Ханаанская путёвка

Обгоревший и расслабленный

Древнеисландский свод законов Грагас ("Серый Гусь"), призванный построить новый порядок в скандинавском обществе и демонтировать остатки языческой духовности, наряду с запретами на колдовство и веру в духов приводит также такой запрет: Если человек впадает в berserksgang (состояние берсерка), также карается он ... объявлением вне закона, и так же караются мужчины, что находятся рядом, если они не удерживают его. То есть, берсерк не только не был выдумкой, но и настолько наболевшей проблемой северян, что под него выделили отдельную статью "уголовного кодекса". Ни в одной другой эпохе или регионе не получило оно такого распространения, как здесь. Наказанию подлежат даже мужчины, оказавшиеся рядом с берсерком и не ставшие его удерживать (впрочем, основания опасаться у них, по всей видимости, были). Для соратников это было пусть и кошмарное, но всё же воплощённое благословение Одина. А вот христиане безошибочно распознают в состоянии берсерка беснование в самом библейском смысле этого слова. "...были столь искусны в колдовстве, что зачастую, внезапно охваченные дикой яростью, страшно выли, грызли зубами свои щиты, глотали раскалённые угли и проходили через любой огонь, зажжённый перед ними; и нельзя было усмирить их безумие иначе, чем либо крепко связав их, либо позволив им устроить ужасную резню среди людей" (Саксон Грамматик). "...Они бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты и были сильными, как медведи или быки. Они убивали людей, и ни огонь, ни железо не причиняли им вреда. Такие воины назывались берсерками..." (Снорри Стурлусон). "...Ничто не могло остановить их, если они были раздражены или в гневе, и никто не мог совладать с ними, когда на них находило подобное бешенство. Поэтому всем казалось, что иметь с ними дело нельзя..." (Сага о битве на Пустоши). Гадаринский бесноватый из Евангелия не был викингом, но "симптомы" его состояния удивительно близки к тому, как вели себя берсерки из далёкого от Израиля региона: Нечеловеческая сила, жизнь изгоем, немотивированная агрессия по отношению к людям. Евреи, к счастью, не нашли практического применения силам зла, тогда как германские племена институализировали одержимых и сделали их военно-политической силой племени. Вне войны берсерки вели, преимущественно, маргинальный образ жизни: "...Скоро обнаружился нрав берсерков: они не любили работать, зато были склонны к убийствам и подвигам. Они сказали Вермунду, что ярл дал их ему для защиты от врагов, а не для работы. Настроение у них испортилось и они сделались для Вермунда обузой. Теперь он раскаивается в том, что выпросил себе у ярла такой подарок…". Трудиться они не хотели или не умели, а община старалась избегать сородичей с буйным нравом. В лучшем случае "гражданская" карьера берсерка заключалась в роли личного стража при ярле, но чаще он жил на отшибе, бездельничал, пил и устраивал беспорядки. Так, берсерк Бьёрн Бледный из Саги о Гисли бродил по хуторам, вызывал их хозяев на бой, убивал и присваивал жён и имущество. Будучи воплощением насилия, Берсерк не избавлял себя от участи нежелательного элемента общины и рода: "...Скорее каждый человек в Норвегии падёт мёртвым на поле, чем я отдам отвратительному троллю и сильному берсерку мою дочь". (Сага о Сёрли Сильном). Берсерки исчезли из Скандинавии с приходом христианства. С одной стороны, церковью и властью двигал сугубо практичный интерес ликвидировать буйные элементы общества, представляющие угрозу для своих же сородичей, с другой - необходимость духовного оздоровления паствы. Страх перед наказанием гнал прочь или заставлял скрываться одних берсерков, но тех, кто принимал Крещение, оно избавляло от мучительных пут демона. Наивно полагать, что состояние берсерка приносило удовольствие самому воину. Сильнейшее физическое и духовное истощение следовало за этими приступами ярости, кровь невинных людей на руках, одиночество: любой из берсерков был жертвой в той же степени, сколь и хищником.

