АнтиБиотек

Лицензия на рост Roche согласилась заплатить китайской Simcere Zaiming до $1,53 млрд — из них $75 млн авансом и остальное милстоунами и роялти — за глобальные права на SIM0660, трёхспецифичное антитело, которое одновременно цепляется за CD3 на Т-клетках и за два антигена В-клеток, CD79a и CD19. Идея простая: заставить иммунные клетки убивать патогенные В-клетки сразу по двум мишеням, что должно работать даже там, где терапии, бьющие только по одной мишени, уже дают сбой — как в некоторых лимфомах, так и в аутоиммунных заболеваниях вроде волчанки. Simcere Zaiming — дочка гонконгской Simcere Pharmaceutical Group, компании, которая давно занимается онкологией и уже вывела на китайский рынок несколько собственных препаратов. Но в историю она входит именно как фабрика лицензионных сделок: за неполные два года компания заключила уже шесть таких соглашений на общую сумму свыше $6,1 млрд — с AbbVie за трёхспецифичное антитело SIM0500 (до $1,05 млрд), с NextCure за антитело-конъюгат SIM0505 ($745 млн), с Ipsen за доклинический SIM0613 ($1,06 млрд), и вот теперь с Roche. И это лишь капля в куда более крупном потоке сделок. Весь рынок аутлицензирования из Китая — то есть сделок, где китайские компании продают права на свои разработки западным фармгигантам, — за несколько лет вырос на порядок: с $13,9 млрд в 2021 году до рекордных $136 млрд в 2025-м. Средний размер сделки подскочил до $1,3 млрд — почти в шесть раз больше, чем в 2021 году. Если разобрать причины такого успеха Китая и сравнить с нашими отечественными условиями, то можно увидеть принципиально отличающиеся картины. Главным фактором китайского роста, можно назвать, наверное, реформу регулятора в 2015 году, после которой Китай резко сократил сроки одобрения новых препаратов и включения их в список возмещения. Отметим, что у нас в России регуляторные усилия последних лет были направлены совсем в другую сторону: упрощённая регистрация продлена до 2027 года, но заточена она под доступность лекарств на внутреннем рынке в условиях санкций, а не под конкурентоспособность инноваций для внешнего. Второй важный фактор — деньги. Китайские биотех-стартапы в разгар венчурного бума 2015–2021 годов поднимали раунды по несколько сотен миллионов долларов каждый. У нас же на всю фармотрасль в 2026 году инвесторы планируют вложить около 77 млрд рублей — то есть меньше, чем один нормальный китайский раунд, а венчурной экосистемы западного образца для биотеха в России просто нет. Кроме того, в Китае сейчас наблюдается обратный приток мозгов: учёные и предприниматели, сделавшие карьеру за рубежом, массово возвращаются и открывают компании. У нас процесс идёт ровно в обратную сторону — с 2022 года отток учёных резко ускорился, счёт эмигрировавшим идёт на тысячи, и едут они в Германию, США, Израиль, а не домой. Может в один прекрасный день этот поток поменяет направление, но явно, не в ближайшем будущем. Впечатляет и скорость клинических испытаний в Китае. Фаза 1, занимающая в США два года, укладывается в девять месяцев за счёт концентрации специализированных центров. У нас число международных многоцентровых исследований рухнуло с более чем 300 в 2021 году до 24 в 2024-м, а рынок КИ переориентировался на подтверждение биоэквивалентности дженериков. Отличается от нашей и китайская структура пайплайна. Доля по-настоящему новых препаратов в китайских одобрениях выросла с 5% до трети всего за полтора десятилетия. У нас же государственная политика прямо формулирует другую цель — 90% отечественных препаратов на рынке к 2026 году, но это в первую очередь дженерики и биоаналоги, а не оригинальные молекулы под глобальный экспорт. Наконец, Китай удачно встроился в решение проблемы патентного обрыва западной фармы, который толкает её искать готовые активы на стороне. Нам же, с нашими санкционными режимами и уходом международных партнёров тут тоже ловить нечего. Читайте «АнтиБиотек» в Telegram и Максе!

Вакцина против рака выстрелила — и акции Moderna вместе с ней Компании Moderna и Merck на прошлой неделе объявили, что их экспериментальная вакцина от меланомы сработала в финальной, третьей фазе испытаний — и рынок отреагировал одним из самых резких движений года. Обычная противораковая терапия либо убивает клетки без разбора (химия), либо разгоняет иммунитет целиком (как Keytruda от Merck). Вакцина intismeran устроена иначе: её буквально делают под конкретного пациента, «показывая» иммунной системе уникальные мутации именно его опухоли (как индивидуальный портрет преступника для розыска). Идея такой терапии обсуждается уже много лет, но проверить её строго удавалось только на маленьких группах. Фаза 3 — это последний и самый жёсткий этап проверки лекарства перед подачей на регистрацию: тысяча с лишним пациентов, строгий контроль, статистика, которой уже можно доверять. Именно поэтому нынешний результат — первое по-настоящему надёжное доказательство, что персонализированные вакцины против рака работают. У 1137 пациентов с меланомой после операции комбинация вакцины и Keytruda дольше удерживала болезнь без рецидива и реже допускала метастазы, чем с одним только Keytruda. Акции отреагировали по разному. Merck стоит $333 млрд, так что акции прибавили только около 10–12%, но это $30-40 млрд. А вот Moderna до объявления стоила около $25 млрд и после ковидного обвала держалась почти исключительно на надежде, что в пайплайне найдётся новый хит. После объявления в моменте ее акции взлетали почти на 300% от годового минимума, закрыв день ростом около 177% и добавив компании порядка $45 млрд капитализации за одну сессию. Аналитик Мани Форухар из Leerink Partners ещё в июне называл предстоящий отчёт «моментом истины» для акции — и после данных признал, что ставка сыграла: по его словам, фонд получал массу тревожных звонков от инвесторов, боявшихся завышенных ожиданий, и рост он объяснил в первую очередь эффектом облегчения. Аналитики RBC Capital Markets назвали результат «крупной победой», а TD Cowen — «знаковым моментом», спрогнозировав пиковые продажи препарата на уровне $5,4 млрд в год. Глава Moderna Стивен Хоге заявил, что это возвращение компании к своим корням — «компания, которая перестроилась на ковид, теперь возвращается в онкологию». Впрочем, не все аналитики столь оптимистичны. Коллега Форухара по тому же Leerink Partners, Дайна Грейбош, назвала реакцию рынка «чрезмерно оптимистичной» и предупредила, что компания создала ожидания, которые будет тяжело оправдать. Её аргументы: во-первых, рост капитализации закладывает продажи вакцины, кратно превышающие нынешнюю выручку самого Keytruda; во-вторых, персонализированное производство «под пациента» заведомо дороже стандартного биопрепарата; в-третьих, меланома особенно удобна для вакцинного подхода из-за высокой мутационной нагрузки опухоли, и переносить успех на другие виды рака — рискованное допущение. Поэтому не удивительно, что уже на следующий день бумаги Moderna потеряли около 25%, обнулив порядка $18 млрд новой капитализации. Никаких новых негативных новостей не было — это обычная коррекция прибыли после экстремального скачка. Но сама амплитуда показывает, что рынок пока не определился со справедливой ценой на «опцион» на целую новую категорию лекарств. @antibiotech

