Викторианская лепëха

Дача по-викториански. Или альбертински. Королевская чета Великобритании 19 века свято верила, что детям необходим свежий воздух. Но где же его взять в удушливом Лондоне, по которому жёлтым гороховым супом стелется туман? Уже есть ряд заметок, посвященных покупке Осборна для отдыха Виктории, Альберта и их многочисленного потомсва, но они скорее о реакции других людей на подобные роскошества. А ведь обстановке усадьбы следует уделить особенное внимание. Первый этаж занимала гостиная, выходившая окнами на море: здесь семья собиралась по вечерам, чтобы полюбоваться закатом. Рядом располагались столовые, бальные залы, библиотека, бильярдная и приёмные, где королева встречалась с министрами. Над дверью в каждую комнату переплетались инициалы «В» и «А» (за исключением курительной, помеченной только буквой «А», хотя Альберт вообще не курил). Роскошная мраморная лестница вела на второй этаж, отведённый под личные покои супругов, а на третьем находились детские и комнаты придворных. Отдельные апартаменты на первом этаже были выделены герцогине Кентской, которая часто гостила у дочери: Альберт сделал всё, чтобы сгладить их давнюю вражду. Убранство каждой комнаты было тщательно продумано. Для малой гостиной, в которой королева давала аудиенции, Альберт заказал из Германии огромную люстру в розово-зелёных тонах, увитую искусственными вьюнками, напоминавшими обои в замке Розенау. В другой гостиной вся мебель была инкрустирована оленьими рогами (и тут эти рога!). А на третьем этаже в огромной нише была установлена мраморная статуя Альберта в виде греческого воина. Детище скульптора Вольфа приводило принца в смущение: доспехи были хороши, но уж слишком коротки, открывая не только колени принца, но и выше. Виктория против его голых ног ничего не имела, но принц поспешил убрать статую с глаз долой. Пусть стоит возле детских комнат, там, куда редко захаживают гости. 15 сентября 1846 года Осборн был готов принять жильцов. Перед тем как войти в новый дом, одна из фрейлин, шотландка по происхождению, кинула на счастье старый башмак. Принц-консорт, следуя немецкому обычаю, прочёл две строфы из Лютера. К окончательному завершению работ в 1848 году супруги потратили на усадьбу около 200 тысяч фунтов, но результат их не разочаровал!

Африка. Черный континент #5 #viklepexa_Africa Но не Ливингстоном единым… Экспедиции англичан в Африке в 19 веке были вызваны разными целями: исследованием внутренних районов континента, борьбой с работорговлей, расширением торговых путей и укреплением британского влияния. Эти походы значительно расширили европейские знания о географии Африки и заложили основу для колониальной экспансии. Ричард Фрэнсис Бёртон и Джон Хеннинг Спик (1857–1859). В середине 1850-х Ричард Бёртон (фото 1) встретился с Джоном Хеннингом Спиком (фото 2) — оба офицеры и исследователи. На этой дружеской волне Бёртон со Спиком решили предпринять путешествие для дальнейшего изучения Восточной Африки. Но оно так и не состоялось: ночью 18 апреля 1855 года на лагерь исследователей в сомалийском порту Бербера напало племя туземцев, исследователям чудом удалось уйти. При этом Спик получил одиннадцать ранений, а Ричард — дротик в щёку, который сломал ему четыре зуба и оставил шрам на всю жизнь. Неудача не охладила пыл англичан: в следующем году, 1856-м, они снова отправились в Африку, чтобы найти исток Нила. Авантюра стала самым знаменитым и самым тяжёлым путешествием Бертона. Исследователи открыли озёра Танганьика и Виктория (Укереве). Спик доказал, что именно озеро Виктория является главным источником Нила. Джон Спик и Джеймс Огастес Грант (1860–1863). Королевское Географическое общество преложило Спику возглавить новую экспедицию. Она должна была достичь нильских истоков со стороны Занзибара и спуститься вниз по реке, связав предедущий маршрут Бёртона и Спика с маршрутами исследователей, продвигавшихся по долине Нила с севера. Его помощником был назначен Джеймс Огастес Грант (1827-1892, фото 3), шотландец по происхождению. Английские исследователи (фото 4 — Грант и Спик вместе) открыли реку Кагера, или Китангуле, - крупнейший приток Виктории-Ньянзы. Спику, таким образом, принадлежит честь открытия не только главного резервуара Нила - озера Виктория, но и впадающей в него большой реки, которую в настоящее время принято считать главным истоком Нила. Сэмюэл Уайт Бейкер - на фото 5 (1862–1865). В 1862 году поднялся вверх по реке Атбаре, прошёл через северную Эфиопию к Голубому Нилу, спустился вниз по реке до Хартума и поднялся затем по Белому Нилу до Гондокоро, где в 1863 встретился со Спиком и Грантом. В 1864 году открыл второй исток Белого Нила — озеро Альберт и исследовал его северное побережье. Открыл водопады Мерчисон на реке Виктория-Нил. Генри Мортон Стэнли (1871–1877). Тут мы остановимся чуть подробнее. В 1868 году Генри Мортон Стенли (фото 6) поступил на службу к Джеймсу Гордону Беннету, издателю газеты «Нью-Йорк Геральд» с самым большим в Америке тиражом. Корреспондентом этой газеты он впервые попал в Африку в качестве свидетеля колониальной войны в Эфиопии, которая отстаивала свою независимость, а с предстоящим открытием Суэцкого канала страна приобретала особое значение. А уже в 1871 году Стэнли отправился по поручению издателя «Нью-Йорк Геральд» разыскивать в Центральной Африке Ливингстона, от которого с 1869 года не было известий. Отправившись в январе 1871 года из Занзибара в сопровождении большого отряда из туземцев, Стэнли достиг 3 ноября Уджиджи на озере Танганьика, где нашёл Ливингстона. Стэнли поприветствовал Ливингстона фразой, которая впоследствии станет всемирно известной: «Доктор Ливингстон, я полагаю?» (Dr. Livingstone, I presume?). Вместе с Ливингстоном Стэнли обошёл северную часть озера Танганьика и в феврале 1872 года пришёл в Уньяньембе. Оставив здесь Ливингстона, Стэнли вернулся в Занзибар. Своё путешествие он описал в привлёкшей всеобщее внимание книге "How I found Livingstone", которая была переведена на многие языки, в том числе и на русский. Но даже если намерения британских исследователей были самыми благими, мы помним, куда ведёт дорога, выложенная ими. Продолжение следует...