Это такое забавное создание: у него явно сохраняется широкий набор инстинктов от диких предков, но в виде рудиментов, без практической реализации. К примеру, получив кость, он часто зарывает ее в снегу или в земле, чтобы через час забыть про неё навсегда. Или формирование стаи. В лице соседского пса он нашёл друга, и немало дней они провели, на пару создавая в деревне беспокойство: потрошили помойки, дрались с сильными собаками, пугали веселья ради слабых, попрошайничали еду. В их действиях я наблюдал некую рудиментарную слаженность: один отвлекает, другой атакует, один изучает территорию слева от дороги, другой справа. Убив мышь или крысу, он как какой-то тестостероновый герой бронзового века катается по её трупу; впрочем, убивает он их далеко не так хорошо, как прошлый пёс, фокстерьер (профессиональный охотник на всякую мелочь). Реакция хорошая, но хватки по шее нет - просто цапает пастью, потому что так велит инстинкт. Нет последовательности: всюду волчье начало пробивается сквозь мантию одомашнивания так, хаотично, сполохами. Вот такая собака: абсолютное дружелюбие ретривера с какими-то хтоническими началами из палеолита.

Похоть ведёт к инфантилизму - и наоборот. Порно создаёт вокруг мужчины тепличную среду без острых углов. Любой дискомфорт - будь то неудачи с девушками, скука, одиночество, внешние вызовы, - зависимый мужчина тем же вечером обезболивает "мультиками" на экране, в крайнем случае идёт в соответствующее заведение. Он раз за разом сбегает от боли в опиумный мир порнухи вместо того, чтобы встретить ужас жизни во всей его полноте. Болезненные обряды инициации в традиционных сообществах были призваны изъять мальчика из маминой комнатки в мир саблезубых тигров и медных мечей; похотливый раз за разом сопротивляется тому, чтобы это произошло. Отказ от порно означает отказ от анестезии на уровне нервной ткани, а реальность это всегда по-живому. Больше не будет гормональных приходов, уютных фантазий, каруселей из актрис на мониторе, апатии, которая не решает вопросы, но зато успешно их замалчивает. Порнозависимый мужчина перестает отвечать на вопросы жизни либо вовсе их распознавать, и тогда даже при социальной состоятельности он остаётся внутренним ребенком, который отказывается покидать тёплую безопасную спальню. Нужда в отношениях резко спадает, тогда как на воздержании она возрастает многократно: необходимость физического сношения вкупе с потребностью в чувственном диалоге перестают забалтываться ежедневными сеансами у экрана. Воздержание кратно усиливает эрос, влечение, что гонит мужчину на улицу и заставляет что-то делать. Часть эроса транслируется им напрямую (поиск пары), часть сублимируется в конструктивные формы: спорт, хобби, дружба, навыки. При воздержании сидеть в четырех стенах и годами оставаться почти ровно в той позиции, что и прежде, гораздо труднее, чем с порно. На воздержании нереализованность эроса будет причинять страшную внутреннюю боль, пока мужчина наконец не выйдет из теплой пещеры в злой, но реальный мир. В сущности, по этой же модели инфантилизируется алкоголик или наркоман: вместо того, чтобы дать жизни бой, на её "сиди и не возникай" он говорит "хорошо" и принимает дозу. И здесь безоснователен страх борющихся с похотью "а вот я брошу, а дальше то что, а ну как не получится? Останусь и без порно, и без удовольствия". Без удовольствия какое-то время действительно придётся посидеть, а то и вовсе свалиться в гормональную яму. Однако каждый день такой жизни будет развивать мужчину больше, чем месяц жизни в похоти.

Мне никогда не нравились книги Юкио Мисима, но его образ мысли и письма очаровывал - бесстрастный и отточенный как душа самурая. Мисима, носитель контраста своего воспитания, эпохи и традиции, уравнивал немощь и могущество, уродство инвалида и доблесть кшатрия. Когда нет вертикали, остаётся только с мертвящей честностью оттачивать горизонталь до остроты бритвы. Мисима - это как воспеть оду кубомедузе за мощь её токсина, оставившего тебе чудовищный ожог. Вся эта диалектика и безоценочность и противна, и притягательна моему христианскому уму. Пожалуй, важно помнить, к чему привел Мисиму его фатализм, чистый как медь - к сожжению собственного Золотого Храма.

