. Так колонизируют евреев на Амуре». Добавить здесь что-либо излишне. Можно представить отряды ОЗЕТа, которые ездили по всему Союзу в поисках евреев, для отправки на Амур. Можно вспомнить, что на невыдачу пайков и плохие условия проживания жаловались и те, кто переезжал на Дальний Восток в рамках переселенческой политики СНК 1925-1937 годов, а не только колонисты-ОЗЕТовцы. Тяжко им всем было, в общем. А чекисты направили эту статью в Дальневосточный крайком, чтобы там обратили внимание. #ДВК #РСФСР #Биробиджан

Примечательно, что в таких же выражениях и образах в советской публицистике было принято описывать и царскую переселенческую программу, знакомством с которой я сейчас как раз занимаюсь в рамках выставки "Приморский хозяин" в музее Сухановых. Кстати, приходите 😉

Жили мы в Уссурийске в гостинице "Чеховъ". Это старейшая гостиница в городе, ведёт свою историю с 1880 г. Наверное, с этим связаны такие её особенности, что в здании нет отопления и горячей воды. Холодная, впрочем, есть, её греют бойлером, так что и горячая, получается, есть, только приходится долго ждать, пока она дотечёт) Отапливают номера обогревателями. Интересная особенность - вот такие уютные мансардные окна, как на фото. Название обусловлено тем, что в своё время Антон Павлович останавливался здесь, во время своей поездки на Сахалин (и тут наследил! 😁). Так что в номере у нас лежали два томика Чехова и Новый завет 😄

Одна из самых впечатливших меня достопримечательностей Уссурийска - Дом офицеров Уссурийского гарнизона - монструозная сталинка, заложенная ещё до войны, и достроенная лишь в 1954-м. Он дважды ужасен и по-своему прекрасен. Во-первых, это циклопические сооружение, в котором будто нарочно всё то, за что критикуют сталинский ампир, выкручено на максимум: сами размеры здания, его гипертрофированные колонны, - всё это подавляет, заставляет почувствовать себя человечком-муравьишкой в тени тоталитарной громады. Как человек, давно мечтающий всерьёз заняться сталинской архитектурой, я понял, что нам нужно повидать этот дом, едва только увидел фото в 2gis ) Во-вторых, здание, как видите, находится в весьма потрёпанном состоянии: отвалились буквы, облезла штукатурка, кое-где осыпались куски, между колоннами пристроили плазменную панель, по которой крутят рекламу - всё это делает его похожим на старого беззубого льва, в гривне которого хозяйничают мыши. Своего рода миниатюра "готы обживают руины римского амфитеатра")

Во-первых, Уссурийск, скажем помягче, обладает очень эклектичной архитектурой: модерн, ампир и неоклассика, капром и современность... Разве что конструктивизма я как-то не встретил. Это говорит о том, что город развивался и рос без каких-либо резких периодов упадка, во все эпохи: при царе и при Сталине, при генсеках, в 90-е, растёт и сейчас. Но... )

Меж тем, я воспользовался небольшим отпуском, чтобы съездить в Уссурийск. Сейчас расскажу, каково там )

С оказией удалось забраться в Первую, бывшую "Зелёную" гимназию, и должен сказать, что это очень красивая школа, настолько, что даже захотелось в ней поработать ) А ещё здесь оригинальный подход к обустройству туалетов )