Летом актуально. Анклет "Летучие мыши", René Lalique, 1898−1899 годы. Анклет − украшение, которое надевали на щиколотку.

Широко известно, да и в заметках этого канала неоднократно упоминалось, что в 19 веке Великобритания гостеприимно привечала революционеров со всей Европы. Викторианское правительство предоставляло им политическое убежище и оказывало помощь в нелёгком революционном труде, который, разумеется, был направлен на подрыв политических режимов за пределами самой Великобритании. И, как минимум, один раз подобное поведение сыграло с викторианским правительством злую шутку. Речь идёт о деле Орсини. В январе 1858 года итальянский националист Феличе Орсини (фото 2) разработал план убийства Наполеона III. Ему удалось (в основном благодаря невнимательности полиции) собрать оружие и людей. Сам Орсини отправился в Англию, где убедил одного сочувствующего оружейника изготовить 6 самодельных бомб по его проекту. Когда заговор открылся, французы впали в один из свойственных им припадков истерии, направленной в основном против вероломных англичан. Палмерстон (фото 1), опасаясь обвинений в том, что его страна укрывает революционеров, и желая сохранить лицо перед императором, выдвинул в парламенте Билль о заговорах. Билль о заговорах (также известный как билль об иностранцах) был внесён в палату общин Великобритании в феврале 1858 года. Инициатива была представлена под предлогом угроз со стороны французского правительства, которое после покушения Феличе Орсини на жизнь Наполеона III обвинило Англию в предоставлении убежища политическим эмигрантам. Суть законопроекта заключалась в том, чтобы приравнять эмигрантов к британским подданным в ответственности за участие в политических заговорах. Билль вызвал резкое недовольство общественности. В нём увидели, с одной стороны, угодничество по отношению к Наполеону III, а с другой — стремление ограничить свободу личности в самой Англии. Под давлением массового протеста билль был отклонён палатой общин, а Палмерстон был вынужден уйти в отставку. . Журналист Уильям Уайт отмечал: «Великий министр, который ещё вчера был на гребне популярности, опустился так низко, что даже среди его бывших друзей вряд ли найдется человек, который скажет: “Боже, спаси его”. Глядя в будущее, люди не видят в нём Палмерстона». Однако в следующем году он вновь сформировал кабинет.