Рядом с генеральным директором. Почти как связи в правительстве 🪄

Я всмотрелся в этот отрывок и подумал, что это наглядное свидетельство о нравах древних евреев. Даже прямые ученики Христа - Апостолы, - и даже в условиях римского запрета умудрились припрятать при себе пару мечей. Еврейские мужчины находились в постоянной готовности к разборкам с внешним врагом или друг-другом. В этом контексте становится ясен смысл заповеди Моисея "Око за око, зуб за зуб" - не предписание обязательной мести, а попытка ограничить запредельный уровень агрессии еврейского общества. Усобицы и кровная вражда могли выкосить народ ещё до серьезных столкновений с племенами Ханаана. И осуждать их за это нельзя, там и сейчас то регион беспокойный, а в бронзовом веке вообще постоянное пребывание на грани.

На Руси дуэльное фехтование и не могло зародиться, только как местечковые школы на беспокойных рубежах в узких кругах. Боевые искусства были в большей степени прикладными и решали задачу ликвидации степняка или литовского рыцаря в строевом бою; но даже олигархические усобицы носили не характер разборок раз-на-раз, а групповых драк квалифицированных боярских отрядов. К чему располагала география без скученности и со слабой урбанизацией. Другое дело Италия, где стремительная урбанизация в развитом средневековье привела к эффекту пауков в банке, где купцы, кондотьеры и аристократы немедля принялись резать друг-друга, деля улицы и подъезды. Разграбив Византию в 13-м и добив в 15-м веке, Италия обзавелась её богатствами и оседлала средиземноморские торговые пути, а трафик денег и товаров всегда сперва нужно поделить. Инструментом дележа предсказуемо стал меч, вскоре прошедший эволюцию до более утончённых форм вроде шпаги. В какой-то мере можно утверждать, что фехтование породили 90-е средневековья: культура ликвидации личного и одиночного соперника с экономическим базисом в основе при слабой централизованной власти, которая тогда ещё не могла регулировать конфликты

Ухаживая за розами, подмечаешь много интересного. Красивая, но ощетинилась колючками, будет цвести и благоухать, но только если удобришь вонючим навозом, обрастёт бутонами и листьями, но только если сперва обрежешь и обкорнаешь. А если позволишь расти как есть, то роза вся зацветёт и выродится, будет неухоженный некрасивый куст с мелкими цветами, уже не роза - лопух какой-то. Во всём диалектика, перерастание "-" в "+" и наоборот, такое противоборство, но благое, игра жизни и смерти. Я многие цветы люблю, но в розе есть что-то особенное, будто все цветы Бог сотворил нежными, мягкими, податливыми (только одна сторона, "эрос"), пион, хризантемы, гелиотроп - и только розе Бог придал ещё и "танатос" (шипы, любовь к перегною, навозу, грязи, агрессивный буйный рост в ответ на повреждения) - необходимость уродства для красоты, смерти для жизни, жестокости для ласки, зловония для благоухания. Когда я только начинал заниматься розами, я полагал, что это донельзя нежный цветок, на любую ошибку в уходе отвечающий увяданием. На деле же генетика шиповника делает из розу агрессора, упрямое, жадное до жизни растение. Дивный благоуханный сорт нередко игнорирует такие условия, от которых седеют груши и сливы, более органичные для нашего климата. Роза это воплощённая воля к жизни, воплощённая страсть. Наука выращивать розы имеет очень много пересечений с самой наукой жить.