☣️ Конец легенды Обанкротившаяся Sangamo Therapeutics продала на аукционе ключевые активы за $163,55 млн плюс до $100 млн дополнительных выплат. Такова оценка 30 лет научной деятельности легендарной компании. PTC Therapeutics получит экспериментальную генную терапию болезни Фабри isaralgagene civaparvovec за $111 млн при закрытии сделки плюс до $100 млн в виде будущих вех, а Eli Lilly за $50 млн забирает платформы — цинк-пальцевую, доставки капсидов и модульной интегразы, а также программу по прионным заболеваниям. Так заканчивается эпоха. Ещё до CRISPR именно Sangamo была синонимом редактирования генома. Компания была основана в 1995 году Эдвардом Лэнфиром, который узнал о работе Джереми Берга и Шринивасана Чандрасегарана по инженерии цинк-пальцевых белков (ZFN) — молекулярных инструментов, точно связывающихся с нужными участками ДНК. И через двадцать лет, в 2017 году Sangamo стала первой в мире компанией, выполнившей редактирование генома прямо в организме человека — задолго до того, как CRISPR стал массовым инструментом индустрии. И хотя на первый взгляд это история успеха, но с точки зрения бизнеса это было не так. Да, первые двадцать лет своей жизни под руководством основателя Sangamo жила обычной корпоративной жизнью публичной биотех-компании: сделки, партнёрства, размещения акций, M&A. В 2001 году, уже после IPO, Лэнфир убедил своего главного конкурента, британскую Gendaq, объединиться в сделке за $30 млн, полностью оплаченной акциями — сделка добавила Sangamo 16 ведущих учёных и портфель патентов, закрепив за компанией фактическую монополию на технологию. Компания подписала альянсы с Pfizer, Sanofi, Takeda, Genentech, позже — с Biogen и Novartis. Но за все эти годы ни один актив компании так и не дошёл до пивотальных испытаний, не говоря уже об одобрении регулятора. Ни одного собственного лекарства на рынке — при статусе признанного технологического пионера отрасли (!). Основатель компании покинул ее на пике славы: в 2016 году Эдвард Лэнфир ушёл с поста президента и CEO на пенсию, уступив место Сэнди Макрэю, ветерану Big Pharma с бэкграундом в GSK и Takeda. А уже в 2017 году Лэнфир окончательно покинул и совет директоров. Дальше компанию предстояло вести опытному фарма-менеджеру, профессиональному управленцу, чья задача была превратить платформу в продукт. Макрэй и правда собрал впечатляющий портфель партнёрств — в 2020 году Biogen заплатила $225 млн за 17% компании, рынок ждал прорывов в неврологии. Но начиная с 2023 года всё посыпалось: Novartis и Biogen одна за другой вышли из R&D-программ, а в декабре 2024 года Pfizer разорвал партнёрство по генной терапии гемофилии A — акции рухнули на 50% за один день, крупнейшее падение с 2008 года. Компания начала отчаянно размывать капитал допэмиссиями по всё более низким ценам, в декабре 2025-го провела обратный сплит акций 1-к-10, чтобы удержаться на бирже, но не удержалась — в мае 2026 года последовал делистинг с Nasdaq на площадку OTCQB. К моменту подачи на банкротство в июне 2026-го у компании было $162 млн активов, $115 млн долга и всего $5,5 млн денежных средств. История Sangamo показывает, какая пропасть лежит между научными прорывами и конечным продуктом. Можно быть техническим пионером номер один в мире, или даже собрать портфель партнёрств с половиной Big Pharma и всё равно закончить распродажей активов, если за тридцать лет так и не довести хотя бы один продукт до одобрения регулятором. Читайте «АнтиБиотек» в Telegram и Максе!

Aurora не видит света Стартап Aurora Therapeutics закрыл свою флагманскую программу — ровно ту, ради которой его и основали:

«Мы решили снизить приоритет программы по фенилкетонурии (ФКУ), поскольку другие игроки на рынке уже запустили собственные программы. В рамках этого решения часть команды, к сожалению, была уволена».

При этом от идеи в целом не отказываются: «Aurora по-прежнему привержена идее масштабирования редактирования генов для редких заболеваний», — добавили в компании. Один из двух сооснователей Aurora — Фёдор Урнов, учёный родом из Москвы (и, к слову, троюродный племянник Марка Урнова из ВШЭ). Он окончил МГУ, защитил докторскую в Университете Брауна и почти два десятилетия строил карьеру в США — сначала в Sangamo BioSciences, где в 2005 году вместе с коллегами буквально придумал термин «genome editing» и впервые показал редактирование ДНК в клетках человека с помощью ZFN. Сейчас он профессор в UC Berkeley и научный директор Innovative Genomics Institute (IGI) — института, которым руководит нобелевский лауреат Дженнифер Даудна, одна из первооткрывателей CRISPR. Именно тандем Урнов–Даудна и стал ядром Aurora. Толчком к созданию компании послужила история Baby KJ. В 2025 году команда во главе с Урновым (совместный проект CHOP, Penn Medicine, Danaher и IGI) разработала персональную CRISPR-терапию для новорождённого с редким и смертельно опасным метаболическим нарушением — и сделала это меньше чем за полгода от диагноза до готового препарата. Это был первый в мире случай терапии, созданной «на заказ» под одного конкретного пациента. Результат опубликовали в New England Journal of Medicine — и это стало главным доказательством того, что персонализированное редактирование генов вообще возможно в клинике. Baby KJ показал, что можно вылечить одного человека, но очень дорого и штучно. Но как превратить такую терапию в бизнес? Ответ Aurora — не делать терапию под каждого пациента с нуля, а изначально проектировать редактор так, чтобы он закрывал сразу несколько самых частых мутаций одного заболевания, и постепенно расширять набор. Для этого компания собиралась опереться на новый механизм FDA — «plausible mechanism pathway»: путь ускоренного одобрения для терапий, где биология болезни хорошо понятна, а классические рандомизированные испытания на крошечных группах пациентов просто невозможны. Первой мишенью выбрали фенилкетонурию (ФКУ) — метаболическое заболевание, вызванное мутациями в гене PAH, где известно более 1200 вариантов мутаций. Компания вышла в паблик 9 января 2026 года с посевным раундом $16 млн от Menlo Ventures. Во главе поставили Эдварда Кэя — опытного CEO, ранее руководившего Sarepta Therapeutics и Stoke Therapeutics. Казалось, всё сложилось: нобелевский лауреат, пионер редактирования генома, свежий регуляторный механизм FDA и готовый пример успеха с Baby KJ за плечами. Но всего через месяц после запуска компания Beam Therapeutics — куда более крупный и капитализированный игрок — объявила, что уже продвигает собственный набор кастомных редакторов генов против той же самой ФКУ. Речь о BEAM-304, липидно-наночастичном препарате на основе base-editing, нацеленном на коррекцию мутаций гена PAH — и он уже находится на стадии IND-enabling исследований, то есть на шаг впереди Aurora, у которой клинические испытания только планировались на 2027 год. Что дальше? Формально Aurora жива: деньги остались, идея платформенного подхода к редким заболеваниям не отменена. Но флагманская программа закрыта, часть команды уволена, научный директор ушёл из компании ещё раньше в этом году — и всё это спустя всего семь месяцев после громкого старта. Aurora присоединилась к растущему списку компаний, которые спотыкаются на попытке превратить N-of-1 терапии для ультраредких заболеваний в масштабируемый бизнес — экономика штучных генных лекарств плохо сочетается с венчурными сроками и ожиданиями инвесторов. Ключевой вопрос теперь — найдут ли Даудна и Урнов новую нишу (свободную от таких конкурентов, как Beam) и получится ли убедить инвесторов дать компании второй шанс. Читайте «АнтиБиотек» в Telegram и Максе!