В середине 19 века журналист Генри Мэйхью сообщал читателям, что в Лондоне приходится по крайней мере одна кошка на каждые десять человек и что это вдвое больше, чем собак. В 1804 году Уильям Бингли выпустил в свет труд «Биография животных, или подлинные истории о жизни, нравах и образе существования животного мира, расположенного по системе Линнея». В своих наблюдениях он писал, что именно чистота и изящество кошек делают некоторых людей «страстно привязанными» к ним. При этом исследователь подчёркивал, что кошки обладают «многими приятными чертами характера» и «способны к значительным успехам в обучении». Первая организованная выставка кошек состоялась в Лондоне в 1871 году в Хрустальном дворце, огромном выставочном комплексе. Главной фигурой события был Харрисон Уир (фото 1), художник, иллюстратор и увлечённый заводчик кошек. Его часто называют отцом современного фелинологического движения, поскольку именно он первым предложил рассматривать кошек как животных, которых можно целенаправленно разводить, выставлять и оценивать по определённым стандартам, подобно собакам или сельскохозяйственным животным. Уир стремился изменить отношение к кошкам, которые в то время оставались привычными домашними животными, но почти не воспринимались как объект систематического разведения или эстетической оценки. Он задумал публичную выставку, которая должна была повысить их статус и привлечь внимание к различиям между породами. Сам Уир разработал ранние описания стандартов, определяя, как должна выглядеть идеальная персидская, сиамская или британская короткошёрстная кошка. Событие привлекло значительное внимание публики. Газеты писали о нём с любопытством, иногда с иронией, но нередко и с искренним интересом. Для викторианского общества сама идея публичного соревнования кошек была новшеством. Успех выставки привёл к регулярному проведению подобных мероприятий, а затем и к формированию клубов любителей кошек и первых систем породной классификации. Со временем практика распространилась за пределы Британии и стала частью международной фелинологии, науки, посвящённой изучению кошек.

Николай Густавович Шильдер «Искушение», 1857 год. На полотне изображена молодая девушка-белошвейка. Она — главная героиня картины, которая и подвергается соблазну. Но в чём же он состоит? По обстановке в доме мы можем понять, что девушка живёт бедно. Она зарабатывает шитьём и заботится о своей больной матери. Рядом с главной героиней стоит коварная старуха и суёт ей драгоценный браслет. Одетая в тёмные одежды сводница хочет заманить, опорочить и искусить молодую женщину. Она предлагает девушке провести ночь с мужчиной, лицо которого едва заметно в чёрном дверном проёме. Нужда и бедность мучают эту семью и браслет мог бы значительно улучшить их материальное положение, но, судя по лицу главной героини, она даже не допускает такой мысли, в ужасе отшатываясь от старухи. На её лице написаны недовольство и отвращение, она не готова замарать свою честь за деньги, даже, несмотря на нужду. В правом нижнем углу картины мы можем увидеть иносказательную передачу сюжета: хищница-кошка с выпученными глазами, прижавшись к полу, ждёт, пока из-под комода выглянет мышь. Точно так же и старуха устроила «охоту» на молодую девушку, чтобы нравственно растерзать её и хорошо на этом заработать.

Едят ли кошки мошек? В 19 веке в английском фольклоре образ кошки был очень противоречивым: в нём уживались и добрые, и зловещие мотивы. В викторианской Англии ещё жили отголоски старых средневековых страхов: кошек нередко считали спутниками ведьм — либо их обличьем, либо фамильярами (домашними духами). Из-за этого к животным могли относиться с подозрением. Существовали и более конкретные поверья: например, что кошка может высасывать дыхание младенца. А если кошка перепрыгивала через мёртвое тело, по распространённому мнению, дух покойного не мог отойти в иной мир. Но в народных сказках кошки выступали не только существами из мира тёмных сил. Один из самых ярких примеров — кошка Дика Уиттингтона из народной сказки «Dick Whittington and his cat». Бедный сирота Дик Уиттингтон, купив почти за бесценок кошку, благодаря ей становится богачом: на корабле, плывущем в Африку, кошка расправляется с опасными мышами, и её продают царю как необыкновенное и полезное существо. В этой сказке кошка ведёт себя как обычное животное, не говорящее по-человечески и не обладающее явными волшебными умениями, но её практическая польза делает её волшебной. На английский фольклор влияла и кельтская традиция. Например, в шотландском высокогорье бытовала легенда о Кат Ши — огромном чёрном коте с белым пятном на груди, шерсти, стоящей дыбом, и выгнутой спиной. Считалось, что он ворует души умерших, но может и благословить дом, если в ночь Самайна (Хэллоуина) оставить у дверей блюдце молока. Эти образы отражали как древние поверья, так и меняющееся отношение к волшебству в эпоху романтизма. Интерес к фольклору в 19 веке подпитывал и литературу. Льюис Кэрролл в «Приключениях Алисы в Стране чудес» создал Чеширского Кота — волшебного зверя, способного становиться видимым по частям и исчезать в той же последовательности. Этот персонаж вобрал в себя местные легенды графства Чешир. За сто лет обычная кошка прошла путь от фамильяра ведьмы до "ангела с усами".