Читая мемуары старого зека конца СССР, я наткнулся на следующее воспоминание: в некоторых красных зонах администрация предпочитала ломать идейных арестантов сразу, оптом, ещё на входе. Для этого по прибытию этапа каждый в порядке живой очереди подходил к деревянному фаллосу и был обязан его поцеловать, после чего отправлялся на оформление в камеру. Отрицалово, разумеется, ломали, и ломали жёстко. Таким образом, любой зек по умолчанию принимал власть администрации и порядки этой зоны, впредь лишая себя право показывать гонор. После таких зон зеков "зашкварными" не считали, просто потому, что шансов выжить там иначе не было. Меня тогда поразила вот эта живучесть фаллического культа, который прожил с человечеством всю его историю от каких-то первых каменных фигурок до таких вот незаурядных проявлений. Идол фалла оказался самым неодолимым идолом мира: его чертил на скале пещерный человек, ему кланялся римлянин, его воздвигли в мрачной сибирской зоне. В сущности, можно утверждать, что это самая древняя религия мира, которая существовала параллельно с пра-монотеизмом. Почему так? Удивляться нечему, ведь фаллизм живёт в каждом мужском сообществе, а в наиболее радикальных его формах (тюрьма, армия, первобытные общины) расцветает в полный рост. Это религия животного начала, и в человеке она растёт от его животного начала. Опускание оппонента словом, жестом или делом, символическая или фактическая кастрация поверженного оппонента, матерная брань, словом - умаление органа проигравшего в пользу органа победившего, всё это присуще стае обезьян, львиному прайду, боевому отряду древних германцев тацитовских времён. Фаллос служит символом власти, следовательно, инструментом подчинения. Обезбоженный человек естественным образом воздвигает себе другого "бога". Любой мужской коллектив выстроен по вертикали, которая начинается среди мельчайших и слабейших омег, далее восходит вверх, к доминантным альфам и их поддувалам-бетам, и дальше, дальше, дальше, пока не оканчивается на небе Первейшим, Большим Другим, Архисамцом - Зевсом, Ваалом, Шивой, Перуном. Неким обладателем фаллической монополии, спускающей право на мужество самцам вниз по иерархии. Рудиментарное соперничество сохраняется даже в комфортных коллективах. Убедиться в этом на практике нетрудно - достаточно наведаться в любую спортивную мужскую раздевалку или просто собраться мужской компанией с друзьями на пикник. Гейские шутки, мат, постоянные подколы друг-друга с посылом "ты не мужик" - это постоянная проверка конкурента на прочность, попытка сдвинуть его чуть ниже по вертикали, а себя чуть выше. Всюду есть это скрытое переживание фаллоса, борьба за большую маскулинность, этот зашитый в любую шутку посыл "мой больше твоего". И в Ветхом Завете один из царских сыновей, претендовавших на властб, показывал толпе палец и говорил "мой мизинец толще чресл отца моего". Не в этом ли тайна Платона с его элитарными мужскими братствами? Не в этом ли воинские общества Африки, дружины славян и германцев, рыцарские корпорации? Вероятно, где-то здесь таятся корни и аристократии как явления: группировка самых полнокровных и злых мужчин племени образовала класс людей, который не знал труда кроме войны. Позже, как обладатели монополии на насилие, они трансформировались в сложные формы дворянства вроде рыцарства, которое было ликвидировано глобальными анти-фаллическими горизонтальными идеологиями вроде французской революции "равенства и братства" (очевидно бредовые и опасные лозунги в рамках фаллократии) И, видимо, ничто так не ниспровергает фаллический мир, как аскетизм и монашество. Вертикальную логику аскет меняет на горизонтальную, соперничество на братство, маскулинность на фемининность. Для античного языческого мира христианский запрет на гонки на колесницах и арены был актом безумия, ведь отказаться от культа детородного органа в логике язычника = проиграть и перейти в разряд женщин. И мировой процесс этот продолжается после утраты христианства как некое его инерционное излучение.

Как истовый фанат чая, в ходе путешествия я своими ногами пришёл на плантацию, чтобы убедиться: массовый и недорогой цейлонский чай на деле имеет цену: сбор его обеспечен, по большей части, кабальным трудом тамилов на плантациях. Тамилы - это южноиндийский народ с сильной дравидийской компонентой, традиционно труженики полей. В 19-м веке англичане свозили тамилов на Цейлон как готовые квалифицированные кадры для массовой чайной промышленности. Эта роль за ними и закрепилась, и тамил-сборщик чая на Шри-Ланке стал отдельной кастой. А если быть точным - самой маргинальной из всех каст Шри-Ланки, ниже сингальской бедноты. Итого, несмотря на нарнийские пейзажи плантаций, их работники - один из самых закабалённых слоёв населения острова. Это тяжкий труд в любую погоду с высокими нормами выработки, поколения семей в бараке, принадлежащем компании, недоедание, тропические болезни без внятного доступа к медицине, ядовитые змеи и ранняя старость. Чайные тамилы - самые низкорослые и лёгкие жители Шри-Ланки из-за плохого питания. Социальные лифты им почти недоступны: пахота без заработков и долги местным лавкам не дают возможности вырваться, что оставляет следующее поколение при плантации. Такой вот порочный круг. Тамилы составляют большинство попрошаек Шри-Ланки, но это не от хорошей жизни и не от лени: не всякая женщина в возрасте при скудном рационе чисто физически может и хочет таскать тяжёлые мешки с чайным листом в гору под раскаленным солнцем, чтобы заработать свои 400 рублей за смену. Правда, когда я познакомился с индусом из высокой касты и поинтересовался его мнением о положении тамилов в целом, он пожал плечами и с видимым равнодушием ответил: -Они сами не задумываются над тем, что их жизнь тяжела - они просто идут и делают. При этом "всех взять и освободить" явно не сработает, потому что в этом случае ценник на чай во всём мире быстро взлетит до уровней китайских сортов, где в себестоимость заложен аккурат квалифицированный фермерский труд. Профсоюзы и этические сертификаты постепенно меняют дело, но чудес всё равно ждать не стоит: логисты и бренды свою маржу не упустят, а за облегчением жизни сборщиков неизбежно вырастет себестоимость.