FDA одобрило принципиально новый препарат от СДВГ Американский регулятор одобрил SIMTRIYO (центанафадин) от японской Otsuka Pharmaceutical — первый препарат для лечения СДВГ, который одновременно блокирует обратный захват сразу трёх нейромедиаторов: норадреналина, дофамина и серотонина. До сих пор рынок делился между стимуляторами (Adderall, Vyvanse, Ritalin) и нестимулирующими препаратами (Strattera, Qelbree). Теперь появилась третья категория. Одобрение получено сразу для двух групп пациентов — взрослых и детей от 6 лет (от 20 кг), что расширяет потенциальную аудиторию препарата. При этом сам SIMTRIYO формально относится и к CNS-стимуляторам — это важно для следующего пункта. При СДВГ нейромедиаторы, которыми обмениваются нейроны, возвращаются обратно в клетку слишком быстро, не успевая передать сигнал. SIMTRIYO замедляет этот процесс сразу по трём каналам — сигналы, отвечающие за внимание и самоконтроль, дольше остаются активными. Оценки мирового рынка препаратов против СДВГ у разных агентств лежват между $15 и $25 млрд в год со среднегодовым ростом на 4–9%. Но тренд единый — устойчивый рост. Jefferies уже называет SIMTRIYO кандидатом в блокбастеры (>$1 млрд продаж в год). Перед стартом продаж препарат должен пройти классификацию контролируемых веществ в DEA — стандартная процедура для CNS-стимуляторов. Она длится до трёх месяцев. Это важно, потому что после этого ему может быть назначен более жёсткий контроль и ограничения на назначение (как у Adderall и Vyvanse) или более мягкая классификация. Именно от этого будет во многом зависеть коммерческий успех. Для Otsuka это ключевой запуск на фоне истечения патентов на ряд психиатрических препаратов — компании нужен новый драйвер роста в CNS-портфеле. Читайте «АнтиБиотек» в Telegram и Максе!

☣️ Все 400 ярдов В воскресенье, 2 августа, Financial Times со ссылкой на источники сообщила, что AstraZeneca и Bristol Myers Squibb уже несколько месяцев ведут предварительные переговоры об объединении. Новость быстро подтвердили Reuters и Bloomberg, но обе компании отказались комментировать информацию. Источники подчёркивали, что это ранняя стадия обсуждений и сделка вполне может не состояться. Но реакция не заставила себя ждать: уже в понедельник, 3 августа, акции AstraZeneca на премаркете в США упали более чем на 4%, а к открытию торгов в Лондоне падение усилилось до 7–9% — одно из крупнейших однодневных падений в индексе FTSE 100 за последнее время. Акции Bristol Myers Squibb, наоборот, подскочили почти на 6% на премаркете, хотя позже рост почти полностью сошёл на нет. Если сделка состоится, на свет появится один из крупнейших фармацевтических конгломератов с совокупной капитализацией около $400 млрд (AstraZeneca оценивается примерно в $264 млрд, Bristol Myers Squibb — в $133 млрд). Для сравнения, капитализация Pfizer около $143 млрд, Johnson & Johnson — около $616 млрд, а крупнейшей фармкомпании Eli Lilly — свыше $1 трлн. При этом объединенная компания стала бы, вероятно, самым крупным игроком в онкоиндустрии: онкофраншиза AstraZeneca уже сейчас приносит около $25 млрд в год, почти половину всей выручки компании, и добавление сильных онкологических активов Bristol Myers создало бы беспрецедентную по охвату линейку препаратов от больших опухолей до гематологических онкозаболеваний и клеточной терапии. По масштабу сделка на порядок превзошла бы крупнейшее на сегодня поглощение AstraZeneca — покупку Alexion за $39 млрд в 2021 году. Но именно масштаб и стал источником скепсиса. Аналитики Jefferies написали прямо: учитывая силу профиля роста и инноваций AstraZeneca, они «немного озадачены» — все это может выглядеть красиво на бумаге, и, возможно, больше денежного потока позволило бы нарастить R&D, но если и есть компания, которой не нужен финансовый инжиниринг, так это AstraZeneca. В Citi назвали новость «неожиданной» с учётом сильного пайплайна компании. BMO Capital Markets и вовсе считает сделку маловероятной из-за значительного пересечения бизнесов обеих компаний в онкологии, что почти гарантированно вызовет пристальное антимонопольное разбирательство по обе стороны Атлантики. Для AstraZeneca риски здесь в первую очередь репутационные и стратегические. Компания последние годы была одной из сильнейших историй органического роста в секторе под руководством CEO Паскаля Сорио, который поставил цель по выручке $80 млрд к 2030 году. Способность двигаться к этой цели самостоятельно, без крупных поглощений, была частью инвестиционного тезиса. Мегаслияние такого масштаба означает годы интеграции, юридических и регуляторных издержек, риск размывания фокуса менеджмента и вероятную необходимость продавать часть активов ради одобрения регуляторов. При этом непонятно, зачем такой сложный шаг компании с и без того сильным собственным пайплайном. Логика у AstraZeneca, вероятно, связана с географическими рынками. Компания в этом году перевела основной листинг в Нью-Йорк, отказавшись от старой программы ADR, и явно нацелена на укрепление позиций именно в США. На американский рынок уже приходится 42% её выручки. У Bristol Myers Squibb эта доля ещё выше — 69%, и получение более глубокой инфраструктуры и присутствия в США могло стать одним из мотивов. Кроме того, Bristol Myers приближается к патентному обрыву — антикоагулянт Eliquis и онкопрепарат Opdivo скоро столкнутся с дженериковой конкуренцией, — и на этих рисках AstraZeneca, возможно, сможет совершить сделку по привлекательной цене. Впрочем, рынок скорее не верит в реальность сделки. Аналитики указывают на сильное пересечение бизнесов и антимонопольные риски как на факторы, снижающие шансы на ее успешное завершение. @antibiotech

☣️ Надолго ли оживление рынка сделок в биотехе? На прошлой неделе в биотехе произошло две крупных сделки. 27 июля бельгийско-нидерландская argenx объявила о покупке американского стартапа Forte Biosciences за $2,2 млрд — ради экспериментального препарата против аутоиммунных заболеваний, который уже показал эффект в испытаниях на пациентах с витилиго (потерей пигментации кожи) и целиакией (непереносимостью глютена). Премия составила 86% к средней цене акций за последние недели — то есть почти весь скачок стоимости компании обеспечило одно-единственное успешное клиническое испытание. Через два дня, 29 июля, Johnson & Johnson заключила сделку с другим стартапом, Sail Biomedicines: $785 млн сразу плюс право в будущем выкупить компанию целиком ещё за $2,58 млрд, — ради новой технологии клеточной терапии, которая перепрограммирует иммунные клетки прямо внутри тела пациента. J&J таким образом присоединилась к списку компаний, уже поставивших миллиарды на тот же подход — Eli Lilly в апреле заплатила $3,25 млрд сразу за похожий стартап Kelonia Therapeutics, AbbVie купила Capstan Therapeutics за $2,1 млрд, а BMS — ещё одну такую компанию за $1,5 млрд. Рынка биотеха оживает: после вялого 2024-го (сделки на $114,8 млрд) в 2025-м объем вырос до $209 млрд, а только за первое полугодие 2026-го уже достиг $130 млрд. Если темпы сохранятся, то рынок может выйти на $250 млрд+ — рекорд с допандемийного 2019-го. Показательно, что рынок растет не столько за счет числа сделок, сколько за счет их размера: в 2025-м в среднем сделка была на $365 млн, а сейчас — $527 млн. Главная причина оживления — патентный обрыв. Между 2025 и 2030 годом у больших фармкомпаний истекают патенты на блокбастеры с совокупными продажами около $230 млрд в год. Покупка готовых разработок — способ закрыть эту дыру в выручке. Но оживления в M&A не произошло бы, если бы не восстановление рынка акций биотеха — их индекс вырос на 64% за год (см картинку), что сузило спред между ожиданиями продавцов и желаниями покупателей. Благоприятен оказался и регуляторный фон: торговые пошлины оказались не такими болезненными, как боялись, процентные ставки снижаются, и сектор, по словам одного из аналитиков, «переходит из категории пожирателей денег в категорию всё более прибыльных». Есть и еще один фактор. Западные компании всё активнее покупают лицензии на разработки китайских биотехов вместо создания собственных. Самые горячие направления: онкология, аутоиммунные заболевания, лишний вес и диабет, а также неврология — и везде фокус на разработках, уже доказавших эффект на пациентах, а не на голых идеях или ранних лабораторных исследованиях. А вот в финансировании новых стартапов — наоборот застой финансирования. Две трети всех венчурных денег первого полугодия достались фирмам, у которых уже был препарат в испытаниях на людях. Компании сегодня платят за скорость и снижение риска, и это больше похоже на рациональную гонку за истощающимся запасом готовых разработок, чем на признак устойчивого долгосрочного бума. Угрозы росту очевидны. Сейчас сделки держатся на росте биотех-акций на бирже, но если в какой-то момент он обернется падением, то разрыв ожиданий между покупателями и продавцами снова расширится. Если политика цен на лекарства и торговые пошлины в США ужесточатся, прибыль, которая сейчас финансирует такие сделки, сократится. А главное — если разрыв между финансированием молодых и зрелых стартапов не сократится, нынешний бум окажется проеданием запаса разработок, накопленного в прошлые годы. Ведь такие сделки, как с Sail и Forte, покупают уже готовые результаты, а не создают условия для появления следующих подобных препаратов через пять-семь лет. Читайте «АнтиБиотек» в Telegram и Максе!