Свадебный торт королевы Виктории. В 1840 году в Букингемском дворце был создан свадебный торт к свадьбе королевы Виктории и принца Альберта. Он был описан как состоящий из самых изысканных и богатых ингредиентов, с которыми могут быть приготовлены самые дорогие торты, смешанные и в восхитительную гармонию с помощью самого высокого мастерства кондитера. Королевский торт весил почти 300 фунтов (более 100 кг) и имел окружность около трёх ярдов (2,74 метра). Он был покрыт чистым белым сахаром, а на вершине свадебного торта была изображена фигура Британии, благословляющая прославленных невесту и жениха, которые были одеты по моде Древней Греции. У ног молодых - горлицы и собака. И это не просто собака, а любимая борзая Альберта, которую он привёз с собой из дома. Ещё у ног резвятся Амуры, благословляющие молодых на продолжение рода. Торт был украшен цветами апельсина и миртовыми веточками, что гармонировало с венком королевы. Купидон сидел на нижней ступеньке и писал в развернутой на коленях книге дату свадьбы, а другие купидоны символизировали части Соединенного Королевства. Платье Виктории и её фату позже зафиксировали на фото для потомков, но заново печь торт не стали. Поэтому в течение долгого времени чудесное свадебное лакомство можно было увидеть лишь на литографии. Но в 2018 году кондитеры из Smiths the Bakers сделали реконструкцию торта в натуральную величину для съёмок документального фильма на BBC. Удивительно, но не сохранилось никаких записей о торте! Сама Виктория упустила этот момент в своем дневнике, хронисты проигнорировали... А придворный кондитер, видимо, решил сохранить рецепт в тайне. Поэтому для копии торта в 21 веке взяли традиционный викторианский рецепт. Коржи выпекали с цукатами, вишней, смородиной и миндалем и пропитывали бренди. Для копии торта понадобилось 6 литров бренди. Благодаря таким ингредиентам традиционные британские коржи могут храниться несколько лет и не портится. Кроме того, свадебный торт имел ещё одну важную функцию для незамужних девиц. Им приманивали жениха. Со свадьбы обязательно надо было взять кусочек с собой и положить под подушку на ночь. Тогда "гарантированно" снился суженый и в реальности он должен был скоро найти свою любимую.

Бумажная кукла и её гардероб, Lithographer G. H. Buek & Co, США, 1895 год. ​

Ввиду отсутствия социальных сетей, люди активно использовали художественные навыки с помощью холста и кисти. И викторианский юмор не обошёл эту сторону культуры 19 века. Юмор викторианских художников был живым, конкретным и часто очень метким — он ловил конкретные привычки, моду и общественные настроения. "Шутки ипподрома" - именно так планировал назвать свою картину английский художник Уильям Пауэлл Фрайт (1819-1909), рассказывающую об одном дне на ипподроме Эпсом-Даунс в графстве Суррей , Великобритания. Но по предложению генерального директора ипподрома название было изменено на "День Дерби". Под этим названием огромную картину, размером 2235 x 1016 мм, можно увидеть в Галерее Тейт в Лондоне. Уильям Пауэлл Фрай впервые посетил ипподром Эпсом-Даунс в мае 1856 год. Художника так сильно впечатлило происходящее на нём, что он решил создать картину, рассказывающую не только о самих проходящих там скачках, а больше о людях, посещающих их. На создание своего полотна он потратил пятнадцать месяцев. И у него получилась не просто картина, а целый "роман", который можно читать. Сами скачки он изобразил на заднем плане, определяя тем самым свои приорететы. А вот на передний план вынес посетителей этого мероприятия. На переднем плане изображено 88 фигур, задуманных Фритом для представления различных социальных типов, которые можно увидеть на ипподроме. Слева видна палатка Клуб-Реформ. Клуб-Реформ - это один из частных джентльменских клубов Лондона, в котором, по обычаям викторианского времени, состояли только мужчины. Полог палатки откинут, сотрудник заманивает посетителей. Рядом с палаткой группа людей наблюдает за мошенническими действиями напёрсточника. Сам напёрсточник лихо перемешивает стаканчики. За ним его подельники пересчитывают деньги. А рядом печальный молодой человек, который, видимо, только что проиграл свои деньги. Но желающих испытать удачу это не останавливает. Вот и крестьянин в белом плаще рвётся сыграть. Но его останавливает жена. Справа от этой группы мужчина в красном фраке продаёт гоночные карточки Дарлинга, популярные в то время коллекционные карточки, которые вкладывали в сигаретные пачки. Здесь же и мальчик, который продаёт сигары из коробки подмышкой. В его руке кусок тлеющей просмоленной верёвки, чтобы он дал заказчику прикурить. Мальчика заинтересовали циркачи, выступающие среди толпы. Вот только малышку интересует больше не выступление, а еда, которую раскладывает на земле человек. "День Дерби" - это и повод для знакомств. Вот и два джентельмена мило разговаривают с дамами, сидящими в карете. Возможно, их знакомство будет иметь продолжение. Такое, как у пары в соседней карете. Пока кавалер приценивается к цветам у молодой цветочницы, к даме пристает гадалка, обещая погадать на счастье. Картина была впервые выставлена ​​на выставке Королевской академии в 1858 году, где она стала настолько популярной, что понадобились перила, чтобы защитить её от толпы.