После войны японцы начали возвращаться во Владивосток. Портсмутский договор позволил разрешить противоречия между двумя государствами (Россия не претендовала на Корею, Япония – на Внешнюю Монголию. Маньчжурия, а с 1912 – и Внутренняя Монголия, оказались поделена на сферы влияния) и проложить им дорогу к сотрудничеству против других своих соперников в Азии, в частности – американцев. Но, несмотря на сближение двух империй на государственном уровне, на местном население, чиновники и пресса оставались настроены опасливо и враждебно. Вслед за своей паствой вернулся и неутомимый Оота Какумин, с которым мы познакомились в предыдущей части. Здесь ему пришлось, фактически, собирать общину заново, но мы уже поняли, что это был не тот человек, что боялся трудностей: печатал листовки и самолично обходил с ними сотни своих соотечественников, чтобы пригласить их на молитвенные собрания. Ему удалось сформировать устойчивую общину и вскоре она арендовала помещение под молитвенный дом, сначала на Комаровской, а затем – в верхней части Фонтанной. Следующим важным шагом было строительство храма. Тут, однако, его воля сошлась в поединке с волей человека не менее упёртого – настоятеля Покровской кладбищенской церкви Василия Попова. Участок под храм, выделенный городом японцам в 1909 г., располагался всего в 100 саженях от упомянутой церкви, а батюшка только что вышел победителем из многолетней тяжбы с китайцами, пытавшимися построить рядом свою молельню. Отец Василий вновь ввязался в затяжную бюрократическую битву с язычниками, но на этот раз проиграл – на стороне буддистов была внешнеполитическая ситуация, и через три года они получили землю, а ещё через три – смогли приступить к строительству. Но пришлось соблюсти некоторые ограничения: при выравнивании участка он должен был быть заглублён и обнесён с северной стороны высоким забором и обсажен деревьями так, чтобы храм Урадзио Хонгандзи нельзя было бы увидеть от Покровской церкви.

Русско-японская война и эвакуация японцев из Владивостока. В 1890-1901 Япония провела масштабную программу перевооружения, в 1902 вступила в союз с Англией и заручилась нейтралитетом США. С Японо-китайской войны 1894-95 гг. Россия начала рассматривать Японию как своего соперника в Азии. Волнения среди японского и русского населения ДВ начались ещё осенью 1903, японский коммерческий агент во Владивостоке Каваками Тосицунэ даже публиковал в газетах результаты своего запроса в МИД Японии, где его уверили в мирных отношениях между державами, чтобы успокоить общественность. 31 декабря он телеграфировал в Японию о военных приготовлениях во Владивостоке и обысках в японских фирмах. В январе перестали заходить японские торговые корабли, некоторые японцы начали выезжать и вывозить имущество на английских. Обострились отношения с местными, вспыхивали бытовые конфликты, уличные драки, произошёл погром моряками японского публичного дома. 1 февраля комендант крепости объявил, что при введении военного положения японцы должны покинуть город за 10 дней, а желающие остаться в России должны выехать в Хабаровск. 29 января прибыло и 2 февраля причалило судно "Афридж" под английским флагом, нанятое японским правительством в Нагасаки для эвакуации своих подданных из России. Несколько дней по всему городу шли лихорадочные распродажи имущества - на борт разрешалось брать по три чемодана на человека. 5 февраля "Афридж" с 3200 японцами на борту ушёл из порта. Часть эвакуировавшихся не могли заплатить за билет, и деньги за тысячу человек заплатило японское землячество. Между тем, во Владивостоке оставалось ещё около полутора тысяч японцев, которым предстояло эвакуироваться уже после начала войны, наняв через главу торгового дома «Кунст и Альберс» Адольфа Даттана немецкий пароход. Из-за разрыва отношений правительство не могло перевести деньги в Россию, и корабль пришлось фрахтовать в складчину. 12 февраля он увёз 1511 японцев, торжественно эвакуировавших портреты императорской четы, а накануне отметивших в здании коммерческого агентства "День основания государства". Оота Какумин, настоятель храма, не эвакуировался, а отправился собирать не успевших на корабль японцев. Месяц его продержали под стражей в Благовещенске, но в конце марта в Томске он вёл за собой уже 300 соотечественников, а к концу года прибыл в Нагасаки во главе группы из 830 японцев, вывезенных при содействии США через Германию. В Японии его мобилизовали в армию в качестве военного буддийского священника, и в этом качестве он побывал под Мукденом. 17 февраля запрет на пребывание японцев во Владивостоке вступил в силу. По городу циркулировали слухи, что часть японцев продолжает в нём оставаться, маскируясь под китайцев -переоделись в их платье и носят накладные косы.

Неоднократно пытался сделать такое фото, но так хорошо, как мне б хотелось - не выходило. Так что я решил просто украсть и показать вам вот это фото неизвестного автора с 2gis ) А я, меж тем, пишу экскурсию о Владивостоке военных лет.