☣️ Надолго ли оживление рынка сделок в биотехе? На прошлой неделе в биотехе произошло две крупных сделки. 27 июля бельгийско-нидерландская компания argenx объявила о покупке американского стартапа Forte Biosciences за $2,2 млрд — ради экспериментального препарата против аутоиммунных заболеваний, который уже показал эффект в испытаниях на пациентах с витилиго (потерей пигментации кожи) и целиакией (непереносимостью глютена). Премия составила 86% к средней цене акций за последние недели — то есть почти весь скачок стоимости компании обеспечило одно-единственное успешное клиническое испытание. Через два дня, 29 июля, Johnson & Johnson заключила сделку с другим стартапом, Sail Biomedicines: $785 млн сразу (включая прямую покупку доли в компании на $465 млн) плюс право в будущем выкупить компанию целиком ещё за $2,58 млрд, — ради новой технологии клеточной терапии, которая перепрограммирует иммунные клетки прямо внутри тела пациента, а не в лаборатории, что должно сделать такое лечение дешевле и доступнее. J&J таким образом присоединилась к списку компаний, уже поставивших миллиарды на этот же подход — Eli Lilly в апреле заплатила $3,25 млрд сразу за похожий стартап Kelonia Therapeutics, AbbVie купила Capstan Therapeutics за $2,1 млрд, а BMS — ещё одну такую компанию за $1,5 млрд. Обе сделки — иллюстрация оживления рынка биотеха: после вялого 2024-го (сделки на $114,8 млрд) в 2025-м объем до $209 млрд, а только за первое полугодие 2026-го уже достиг $130 млрд. Если темпы сделок сохранятся, то рынок может выйти на $250 млрд+ — рекорд с допандемийного 2019-го. Показательно, что рынок растет не столько за счет числа сделок, сколько за счет их размера: в 2025-м в среднем сделка была на $365 млн, а сейчас — $527 млн. Обе последние сделки идеально ложатся в паттерн: крупные компании платят не за широкий портфель разработок, а за один конкретный, но уже доказавший свою состоятельность препарат. Главная причина оживления — патентный обрыв. Между 2025 и 2030 годом у больших фармкомпаний истекают патенты на блокбастеры с совокупными продажами около $230 млрд в год. В этом контексте покупка J&J и argenx готовых разработок — прямой способ закрыть эту дыру в выручке. Но оживления в M&A не произошло бы, если бы не восстановление рынка акций биотеха — их индекс вырос на 64% за год (см картинку), что сузило спред между ожиданиями продавцов и желаниями покупателей. Благоприятен оказался и регуляторный фон: торговые пошлины оказались не такими болезненными, как боялись, процентные ставки снижаются, и сектор, по словам одного из аналитиков, «переходит из категории пожирателей денег в категорию всё более прибыльных». Есть и еще один фактор. Западные компании всё активнее покупают лицензии на разработки китайских биотехов вместо создания собственных: объём таких сделок в первом полугодии 2026-го достиг $92 млрд — это уже 88% от всего прошлогоднего объема, который и сам вдвое больше объема таких сделок в 2024-м. Самые горячие направления — те же, что видны в свежих сделках: онкология, аутоиммунные заболевания (включая новый способ лечения — перепрограммирование иммунных клеток прямо в организме), лишний вес и диабет, а также неврология — и везде фокус на разработках, уже доказавших эффект на пациентах, а не на голых идеях или ранних лабораторных исследованиях. Однако на другом конце спектра — в финансировании самых юных стартапов, которые ещё ничего не испытывали на людях — наоборот наблюдается застой финансирования. В начале 2026-го такие компании получили лишь $2,3 млрд в 50 сделках — хуже, чем $3,7 млрд в 60 сделках за тот же период годом раньше. Это прямое следствие логики последних сделок — инвесторы гонятся за компаниями «с готовыми результатами испытаний», а две трети всех венчурных денег первого полугодия достались фирмам, у которых уже был препарат в испытаниях на людях. Выход стартапов на биржу тоже восстановился лишь частично: после провальных 11 размещений в 2025-м в 2026-м собрано $5 млрд в 13 размещениях. Однако это всё ещё далеко от 79–104 размещений в пиковые 2020–2021 годы. Все вместе это показывает, что компании сегодня платят за скорость и снижение риска, а не исходя из позиции такой уж уверенности в будущем. Это больше похоже на рациональную гонку за истощающимся запасом готовых разработок, чем на признак устойчивого долгосрочного бума. Угрозы росту очевидны. Сейчас сделки держатся на росте биотех-акций на бирже, но если в какой-то момент он обернется падением, то разрыв ожиданий между покупателями и продавцами снова расширится. Если политика цен на лекарства и торговые пошлины в США ужесточатся, прибыль, которая сейчас финансирует такие сделки, сократится. А главное — если разрыв между финансированием молодых и зрелых стартапов не сократится, нынешний бум окажется проеданием запаса разработок, накопленного в прошлые годы. Ведь такие сделки, как с Sail и Forte, покупают уже готовые результаты, а не создают условия для появления следующих подобных препаратов через пять-семь лет. Читайте «АнтиБиотек» в Telegram и Максе!