Прелести урбанизации. Парки-кладбища. Ввиду чрезвычайного переселения Лондона, его жители столкнулись с ужасной проблемой. В середине 19 века в столице Великобритании было всего 218 акров кладбищенских земель. Покойников клали так густо, что сегодня это даже трудно представить. Когда в 1827 году умер поэт Уильям Блейк, он был похоронен в Банхилл-Филдс, поверх трёх других захоронений. Позже поверх него положили ещё четверых. Таким образом, лондонские кладбища вбирали в себя пугающе огромные груды мёртвой плоти. В приходской церкви в Сент-Мерилебоне на участке площадью чуть больше одного акра захоронено сто тысяч тел. Кладбища настолько переполнялись, что было почти невозможно копнуть землю лопатой и не подцепить случайно чью-то разлагающуюся руку или другую часть тела. Мёртвых хоронили в неглубоких наспех вырытых могилах, и они часто оказывались на виду — их откапывали животные, или они сами по себе поднимались на поверхность, как бывает с камнями в цветочных клумбах. В таких случаях покойников приходилось перезахоранивать. Горожане, оплакивавшие своих почивших близких, почти никогда не посещали их могилы и не присутствовали на самих похоронах. Это было слишком тяжело и к тому же опасно. Говорили, что посетителей отпугивают гнилостные запахи. Некий доктор Уокер свидетельствовал на парламентском расследовании, что могильщики, прежде чем потревожить гроб, просверливали в нём дыру, вставляли туда трубку и сжигали выходящие газы — этот процесс занимал до двадцати минут. Разумным решением этой жуткой проблемы загрязнения, казалось многим, было бы перенести кладбища подальше от центра крупных городов и сделать их больше похожими на парки. В итоге парламент принял закон, который разрешил создавать новые, специально спроектированные некрополи за чертой города. Так возникла целая сеть, которую позже прозвали «Великолепной семёркой» (Magnificent Seven). По воскресеньям люди приходили туда не только для того, чтобы отдать дань уважения своим умершим родственникам и друзьям, но и просто погулять, подышать свежим воздухом или даже устроить пикник. Их делали похожими на ландшафтные парки: тщательно высаживали деревья и цветы, прокладывали извилистые аллеи, ставили архитектурные акценты — часовни, склепы, мавзолеи, скульптурные группы на надгробиях. Часто в оформлении обыгрывали модные тогда стили — неоготику, египетские мотивы. Культ траура приобретал свою эстетику.

После гибели «Титаника» в 1912 году, унёсшей больше полутора тысяч жизней, многие изобретатели задумались, как в будущем избежать таких страшных потерь. Очень элегантное решение предложил канадский изобретатель Джон Эдланд. В 1915 году он представил личный переносной спасательный жилет, который заодно служил и обычным дорожным чемоданом. По словам Джона, если надеть этот костюм, можно было спокойно дрейфовать в море до четырёх дней — внутри даже имелся небольшой отсек для еды. Несмотря на активную рекламу в прессе, его чемодан-спасатель так и не нашёл отклика у покупателей.