На городских скачках, организуемых П.О.П.К., каждый заводчик выставлял свою команду: рысаков, жокеев, конюхов, в форме своих цветов, расшитой вензелями хозяев [прямо как на формуле 1]. Во втором десятилетии ХХ века стали организовываться и детские скачки: в них участвовали мальчики (а иногда и девочки) 8-10 лет на пони, в 1919 г. серебро в этом забеге получил пятилетний Арсений Янковский, сын Юрия. В том же 1919 г. в детских скачках приняла участие и двенадцатилетняя дочь Юрия, Муза Янковская, выигравшая каминные часы с выглядывающими из них лошадиными головами, ныне хранящиеся в фондах музея Арсеньева под номером МПК 15657/1 Там же, под номером МПК 14308/181 хранится один из множества взятых семьёй на скачках призов, чудом уцелевший за многие годы изгнания - серебряный кубок П.О.П.К. «Богатырская застава» работы московской мастерской серебряных изделий А.М. Тарасова с гравировкой «За побитие четырехлетнего рекорда на 1 ½ версты «Рассвет» Ю.М. Янковского 2 м 26 сек 1916». Музею этот кубок подарила дочь Юрия Михайловича, Виктория Чистякова во время своего визита во Владивосток из Калифорнии в 1991 году.

История коннозаводства в Приморье началась с ссыльного поляка Михаила Янковского, разбогатевшего на золотых приисках и поселившегоя с женой и детьми в районе нынешнего села Безверхово. Первыми его лошадьми были жеребец Атаман и десяток корейских и монгольских кобылок. Для крестьян такие подходили, а вот для поставок в армейские кавалерийские и артиллерийские части они были низковаты, так что барон Корф «просил, по возможности, «поднять рост лошади вершка на два»». Для этого Михаил Иванович отправился, с помощником, за 5 тысяч вёрст, в Западную Сибирь. Провёл в дороге 10 месяцев, терпел лишения, переправлялся через реки и Байкал, и привёл 40 крупных томских лошадей.  Его сын Юрий два года в юности прожил в Техасе, перенимая у ковбоев их опыт в обращении с лошадьми, и привёз оттуда нескольких скакунов для улучшения своей породы. В 1900 году семьи Янковских и Бринеров учредили Приморское губернское общество поощрения коннозаводства и коневодства (впоследствии название немного сократилось и образовало смешную аббревиатуру П.О.П.К.), а в 1901 г. – Приморское общество конской охоты и спорта. 21 октября 1902 г. у реки объяснения, на Гнилом углу (совр. рынок на Спортивной), состоялось торжественное открытие Владивостокского ипподрома – красивого сооружения с многоярусными трибунами, духовым оркестром, павильонами и тотализатором. Принадлежал он Русско-Китайскому банку. Скачки проходили с апреля по октябрь, и за первый год в забегах приняли 71 рысак и 49 скаковых лошадей, и разыграно 22 812 р 50 коп. призовых. Ипподром стал местом не только скачек, но и проведения различных городских торжеств и народных гуляний (например, здесь в 1909 году владивостокцы праздновали 200-летие Полтавской битвы). В 1910 году на ипподроме владивостокцы впервые в жизни увидели полет самолета, который пилотировал один из первых русских летчиков Сергей Уточкин. Затем были полеты Седова, Сущинского, Стрельникова, а в 1914 году - даже знаменитая "мертвая петля" в исполнении автора, Петра Нестерова.

Сегодня у меня прогулка среди Владивостокских небоскрёбов (пришлось, правда, ходить вокруг одного-единственного)

Конечно же, опытные подписчики легко разгадали мою загадку: в годы Гражданской войны на Дальнем Востоке, в условиях, когда власть то и дело переходила из рук в руки, а веры красным и белым, центральным и местным правительствам не было никакой, ведь никто не мог гарантировать не только то, что они будут выполнять свои обещания, но и что вообще завтра ещё будут существовать. Бумажные деньги всех властей стремительно обесценивались, а часто их просто физически не хватало для расчётов. В этих условиях многие предприятия прибегли к печати собственных эрзац-денег, или бонов, обеспеченных товарами и услугами фирмы. Конечно, наиболее распространены были "деньги" таких экономических гигантов, как Русско-Азиатский банк, КВЖД, Торговый дом Кунст и Альберс, но не оставался в стороне и малый бизнес - свои боны печатал даже ресторан "Золотой Рог". Как мы вчера видели, не осталась в стороне и организация со смешной аббревиатурой ПОПК.