Следующая торговая война На прошлой неделе юристов, сопровождающих сделки компаний big pharma с китайскими биотех-компаниями, начали предупреждать о рисках BIOSECURE Act при заключении лицензионных соглашений. И хотя итогового списка ограничений еще нет, а сам закон еще не вступил в силу, он уже затрагивает контракты, которые фармкомпании подписывают уже сейчас, в разгар рекордного бума лицензирования китайских препаратов — рынок уже просчитывает риски. BIOSECURE Act подписан в составе оборонного бюджета США (NDAA) на 2026 финансовый год в декабре 2025 года. Его логика проста: ограничить госзакупки и гранты для «биотехнологических компаний, вызывающих озабоченность» (biotechnology companies of concern, BCC) — фактически инструмент по вытеснению китайских биотех-игроков из цепочек поставок. Запрет широкий: госагентствам нельзя закупать биотехнологическое оборудование и услуги у BCC, а также продлевать контракты с любой организацией, которая пользуется услугами BCC — даже опосредованно, через субподрядчика или получателя гранта. Список BCC еще не готов. Управление по бюджету и менеджменту (OMB) обязано опубликовать первоначальный перечень BCC не позднее 18 декабря 2026 года. Тем не менее, очевидные кандидаты на попадание в список — компании, уже включённые в ежегодный список «1260H» (китайские военные компании, действующие в США), который ведёт Пентагон. После публикации списка у OMB есть до полугода на выпуск инструкций для агентств, а Совету по федеральным закупкам (FAR Council) отводится ещё год на переработку регламента. То есть это вопрос не завтрашнего дня, реально бизнеса это коснется не раньше 2027–2028 годов. Кроме того, есть смягчающий механизм: пятилетний переходный период для уже действующих коммерческих контрактов. Но рынок уже начинает перестройку. Вашингтон не впервые применяет подобный инструмент против китайского технологического сектора. С кейсом Huawei механизм схож почти дословно: Entity List Минторга США с 2019 года ограничил доступ компании к чипам и производственному оборудованию, что обрушило выручку с 858 млрд юаней в 2019 году до 636 млрд в 2021-м. Китай ответил многомиллиардной программой самодостаточности — и лишь к 2025 году, спустя шесть лет, Huawei вышла почти на докризисный уровень выручки (880 млрд юаней). Еще более свежая параллель — с китайской ИИ-отраслью: в 2026 году Пентагон расширил список «1260H», включив в него Alibaba, Baidu и Tencent — Alibaba уже оспаривает своё включение в суде. Китай традиционно отвечает зеркально: в июне 2026 года Минкоммерции и Минфин КНР ввели ограничения против 56 американских компаний. Но в биотехе есть свои нюансы. Huawei зависела от импорта критической технологии (чипов, литографического оборудования), которую физически невозможно было заместить — отсюда и шестилетний путь к восстановлению. В биотехе направление зависимости обратное: Китай — поставщик инноваций, Запад — покупатель. У Китая уже есть производственная база мирового уровня (например, сеть заводов WuXi Biologics с более чем 300 000 литров биореакторной ёмкости) — строить с нуля ничего не нужно. Впрочем, Минторг США может расширить экспортный контроль на биопроизводственное оборудование (биореакторы и компоненты). Для американской big pharma закон крайне неудобен: экономика толкает их к сделкам с Китаем, регуляторика — предостерегает от них. Трансграничные лицензионные сделки с китайскими компаниями достигли рекордных $137,7 млрд в 2025 году — почти десятикратный рост за четыре года. Причина — надвигающийся «патентный обрыв»: индустрия рискует потерять до $200 млрд ежегодной выручки в 2026–2030 годах из-за истечения патентов на такие блокбастеры, как Januvia/Janumet (Merck) и Xtandi (Pfizer/Astellas). Лицензирование готовых китайских активов — самый быстрый и дешёвый способ закрыть эту дыру, и отказываться от него компании не готовы. Даже при формально узком запрете компании начнут превентивно уходить от партнёров, которые рискуют попасть в список BCC, — рынок реагирует на репутационный риск раньше, чем на юридическое принуждение. Это уже видно на примере предупреждений юристов о рисках при структурировании лицензионных сделок. Сегмент контрактного производства (CDMO) — самая уязвимая часть цепочки, поскольку прямо подпадает под определение «biotechnology equipment or service». Ожидаемая реакция — ускоренный перенос заказов на производство в Индию, Южную Корею, Ирландию как страховку от регуляторного риска. Для китайской биотех-отрасли ставки выше: американский фарм рынок самый платежеспособный, и потеря доступа к нему крайне болезненна. Китайские компании сейчас производят инноваций больше, чем способны коммерциализировать на внутреннем рынке, — им нужен выход на богатые рынки США, ЕС и Японии. Но Европа и Япония — не станут полноценной заменой. Эти рынки платят за инновационные препараты меньше из-за более жёсткого контроля цен, поэтому даже переориентация сделок на них означает меньший денежный объём, чем при работе с США. Поэтому, если доступ к США будет ограничен, отрасль рискует откатиться в нижний сегмент цепочки создания стоимости — обратно к роли поставщика дженериков и биоаналогов вместо создателя оригинальных препаратов. Государство уже готовится поддержать отрасль: биотехнологии закреплены как приоритетное направление в 15-м пятилетнем плане Китая, а биомедицина повышена до статуса «нарождающейся опорной отрасли» — явная параллель с тем, как Пекин реагировал на чиповые санкции против Huawei. Однако, тревога внутри отрасли нарастает. На конференции BIO 2026 участники индустрии открыто выражали опасения, что тотальные запреты могут подорвать амбиции китайских предпринимателей, — с начала 2025 года объявлено почти 100 сделок между китайскими и американскими биотех-компаниями, и резкий обрыв этого потока капитала и экспертизы будет сложно компенсировать. Однако, если Китаю удастся адекватно настроить кнут и пряник в этой отрасли, то ограничения США могут оказаться лишь стимулом для наращивания внутреннего потребления и создания крупного массового биотех-рынка. @antibiotech

☣️ Технология CRISPR вышла на IPO Американская Scribe Therapeutics, основанная одним из создателей технологии CRISPR и лауреатом Нобелевской премии Дженнифер Даудной, разместила в пятницу 8,58 млн акций по верхней границе ценового диапазона — по $15 за бумагу, и привлекла $128,7 млн. Торги на Nasdaq начались с ростом более чем на 40%. С учетом размещения рыночная капитализация Scribe составила около $1 млрд. В дополнительном частном размещении 500 000 акций по той же цене приобрела Sanofi, а Eli Lilly сохранила статус одного из крупнейших акционеров. Удачное IPO компании, разрабатывающей препараты на основе CRISPR, вряд ли удивительно, однако дебют Scribe показывает состояние рынка. После нескольких лет, когда рост ставок и снижение аппетита к риску практически закрыли окно для биотехнологических размещений, инвесторы вновь готовы финансировать компании с сильной научной платформой и понятной клинической стратегией. По данным William Blair, в первой половине 2026 г. на биржу вышли уже 14 биотехнологических компаний — больше, чем за весь 2025 г. При этом рынок остается избирательным. Наиболее успешные размещения последних месяцев приходились на компании, уже имеющие препараты на средних или поздних стадиях клинических исследований. Так, Parabilis Medicines в июне провела IPO на $670 млн — крупнейшее для биотехнологической компании в этом году, а разработчик препаратов против ожирения Kailera Therapeutics в апреле привлек $625 млн. Обе сделки были встречены высоким спросом и пока удерживаются выше цены размещения, что заметно отличается от ситуации 2022–2024 гг., когда многие биотехнологические IPO уже через несколько месяцев торговались с существенным дисконтом к цене размещения. Инвесторы, судя по всему, покупают не столько текущий продукт Scribe, сколько технологическую платформу. В отличие от многих разработчиков CRISPR-терапии, сосредоточившихся на редких наследственных заболеваниях, компания делает ставку на сердечно-сосудистые заболевания — значительно более крупный рынок. Ее ведущий кандидат направлен на подавление экспрессии гена PCSK9 без изменения последовательности ДНК, что потенциально позволяет снизить риски, традиционно связываемые с генным редактированием. @antibiotech

Время хранения органов для трансплантации может вырасти втрое Исследователи из Texas A&M University разработали устройство, позволяющее хранить донорские органы при −4 °C без образования льда. В отличие от обычного охлаждения на льду (около +4 °C), метод использует сверхохлаждение (supercooling) — орган находится под постоянным давлением в герметичной камере, что предотвращает кристаллизацию воды. Ученые проводили опыты на свиньях, пересаживая почку, которая хранилась на льду 24 часа (современный стандарт), либо в новом устройстве — 24, 48 или 72 часа. После сверхохлаждения почки начинали вырабатывать мочу сразу после трансплантации, восстанавливали функцию быстрее, чем органы, пролежавшие 24 часа на льду и успешно работали даже после 72 часов хранения (то есть втрое дольше нынешнего клинического стандарта). Кроме того они сохраняли долгосрочную жизнеспособность: за 30 дней после пересадки увеличивались в размерах вместе с растущими животными, а одна из почек оставалась здоровой даже спустя 200 дней. Пересадка почки — это самый частый вид трансплантации, составляющий более половины всех подобных операций. Ежегодно в мире пересаживают почку 90-100 тысячам человек (из них в США — около 30 тысяч, в России — 2 тысячи). В США более 104 000 человек ждут пересадки почки, ежедневно около 17 человек умирают, не дождавшись трансплантации, при этом до трети донорских почек не используются, потому что не удается доставить их реципиенту до ухудшения качества. Увеличение времени хранения до 72 часов может дать больше времени для поиска оптимального реципиента, расширить географию трансплантации, включая международные перевозки, снизить стоимость логистики, а также уменьшить количество выбрасываемых донорских органов. Причем, ученые уже получили предварительные данные о сохранности почек после 120 часов хранения (хотя такие органы пока не пересаживали). В отличие от многих других подходов, технология не использует криопротекторы ("антифризы"), которые могут иметь побочные эффекты и требуют отдельного регуляторного одобрения. Она основана на уже применяемом растворе для хранения органов и использует относительно простое и компактное оборудование. Команда рассчитывает получить ускоренное одобрение FDA для испытаний на человеческих донорских органах и планирует создать компанию для коммерциализации технологии. Если результаты подтвердятся в клинических исследованиях, сверхохлаждение может стать одним из самых значимых достижений в трансплантологии последних десятилетий, существенно увеличив срок хранения донорских органов и сделав трансплантацию более доступной. @antibiotech