Я пришёл в центр Дели, устав от хаоса и шума его жилых кварталов. Отобедать я решил в чистом и ухоженном ресторане (экзотика для этих мест) с официантами в накрахмаленных рубашках и комфортными столиками. А аудитория... Я не сразу понял, что меня смущает, но, приглядевшись, осознал: то были статные и высокие индусы с хорошей речью и степенными манерами, совсем не похожие на загорелые дочерна и вечно галдящие народные массы там, в получасе пешком от центра. Я и раньше наблюдал разительную разницу в фенотипе между варнами, но на контрасте между знатными кварталами и полоумными окраинами, расстояние меж которыми я преодолел за 30 минут ходьбы, она стала особенно заметна. Не меньшим открытием стало их отношение ко мне: высшие индусы приветственно улыбались, бросали заинтересованные взгляды, общались, а официант прислуживал усердно. Никакая табличка не предупредит "низшим варнам вход воспрещён", но я, европеец, к тому же, светлый и рослый, был пусть вне каст вообще, но равен лучшим из них. Не имело значения, кем я работаю, каков мой достаток и интеллектуальный уровень: эти раджи видели перед собой человека из того же мира, откуда к ним веками прибыли волны завоевателей от белокурых арийцев на боевых лошадях до английских лордов. Белый - значит лучший. Эта неполиткорректная идея глубоко встроена в массовое сознание Индии и находит там самое повседневное выражение: высшие касты часто заметно светлее шудры и неприкасаемых, герой в индийском кино всегда светлее злодея, рождение светленького ребенка в семье - большая гордость, чем тёмного. Начало тому положено не вчера, а тысячи лет назад, когда белокурые племена степей вторглись в земли чернокожих дравидов - австродоидной расы, исконного населения Индии. В ходе многовековой ассимиляции и завоевания физически мощные и в военном отношении более грозные арии очевидным образом могли не обременять себя чисткой стойла от навоза и пахотой в полях, предоставляя это покорённым дравидам. Браки заключались строго внутри Варны, веками сохраняя арийскую и дравидийсую компоненты и формируя устойчивый фенотип. Коллективный миф был закреплён мусульманским завоеванием, а позже англичанами, где Индия вновь столкнулась с тем, что белый - носитель абсолютной силы и власти, а позже и знакомством Индии с бытом стран первого мира, где средний белый турист мог за день потратить бюджет трудящейся бенгальской семьи на месяц. Два фильма "Бахубали" - лидеры кинопроката у себя и за рубежом. Среди положительных героев нет ни одного ярко выраженного темнокожего: типичные статусные индусы с пигментацией на уровне жителей средней Азии. А вот из чернокожих в первой части собрали целую армию зла. Да, не осталось чистых ариев и чистых дравидов, есть чёрные брахманы и светлые лодочники. Но кшатрии с разных концов Индии генетически ближе друг-к-другу, чем к скотоводами своего региона. В США сегрегацию вспоминают со стыдом, но здесь, где скучающие дети западных топ-менеджеров ищут у алтарей Кали для себя смыслы, сегрегация - твёрдая часть самой ткани реальности. Упрёк в том, что мы отделяли в прошлом белых от цветных в автобусе для потомственного офицера из Пенджаба нелеп и смешон. Его бы удивило, что чёрные вообще имели право на место в одном автобусе с белыми. Конечно, у Индии нет иммунитета от глобализации: молодежь уже не так зациклена на кастах и генофонде своего рода, когда кровь кавалериста недопустимо пачкать кровью кожевника. Я общался с двумя студентками из богатого города в кафе в Варанаси. Украдкой я наблюдал за их метасообщениями в отношении окружения: они относились к беззубым неприкасемым и тощим шудрам с вежливой отчуждённостью, но уже без вида, что им пришлось пройти мимо таракана.