«Цистерны» для фронта. Историки оружия причисляют к первому изобретателю танка Леонардо до Винчи. Это он придумал деревянный ящик с бойницами для стрельбы, поставив его на колеса. Его проект так и не получил распространения и был вскоре забыт. Первый же танк, которым в нашем понимании является бронированная боевая машина на тракторном шасси, вооруженная пушкой, был создан в Великобритании. Но если быть точным, в 1874 году, любопытный вариант сухопутной боевой машины предложил французский инженер Эдуард Буйен. Его проект предусматривал создание некого подобия бронепоезда, имеющего «бесконечные рельсы» для перемещения по произвольным маршрутам. Конструкция машины разделялась на восемь секций по типу вагонов. «Гусеничный бронепоезд» предлагалось вооружить пушками и пулемётами. Считается, что именно Буйен впервые свёл в одном проекте броню, оружие, двигатель и ходовую часть высокой проходимости — грубо говоря, каравана из восьми вагонов, обшитых листовой сталью, поставленных на гусеницы и вооружённых пушками и пулемётами (фото 1). Однако дальше теоретической проработки этот проект не пошел ввиду отсутствия интереса со стороны потенциального заказчика (фото 2 — поперечный разрез вагона бронированного поезда Буйена). Кроме того, имелись и технические проблемы. Главная – недостаточная проработка конструкции, неспособная обеспечить высокие характеристики. Так, 120-тонная машина должна была использовать паровой двигатель мощностью всего 40 л.с. Уже осенью 1914 года в Военное министерство Великобритании был подан проект «бронированного механического транспортного средства на гусеничном ходу» — танк. Отметим, что слово tank в английском языке обозначает бак, то есть некую большую емкость для жидкости. Сделано это было для маскировки от немецкой шпионов, шнырявших возле железных дорог. В ходе транспортировки на фронт танки зачехляли, а в сопроводительных документах писали, что это цистерны. Эта работа привлекла внимание Черчилля, бывшего в те годы Первым лордом Адмиралтейства. Именно он настоял на создании комитета по созданию «сухопутного корабля». Здесь явно просматривается морская тематика. Ведь, и расчёт танка стали называть «экипажем». В сентябре 1916 года первый в мире танк был применён в ходе прорыва немецкого фронта на реке Сомме.

Африка. Чёрный континент #4 #viklepexa_Africa К середине 19 века британские исследователи совершили настоящий прорыв в познании Африки — они шаг за шагом «открывали» её внутренние районы, наносили на карты реки, озёра и горные хребты. И хоть исследования часто шли в связке с колониальной экспансией и имели тяжёлые социальные последствия для африканских обществ, был один человек (как минимум) который руководствовался благими намереньями. О путешествии Дэвида Ливингстона можно написать отдельный пост-сериал, но сегодня лишь коснемся этой темы. До исследований Ливингстона вся южная половина Африканского материка казалась на картах однообразною, безжизненною пустыней. В детстве Давид Ливингстон, казалось, ничем не отличался от других шотландских мальчишек из бедных семей. Привычной обстановкой для него стала унылая серая фабрика. Но изнуряющая работа по 14 часов в день не мешала Давиду учиться. Вечерами он корпел над книгами и готовился к поступлению в университет. Главными его научными интересами стали медицина и ботаника, которые годы спустя привели юношу к докторской степени. А ещё удача Давида заключалась в том, что отец его был человеком не совсем обычным. Нейл Ливингстон являлся убеждённым христианином и принципиальным трезвенником. На жизнь он зарабатывал продажей чая и, странствуя от двери к двери, одновременно раздавал всем желающим христианские брошюрки. В свободное же от основной работы время Нейл преподавал в воскресной школе. Ливингстон-старший читал много трактатов по богословию, путешествиям и миссионерской деятельности — страстью миссионерству он и заразил своего второго сына. Проповедуя всю свою жизнь, Дэвид преодолел пятьдесят тысяч километров по Африке, преимущественно пешком. Он шагал по местам, где до него не ступала нога белого человека, а если туда и доносились какие-то вести о европейцах, то как о захватчиках и работорговцах. Но он пришёл с миром и всегда старался защитить местных жителей от злых людей. И за это африканцы полюбили его. Вот так — без войны и насилия — он сумел проникнуть в самые потаённые уголки Чёрного континента. С 1840 до 1849 года Ливингстон занимался изучением наречий и нравов туземцев и сделал, одно за другим, четыре большие путешествия. Каждое путешествие, взятое отдельно, так значительно, что одно могло бы навсегда прославить человека. В первое же путешествие, предпринятое в 1849 году вместе с женой и детьми, Ливингстону удалось добраться до одного из внутренних озер Африки, озера Нгами, лежащего на расстоянии 1300 верст в прямом направлении от города Капа на мысе Доброй Надежды. Об этом озере он неясно догадывался из разговоров и рассказов туземцев. Потом, все ещё вместе с своим семейством, он всё дальше и дальше разведывал и открывал неизвестные до того времени края, и таким образом открыл великолепную реку Замбези. Наконец от 1852 до 1856 года Ливингстон один, в сопровождении нескольких туземцев, среди бесчисленных трудностей, прошёл через всю Африку, сначала с востока на запад, а потом с запада на восток на пространстве восемнадцати тысяч верст. В 1855 году Ливингстон открыл водопад и изменил его название с Гремящего дыма на Викторию — в честь британской королевы. Водопад представлял необыкновенное зрелище: почти 2 км в ширину и 120 м в высоту. «Красота, доселе недоступная взору европейского человека, величие, которое наблюдали ангелы с высоты своего полёта», — так описал его Ливингстон. Он был бродячим проповедником и нёс африканцам благую весть христианства. Куда бы он ни шёл, его опережали слухи о появлении доброго и милосердного человека. А географические открытия британца получили признание научного сообщества. Продолжение следует...