«И в жилах закипает кровь от зноя...» Изнуряющий летний зной, как известно — важное действующее лицо трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», откуда я и взял цитату в заголовок. Меркуцио, умирая, выговаривал Монтекки с Капулетти: «Чума на оба ваши дома, я из-за вас стал кормом для червей», однако значительная часть вины лежит на высокой температуре. Ученые даже измерили — какая именно: увеличение средней температуры на 10°C связано примерно с 9-процентным ростом риска насильственных преступлений: нападений, убийств, разбоев и других преступлениях против личности. Причем, для убийств связь оказалась ещё заметнее. Рост температуры на 10°C увеличивает риска убийств примерно на 12% при краткосрочном воздействии жары. Данные приведены в статье «Temperature, Crime, and Violence: A Systematic Review and Meta-Analysis». Авторы проанализировали все доступные исследования по этой теме и провели метаанализ результатов. Причем, речь не идет о преступлениях вообще: например, имущественные преступления — кражи, взломы и другие преступления против собственности реагируют на жару по-разному и статистически надёжной связи ученые не обнаружили. А вот для сексуального насилия, хотя данные для анализа ограничены, исследования показывают рост риска в жаркую погоду. Например, одна из работ показала увеличение числа сексуальных нападений на 3,4% при повышении максимальной дневной температуры на 1 °C. Конечно, обзор показывает именно статистическую связь, а не прямое доказательство причинности. Тем не менее, очевидно, что жара вызывает физический дискомфорт, раздражительность, ухудшает самоконтроль и способность принимать решения. В общем, вывод печальны: если глобальное потепление не убьет нас, то из-за него мы сами друг друга поубиваем. Если, конечно, биотех не найдет решение — как улучшить терморегуляцию в организме человека... А пока в Москве +30°C — берегите себя и друг друга @antibiotech

Отрастить себе руку? Почему бы и нет! Ученым удалось запустить регенерацию ампутированных пальцев мышей, используя комбинацию факторов роста, которые заставляют клетки не формировать рубец, а переходить в режим восстановления тканей. Для этого им понадобилось всего два белка! И это вовсе не мышиная возня: главный вывод работы заключается в том, что организму не обязательно вводить внешние стволовые клетки. Похоже, необходимые ресурсы уже находятся в поврежденной ткани — вопрос лишь в том, как правильно перепрограммировать процесс заживления. Рубцевание сегодня считается главным барьером на пути к регенерации сложных тканей у млекопитающих. Сейчас, чтобы преодолеть его регенеративная медицина сейчас делает ставку на трансплантацию клеток, но теперь фокус может сместиться на управление собственными клетками организма через факторы роста, генную терапию и контроль воспаления. Для рынка это означает появление потенциального триллионного направления. И первые коммерческие продукты появятся вовсе не для выращивания новых рук. По всей видимости, намного раньше рынок получит: ▪️препараты против рубцевания после операций; ▪️ускоренное заживление ран; ▪️восстановление костей и сухожилий после травм; ▪️регенерацию суставных тканей; ▪️восстановление тканей после инфаркта и инсульта. Именно тут начнется золотое дно, причем, задолго до появления технологий полноценного восстановления конечностей. Кто может стать лидером этой гонки? Фора сегодня у компаний, работающих на стыке клеточной терапии, регенеративной медицины и программируемой биологии. Назовем несколько таких: — Vertex Pharmaceuticals благодаря успехам в клеточных технологиях; — Verve Therapeutics и другие игроки генной инженерии; — Sana Biotechnology, которая занимается перепрограммированием клеток; — Regeneron Pharmaceuticals, обладающая мощной платформой биологических препаратов; Добавим к ним многочисленные стартапы вокруг факторов роста, тканевой инженерии и регенерации органов. Впрочем, история показывает, что самые большие компании новых биотехнологических рынков часто рождаются уже после фундаментального открытия. Так что, возможно это будет ваш новый стартап :) Что вам нужно сделать, чтобы войти в эту гонку? 1️⃣ Научиться управлять рубцеванием. 2️⃣ Научиться безопасно запускать программы регенерации без риска онкологии. 3️⃣ Создать системы локальной доставки факторов роста и генетических инструкций. 4️⃣ Использовать ИИ для поиска комбинаций сигнальных молекул, управляющих восстановлением тканей. 5️⃣ Получить первые клинические результаты на ранах, костях и суставах. Если эти задачи будут решены, регенеративная медицина может стать для XXI века тем же, чем моноклональные антитела стали для конца XX века. Пока что до выращивания новой руки человеку еще далеко. Но рынок восстановления тканей, органов и последствий старения уже начинает созревать. И именно здесь, возможно, появятся следующие биотехнологические компании стоимостью в сотни миллиардов долларов. @antibiotech

Голос из мозга Американец Кейси Харрелл, страдающий боковым амиотрофическим склерозом, уже почти три года живет с имплантированными в мозг электродами. Из-за болезни он полностью парализован и потерял возможность нормально говорить, но благодаря интерфейсу «мозг-компьютер» смог вернуть себе способность общаться. В 2023 году хирурги имплантировали ему четыре массива электродов, которые считывают активность речевой моторной коры мозга. Специальные алгоритмы преобразуют эти сигналы сначала в фонемы, а затем в слова. Уже в первый день использования система позволила Харреллу общаться с точностью 99,6% при словаре из 50 слов. Позже словарь расширили до 125 тысяч слов при точности около 97,5%. За первые 22 месяца после операции Харрелл использовал устройство дома более 3800 часов без постоянного присутствия исследователей. По словам ученых, он стал первым по-настоящему активным пользователем речевого нейроинтерфейса. Система постепенно совершенствовалась. Если раньше исследователям приходилось приезжать к Харреллу домой и подключать оборудование вручную, то теперь это может делать его помощник по уходу. После подключения мужчина способен пользоваться устройством практически самостоятельно. Помимо общения, Харрелл научился управлять курсором компьютера силой мысли. Благодаря этому он может отправлять электронные письма и сообщения, пользоваться интернетом и продолжать заниматься экологическим активизмом. По просьбе Харрелла разработчики добавили новые функции. Среди них — «приватный режим», автоматически удаляющий расшифрованный текст, и фильтр ненормативной лексики, который он включает при общении с маленькой дочерью. Исследователи отмечают, что долговременная работа подобных имплантов пока остается редкостью. Существует риск образования рубцовой ткани вокруг электродов или прогрессирования болезни, что может ухудшить работу системы. Поэтому успех Харрелла пока нельзя гарантированно повторить у других пациентов. Сам Харрелл называет технологию революционной. По его словам, она позволила ему сохранить работу, обеспечивать семью, восстановить общение с друзьями и родственниками и гораздо активнее участвовать в воспитании семилетней дочери — читать ей книги и помогать учиться. Сейчас ученые работают над следующим этапом развития технологии: системой, которая будет преобразовывать сигналы мозга непосредственно в живой голос с естественными эмоциями, интонацией и тембром, чтобы человек мог не просто передавать слова, а говорить почти так же, как до болезни. Харрелл признается, что ожидал некоторой пользы от эксперимента, но никогда не думал, что результат окажется настолько значительным. @antibiotech

Рюкзак для киборга-таракана Учёные из Университета Осаки представили концепцию Insect Synergy Circuit (ISC) — систему, в которой ИИ «сотрудничает» с насекомым. Нейросеть анализирует поток биоданных, чтобы понять внутреннее состояние подопытного. Дальше алгоритм решает, когда нужно применить мягкую стимуляцию (ультрафиолет для поворота или вибрацию для движения вперёд), а когда насекомое лучше вообще оставить в покое. Команды раздаются носимой платформой — тем самым рюкзаком. Он оснащён: ▪️ электродами, которые фиксируют частоту сердцебиения ▪️ сенсорами, регистрирующие низкочастотные нейронные сигналы ▪️ акселерометром — он измеряет характер движений. Вот как рюкзак проверили в действии: сначала тараканов запускали в лабиринт, где были «безопасные» зоны с едой и «опасные» — с ультрафиолетом. Киборги с активной системой ISC получали дозированную стимуляцию, преодолевали опасные участки и добирались до конца. Тараканы без буста попросту отказывались идти дальше. Сами учёные утверждают, что это — первый шаг к биогибридному контролю. Даже не знаем, что лучше: киборги-тараканы или кто покрупнее. @anti_robots

☣️ Больше киборгов! Китай первым в мире одобрил для коммерческого применения инвазивный нейроинтерфейс, который помогает людям с тяжелыми травмами спинного мозга частично вернуть контроль над руками. Речь идет о системе NEO, разработанной компанией Neuracle Technology совместно с исследователями из Университета Цинхуа. Устройство имплантируется под череп и считывает сигналы мозга, которые затем переводятся в команды для роботизированной перчатки. Благодаря этому пациенты могут заново учиться выполнять базовые действия — брать предметы, держать чашку или писать. В марте 2026 года китайский регулятор NMPA выдал системе разрешение на коммерческое использование — это первый подобный случай в мире. Один из первых пациентов, 39-летний Дун Хуэй, потерявший подвижность после аварии, спустя несколько месяцев реабилитации смог снова писать и самостоятельно хватать предметы. По данным клинических испытаний, в которых участвовали 36 человек, все пациенты продемонстрировали улучшение функции захвата рукой. В отличие от более агрессивных систем вроде N1 от Neuralink, электроды NEO располагаются не внутри коры мозга, а на внешней защитной оболочке (dura mater). Это снижает риск повреждения тканей мозга и, вероятно, помогло ускорить получение разрешения на применение. Но история здесь не только медицинская. Китай включил нейроинтерфейсы в число стратегических технологий национального развития наряду с квантовыми технологиями и гуманоидными роботами. После одобрения NEO устройство уже начали интегрировать в систему медицинского страхования, а власти открыто заявляют о планах ускоренного развития отрасли. Технология находится на раннем этапе развития: существующие интерфейсы позволяют восстанавливать лишь ограниченные функции, требуют длительной тренировки и пока не решают проблему полного паралича. Но коммерческое одобрение NEO показывает, что нейроинтерфейсы постепенно выходят из лабораторий и становятся частью реальной медицины. @antibiotech

☣️ Яйца из 3D-принтера Американский биотех-стартап Colossal Biosciences, поразивший нас возвращением в биологический строй давно вымершего лютоволка, и обещающий к концу 2028 года вернуть к жизни мамонта, сообщил о новом эксперименте. Ученым удалось вывести 26 здоровых цыплят из прозрачных «искусственных скорлупок», напечатанных на 3D-принтере. В компании называют это важным шагом к технологиям выращивания эмбрионов вне естественной среды — и даже к будущим «искусственным утробам». Разработанная система представляет собой прозрачную биореакторную оболочку с силиконовой мембраной, обеспечивающей газообмен, похожий на тот, что происходит в обычном яйце. Для компенсации нехватки кальция исследователи добавляли измельчённый кальций вручную. Внутри такой конструкции эмбрионы птиц смогли развиваться до вылупления. Основная заявленная цель проекта — сохранение исчезающих видов птиц и поддержка программ «обращения вымирания». В частности, технология рассматривается как потенциальный инструмент для попыток вернуть гигантского моа — вымершую нелетающую птицу из Новой Зеландии. Многие ученые относятся к заявлениям компании осторожно. Исследователи напоминают, что методы «бесскорлупной» инкубации птичьих эмбрионов существуют десятилетиями — подобные эксперименты публиковались ещё в 1990-х. Поэтому часть научного сообщества считает работу скорее инженерным улучшением уже известных подходов, чем революцией. Тем не менее технология действительно интересна: прозрачная оболочка позволяет наблюдать развитие эмбриона в реальном времени и потенциально упрощает вмешательство в процессы развития, генетическое редактирование и работу с редкими видами. Colossal Biosciences — один из самых видных биотех-стартапов последних лет благодаря громким проектам по «обращению вымирания» животных. Компания привлекла сотни миллионов долларов инвестиций и регулярно попадает в заголовки СМИ благодаря попыткам вернуть шерстистого мамонта, тилацина («тасманийского тигра»), додо и другие исчезнувшие виды животных. Правда, несмотря на эффектные заявления, ни один вымерший вид пока не был по-настоящему «воскрешён». Речь идёт скорее о создании генетически модифицированных животных с отдельными признаками вымерших предков. Эксперименты с искусственными яйцами пока тоже остаются далеко от технологий полноценной искусственной матки для млекопитающих или человека. Развитие эмбриона птицы в яйце значительно проще с биологической точки зрения, чем внутри плаценты млекопитающих, где требуется сложнейшее взаимодействие тканей, гормонов и иммунной системы. Понятно, что во всём этом много пиара, но галочку мы им за смелость поставим.✔️ @antibiotech

☣️Спорт под колёсами В спорте, как известно, допинг запрещен. Чиновники WADA дисквалифицируют спортсменов, лишают их наград. Список запрещенных к применению препаратов растет из года в год – то что вчера было спреем от простуды, завтра будет причиной дисквалификации. Идея проста: ты должен доказать свою собственную силу, а не мощь фармацевтики.   Однако, с такой постановкой вопроса согласны не все. 24 мая в Лас-Вегасе стартуют первые Enhanced Games — соревнования, где спортсменам официально разрешено использовать допинг. Организаторы обещают «раздвинуть границы человеческих возможностей», а за мировые рекорды готовы платить до $1 млн. Разумеется, использовать можно только те препараты, что разрешены FDA. Cпортсмены проходят медицинский мониторинг, а сами игры позиционируются как технологическая альтернатива «лицемерному» антидопинговому спорту. В соревнованиях участвуют 50 олимпийцев, рекордсменов и профессиональных атлетов. К примеру, Евгений Сомов, который в 2024 году на Олимпиаде был единственным пловцом с российским гражданством. Дисциплины — плавание, лёгкая атлетика, тяжёлая атлетика и strongman. Многие пришли не только за деньгами, но и за возможностью открыто экспериментировать с веществами, которые в обычном спорте запрещены.   Речь идёт прежде всего об анаболических стероидах, гормонах роста, стимуляторах выработки тестостерона и препаратах, повышающих перенос кислорода кровью. Некоторые из них действительно применяются в медицине — например, при гормональных нарушениях или мышечной дистрофии. Но их использование здоровыми людьми ради производительности связано с серьёзными рисками: гипертонией, повреждением печени, депрессией, диабетом, сердечно-сосудистыми осложнениями и нарушениями обмена веществ. Организаторы Enhanced Games пытаются превратить допинг из «обмана» в форму технологического апгрейда человека. И это происходит в очень подходящий момент, когда биохакинг из маргинальной субкультуры Кремниевой долины превращается чуть ли не в масскульт. На рынке магических средств вакханалия: пептиды продаются как средства для «долголетия» и «оптимизации восстановления», longevity-клиники предлагают экспериментальные процедуры омоложения, а стартапы обещают «лучших детей» через генетический отбор эмбрионов. И Enhanced Games тут впереди: стоящая за играми компания, продаёт не только мерч с надписью «I am Enhanced», но и пептиды, гормоны роста и «протоколы долголетия». Некоторые препараты предлагаются off-label — то есть вне официально одобренных показаний. Например, гормон роста, первоначально созданный для детей с дефицитом роста, теперь продвигается как средство для «глубокого сна», «восстановления» и «виталити». И не важно, что доказательств его эффективности в борьбе со старением нет, зато рынок уже огромен. По оценкам аналитиков, глобальный рынок longevity и anti-aging-медицины растёт двузначными темпами, а инвестиции в биотех-стартапы, обещающие замедлить старение, исчисляются миллиардами долларов. Так что идея «улучшенного спортсмена» тут уже не дикость. Напротив, она становится логичным продолжением культуры постоянной оптимизации: тела, продуктивности, внешности, фертильности и даже генетики будущих детей. Правда чиновники от традиционного спорта резко против. Глава World Athletics Себастиан Кое назвал участников «идиотами», а World Aquatics запретила спортсменам Enhanced Games участвовать в своих соревнованиях. Но все это хорошая мина, за которой скрывается плохая игра. Не секрет, что спортивная медицина и фармакология остается важнейшим ингредиентом формулы победы во многих спортивных дисциплинах. А там, где не выходило победить с помощью таблеток, в ход шли совсем дикие методы. Так, в советские времена, для гормонального всплеска спортсменок, бывало, применяли естественные методы – они беременели, организм получал заряд гормонов, после чего беременность прерывалась. Так что может уж лучше таблетками?   В конце концов, например победа в Formula1 – это сплав мастерства пилотов, гениальности инженеров-разработчиков болида и расторопности техников. И никто не считает это неспортивным.   @antibiotech