Обычный такой трёхколесный велосипед 1882 года

Сегодня, 4 июля, только 1862 года началась история "Алисы в Стране чудес". Наиболее ярким её эпизодом уже долгое время называют сцену "безумного чаепития". Викторианская эпоха вообще ассоциируется с чаепитием, однако викторианцы не менее охотно пили кофе. Более того, в литературе 19 века кофе обретает глубочайший символизм. В "Повести о двух городах" Чарльза Диккенса кофе становится аллегорией свободы и равенства. В книге описывается эпизод, когда кофе был распространён среди парижан, став символом общественных перемен. В романе "Гордость и предубеждение" кофе становится метафорой облегчения и утешения. Джейн Остин: "Кофе – единственное утешение в этом мире, когда всё кажется против вас". У Марселя Пруста: "Кофе – это великий тропический напиток, который убаюкивает душу и пробуждает творчество". Это цитата из романа "В поисках утраченного времени", в котором кофе играет важную роль. Наконец, знаменитый французский писатель и философ Жан-Поль Сартр выразил свою любовь к кофе следующим образом: "Кофе – это великий друг, который оживляет разум и поднимает дух". Пособие 1885 года «Etiquette: What to Do, and How to Do It» рассказывает, как нужно организовывать подачу кофе на светском рауте, когда после трапезы леди удалялись в гостиную, чтобы побеседовать: «Обычно слуга вносит серебряный поднос, на котором стоят маленькие фарфоровые кофейные чашечки. Лучше всего подходит тремблез(старинная чаша, блюдце которой имеет специальное углубление для удержание чашки, предотвращающее любую тряску). На каждое блюдце кладут небольшую серебряную, фарфоровую или серебряную позолоченную ложку. На поднос ставят серебряный или фарфоровый кувшинчик со сливками, такой же с горячим молоком и серебряная или фарфоровая чаша с цукатами. Кофе может быть разлит по чашкам до того, как будет внесён поднос, который слуга подаст каждому гостю, и они добавят сахар и сливки по своему вкусу; иногда дворецкий держит на подносе серебряный кофейник и разливает кофе по чашкам каждого гостя; порой, особенно в больших загородных домах, каждый гость наливает себе кофе, а слуга держит для него поднос с чашками.»

Истинным украшением состоятельного (и не очень) викторианского дома была клетка с канарейкой. Держать канарейку дома было модным увлечением. Люди ценили их за мелодичное пение — считалось, что весёлая трель приносит в дом уют и отгоняет уныние. В сентиментальных сказках, стихах и бытовых сценках канарейка начала выступать, как символ утончённости, нежной красоты и тихой, камерной радости. Именно в 19 веке разведение канареек переживало расцвет. Заводчики целенаправленно выводили новые породы — с необычным окрасом, особой осанкой или выдающимися певческими способностями. Особой популярностью пользовались так называемые «осанковые» (fancy) канарейки, где ценилась не столько песня или цвет, сколько форма тела и горб на спине. Такие птицы становились настоящим «живым искусством» и регулярно демонстрировались на выставках. Но не надо думать, что «канарейководством» увлекались только богатые и праздные. Пожалуй, самая драматичная и известная история связана с использованием канареек — как живых индикаторов опасности. Эти птицы очень чувствительны к мельчайшим примесям рудничного газа (метана, угарного газа). Шахтёры брали клетку с канарейкой под землю: пока слышалось её пение — можно было работать спокойно, но если птица начинала метаться или падала замертво — это был сигнал немедленно эвакуироваться. Поэтому даже в литературе викторианской эпохи закрепилась метафора canary in a coal mine («канарейка в угольной шахте») — то есть нечто, что служит ранним предупреждением об опасности. К счастью, со временем появились специальные «безопасные клетки» (фото 3): при обнаружении газа клетку герметично закрывали и подавали внутрь кислород, чтобы спасти птицу. Эта практика была широко распространена в Великобритании. Птицы «работали» в должности газоанализаторов до 1986-го года, а статья в правилах безопасности работ в шахтах, где указывалась необходимость использования канареек, оставалась аж до 1995-го года.