Космическая фармацевтика Стартап Varda Space Industries объявил о сотрудничестве с United Therapeutics — и это может стать первым шагом к коммерческому производству лекарств в космосе. Идея проста и амбициозна: использовать микрогравитацию как «новую химию». В невесомости вещества кристаллизуются иначе, чем на Земле. Это может позволить создавать новые формы уже существующих препаратов — более стабильные, эффективные или удобные для применения. Компании планируют отправлять лекарства United Therapeutics на орбиту, где молекулы будут формировать кристаллы в условиях микрогравитации. После возвращения на Землю исследователи проверят, появились ли новые полиморфы — альтернативные кристаллические структуры. Иногда именно такие изменения позволяют продлить патентную защиту препарата или создать более удобную форму доставки в организм. Это особенно важно для фармы: многие блокбастеры теряют эксклюзивность после истечения патентов, и компании ищут способы «перезапустить» жизненный цикл лекарств через новые формулы, ингаляторы, инъекции или модифицированные версии молекул. Глава United Therapeutics Мартин Ротбат считает, что космос может помочь найти «ещё более удивительные» версии препаратов компании против лёгочной артериальной гипертензии. Сама идея производства в космосе существует давно, но до сих пор почти все эксперименты проводились на МКС и в основном за государственный счёт. Varda же пытается создать коммерческую инфраструктуру: небольшие орбитальные аппараты выводятся в космос на ракетах SpaceX, проводят эксперименты и затем возвращают капсулу на Землю. С 2023 года компания уже отправила шесть таких аппаратов. Половина миссий была связана с фармацевтическими исследованиями, другая — с контрактами для американских военных. Интерес Пентагона связан с тем, что капсулы входят в атмосферу на гиперзвуковых скоростях — около 25 махов, что полезно для исследований гиперзвуковых технологий. По сути, Varda собрала под одной крышей редкую комбинацию фармацевтов и инженеров по гиперзвуковым системам. Экономика космического производства пока остаётся сомнительной. Запуск одного килограмма груза на орбиту всё ещё стоит тысячи долларов. Для большинства товаров это бессмысленно. Но лекарства — исключение: некоторые препараты стоят сотни миллионов долларов за килограмм действующего вещества. Например, активное вещество препарата Ozempic имеет настолько высокую стоимость, что даже очень дорогая орбитальная логистика потенциально может оказаться оправданной. Есть и научные основания для оптимизма. Ещё в 2017 году Merck & Co отправила на МКС препарат Keytruda. В космосе он сформировал кристаллы одинакового размера, тогда как на Земле образовывались неоднородные структуры. Это помогло исследовать возможность перевода препарата из внутривенной формы в инъекционную. Правда, когда Merck выпустила инъекционную версию Keytruda, компания использовала уже другой технологический подход. Так что пока ни один космический эксперимент не привёл напрямую к массовому производству лекарства на Земле. Именно поэтому проект Varda сейчас воспринимается скорее как проверка гипотезы: может ли космос дать фарме что-то принципиально новое? Но сам факт того, что крупная биотехнологическая компания готова платить за подобные эксперименты, показывает: космическая фармацевтика стоит на пути от экзотики к рынку. @antibiotech

ЭКО превращается в индустрию «дизайна рождения» Когда в 1978 году родилась Луиза Браун — первый ребёнок ЭКО, — сама идея «зачатия в пробирке» казалась пугающим экспериментом. Сегодня через ЭКО прошли уже миллионы людей и индустрия готовится к следующему шагу, который, судя по всему, будет определяться не эмбриологами, а ИИ, роботами и генетикой. Даже спустя уже почти полвека ЭКО остаётся очень несовершенной технологией. Процедура дорогая, физически тяжёлая и до сих пор работает скорее как смесь науки и ремесла. Эмбриологи всё ещё не понимают, почему идеально выглядящий эмбрион часто не приживается. Почему у одной пары всё получается с первого раза, а у другой — после десятков циклов ничего. Фактически современное ЭКО до сих пор держится на огромном количестве биологической неопределённости. И именно тут — простор для работы ИИ. Одна из главных задач — выбор «лучшего» эмбриона. Раньше эмбриологи буквально смотрели в микроскоп и оценивали форму клеток «на глаз». Теперь алгоритмы анализируют изображения эмбрионов, яйцеклеток и сперматозоидов в поисках скрытых паттернов, которые человек может не заметить. Например, система STAR из Columbia University Medical Center умеет просматривать более миллиона микроскопических изображений в час, чтобы находить жизнеспособные сперматозоиды даже в крайне сложных случаях мужского бесплодия. А стартап Conceivable уже строит почти полностью автоматизированное ЭКО: роботы выбирают клетки, проводят оплодотворение, выращивают эмбрионы и помогают выбирать кандидатов для переноса. Думаете это технологии завтрашнего дня? Но после такой «роботизированной» процедуры на свет уже появились как минимум 19 детей. Это очень важный сдвиг для рынка. Ведь ЭКО исторически был плохо масштабируемым бизнесом: слишком много ручной работы, слишком высокая зависимость от квалификации конкретного эмбриолога, слишком разные результаты между клиниками. Автоматизация меняет всё. Если удастся стандартизировать ЭКО, то репродуктивная медицина превратится из бутиковой услуги в массовый сервис. И тут человечество встанет перед новой дилемой. Потому что сейчас параллельно развивается генетический скрининг эмбрионов. Сегодня широко используется PGT-A — тест на хромосомные аномалии. Он помогает снизить риск выкидышей и повысить вероятность успешной беременности. Но индустрия уже осторожно двигается к выбору эмбрионов по вероятностным характеристикам. Некоторые компании обещают оценивать риск болезни Альцгеймера, предполагаемый рост ребёнка и даже когнитивные параметры. Стартап Nucleus Genomics вообще рекламирует возможность «создать лучшего ребёнка». И тут биотех упирается все в ту же проблему, когда технология опережает этику. Пока большинство врачей придерживаются позиции, что генетика — для предотвращения тяжёлых заболеваний, а не для «дизайна детей». Но рынок уже почувствовал спрос. А ведь на горизонте уже маячит редактирование эмбрионов через CRISPR. Да, после скандала с He Jiankui, создавшим первых генетически модифицированных детей, тема казалась токсичной. Но она постепенно возвращается — уже под флагом профилактики тяжёлых наследственных болезней. Таким образом, ЭКО эволюционирует сразу в нескольких направлениях: автоматизация, AI-отбор, генетическая аналитика, и потенциально — редактирование генома ещё до рождения. И это уже не просто лечение бесплодия, а полноценный биотехнологический рынок. И, возможно, гораздо легче воспринимаемый обществом. Ведь когда технология обещает ребёнка тем, кто не может его иметь, общество часто становится удивительно гибким в вопросах этики. @antibiotech