Дорогие подписчики! Друзья!🎩🍀 4 и 5 июля в Москве состоится одно из самых весёлых событий лета EpicCon Russia. Всем любителям викторианской и стимпанк эстетики рекомендую заглянуть на аллею авторов, где вам будет ждать стимпанк писательница Нелл Уайт-Смит и её механические миры. Живые локомотивы и дирижабли, демоны парового мира и безусловно корсеты! И кстати, будет гадание на паровозике! Приходите непременно! https://t.me/nellewhitesmith

Полезный Вредный вопрос дозировки. Парацельс сказал: «Всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости, одна лишь доза делает яд незаметным». Это на самом деле так. Даже обычная поваренная соль может стать причиной смерти, если съесть её больше трёх граммов на килограмм веса. И наоборот, ядовитые вещества при определённой дозировке и небольшой химической модификации могут превратиться в очень даже полезные для организма. Одно из таких веществ — фенол, или карболовая кислота (C6H5OH). Карболовая, или угольно-масляная, кислота — это фенол, изначально добытый из каменноугольной смолы (современное название этого вещества — гидроксибензол). Карболкой называли пятипроцентный водный раствор фенола, который широко применялся в качестве дезинфицирующего средства и стал важным инструментом антисептической хирургии — подхода, предложенного английским хирургом Джозефом Листером в 1860-х годах. Листер стал использовать карболку как антисептик: обрабатывал ею инструменты, руки хирурга, накрывал раны марлей, пропитанной раствором. Это резко снизило смертность после операций — за несколько лет уровень послеоперационных смертей в его отделении упал примерно на 45%. Так зародилась современная антисептика. Обработка поверхностей раствором карболки в 19 веке стала стандартной дезинфицирующей процедурой. В викторианскую эпоху карболка действительно стала настоящим прорывом — но одновременно таила и серьёзные опасности. Хозяйки покупали в аптеках маленькие пакетики с кристаллами карболки, смешивали их с водой и использовали для дезинфекции — например, на кухне. Специфический запах вещества даже стал в то время своеобразным символом чистоты и заботы о здоровье. Викторианцы — те ещё максималисты. Во второй половине 19 века их стремление к чистоте стало навязчивым. И они начали травиться карболовой кислотой. В каждом доме была каустическая сода или карболовая кислота, которые использовались при уборке. Они хранились в общих шкафах, и в этом заключалась главная проблема. Эти ядовитые химикаты фасовались в такую же упаковку, как и прочие предметы домашнего обихода, включая продукты питания. Легко было перепутать одну коробку с другой и случайно отравить выпечку. В сентябре 1888 года произошло именно это, тогда карболовая кислота была принята за соду для выпечки. Тринадцать человек отравились, пятеро умерли. Только через 14 лет после этого был принят Закон о фармацевтических препаратах, который запретил расфасовывать химические вещества в такие же бутылки, как и для пищевых продуктов.

Холмс и дуговая лампа. В 1808 году Гемфри Дэви - поэт, философ, изобретатель и шоумен, в то время находившийся на пике славы как публичный лектор Королевского института, - прочитал лекцию, в которой продемонстрировал способность электричества создавать яркий и стойкий свет. Когда на маленькие кусочки древесного угля из ивы, которую тщательно прожгли, действовало вольтовское электричество в вакууме Торричеллиана из угля вырывалось пламя самого яркого пурпурного цвета и образовывало как бы проводящую цепь света длиной почти в дюйм. В ответ на это Европу охватила лихорадка, связанная с электричеством и его чудесами. Элекстричество могло развлекать и удивлять, но не находило практического применения. И вот, в 1846 году некий Фредерик Хейл Холмс запатентовал дуговую лампу. Она светила за счёт сильного электрического разряда, проскакивавшего между двумя угольными электродами, — этот трюк более сорока лет назад и демонстрировал Гемфри Дэви, однако последний не смог использовать его в коммерческих целях. Дуговая лампа Холмса давала ослепительно яркий свет. Про самого Холмса почти ничего неизвестно. Мы знаем лишь, что он преподавал в Брюссельской военной академии, где вместе с профессором Флорисом Нолле разработал идею лампы, а потом вернулся в Англию и рассказал о своём изобретении великому Майклу Фарадею, который тут же разглядел в новом устройстве идеальный фонарь для маяков. Первую дуговую лампу установили на маяке Саут-Форлэнд близ Дувра (на фото) и включили 8 декабря 1858 года. Она проработала тринадцать лет. Были и другие лампы, установленные в других местах, однако из-за своей дороговизны и капризности они не получили широкого распространения. Для их бесперебойной работы требовались электромотор и паровая машина, которые вместе весили две тонны и нуждались в постоянном обслуживании. Впрочем, надо признать, что дуговые лампы действительно были поразительно яркими.