🌸 Дети Полумесяца 🌙 Viaelle Moondust 🦋

Но сейчас Гюнтер лежала у него на груди, боясь даже пошевелиться, хотя всего мгновение назад спокойно перебирала складочки его сорочки, думая, что он спит. Он начал поглаживать её по спине, желая согреть её. Булгар продолжал гладить Гюнтер по спине, чувствуя, как она старается прижаться к нему всем телом. Она почти лежала на его груди, уткнувшись лицом возле ключицы, и теперь, когда он проснулся, словно боялась оставить между ними хоть немного свободного пространства. Он не мешал ей, лишь немного поправил руку, чтобы удобнее было обнимать жену. Некоторое время они лежали молча. Булгар смотрел на её склонённую голову, на растрепавшиеся за ночь волосы, на пальцы, всё ещё державшиеся за ткань его сорочки. Он чувствовал, насколько она напряжена. Вчера он попросил времени подумать, но сейчас ему не хотелось заставлять её ждать, пока они встанут, оденутся и снова сядут друг напротив друга ради разговора, который и без того причинял ей столько страха. Он медленно провёл ладонью вдоль её спины, касаясь шелковистых волос, и заговорил: — Я уже видел Австро-Венгрию. Я вполне способен поверить, что она может совершить самые радикальные и безрассудные поступки, сжигая себя в собственном огне. Но вскоре я познакомился с Гюнтер. Гюнтер умна, решительна, очень смелая и бесстрашная. Гюнтер совершила то, за что нет оправдания. Но даже я не знаю, как поступил бы на её месте, если бы оказался в её ситуации. Она умеет планировать, и именно из-за её действий я смог познакомиться с другой Гюнтер. Робкой, смущённой от каких-то мелочей, но искренне пытающейся поддержать кого-то, кто ей небезразличен. И всё это есть ты, Гюнтер. Каждая, кого я теперь знаю, является тобой. Я не смогу забыть больше, кто ты и что ты рассказала мне, но я знаю и помню, какая ты. И от этого почему-то и не могу сказать тебе «прощай». Я не могу изменить твоего прошлого, но я могу лишь быть с тобой в этом настоящем. И я думаю... Я хочу довериться тебе так же, как ты доверилась мне вчера. Гюнтер не сразу поняла, что он закончил. Она слушала его, почти не дыша, и всё сильнее сжимала пальцами сорочку. Несколько раз ей хотелось поднять голову, особенно когда Булгар заговорил о ней, а не о совершённых ею преступлениях, но она так и не решилась встретиться с ним взглядом. Ей было мучительно слышать собственное имя рядом с тем, что она собиралась скрывать до гроба. И всё же он продолжал говорить о ней не только как об императрице, чьи поступки внушали ему ужас, но и как о женщине, которую он уже знает. Когда Булгар произнёс последние слова, Гюнтер наконец-то осмелилась поднять голову. Она смотрела на него растерянно, словно пыталась понять, правильно ли услышала. Она хотела сказать что-то ещё, но голос подвёл её. Гюнтер опустила взгляд на его грудь, затем вновь посмотрела мужу в лицо. У неё впервые нет слов. Ни отшутиться, ни съязвить, ничего. Но никаких слов здесь быть не может. Она не хочет обещать, что больше никогда никому не причинит вред. — Я хочу, чтобы ты попробовала начать мне доверять больше. Я не могу тебя заставить это сделать, но хочу, чтобы ты чувствовала и знала, что любая твоя мысль будет услышана мною. — Я боюсь навредить тебе и... — Гюнтер отвела взгляд, поджав свои губы, словно боясь произнести это вслух, — детям. Я не чувствую, что ты когда-то вызывал у меня ту ярость, что была со мной раньше, но я боюсь обещать, что Австро-Венгрия с тобой ничего не сделает, если ты встанешь у неё на пути. — Когда и если это случится, тогда Болгария будет говорить с Австро-Венгрией. А я хочу, чтобы мне доверяла Гюнтер. Даже самая тёмная часть её души. Потому что у неё есть муж, которому она уже доверилась, и я хочу оправдать твоё доверие и дальше. Возможно, если ты не останешься одна со своей болью, более тебе не придётся прятаться за образом той, кем ты никогда не была, и совершать поступки, которых можно избежать. Булгар поднялся на локтях и сел на кровати, стараясь коснуться вновь Гюнтер. Та всё так же не знала, куда себя деть. То смотрела на Булгара, то прятала взгляд куда-то в складки ночной сорочки. Довериться? Слово, звучащее для неё всегда абсурдно. В этом мире никому нельзя доверять, никто не достоин видеть даже твоих слёз, они достойны видеть роль, которую ты играешь. И с Булгаром это переставало работать. Именно с ним она уже не могла натянуть фальшивую улыбку. — А если тебе не понравится та тёмная Гюнтер? Если ты сочтёшь её наглой, лживой притворщицей, жестокой, беспощадной и бесчувственной? — Когда-то эта притворщица подошла ко мне и сказала, что хочет от меня наследников. Позже эта притворщица утеряла всякую смелость, не скрывая робости передо мной. Я буду рад, если моя жена обретёт смелость рядом со мной сказать мне всё, что ей вздумается, и для меня это будет лучше всякого подарка. Я хочу, чтобы ты всегда помнила, что можешь сказать мне всё и обратиться ко мне. Мне хочется верить, пусть это и глупо, что ты сможешь избежать ошибок своего прошлого снова. Мы не можем исправить прошлое, но мы можем знать прошлое и исправлять настоящее. — Ты звучишь как тот человек, которого я не заслуживаю, — тихо ответила девушка, не решаясь свою мысль сказать громче. Булгар потянулся обеими руками вперёд, заключая жену в свои объятия. Ему самому ощущалось странным, как он сейчас воспринимает Гюнтер. Ему хотелось искренне верить, что забытая всеми девочка, ставшая жестокой императрицей, обретёт свою семью снова и по-настоящему будет счастлива. — Я люблю тебя, Гюнтер.

Уже в коридоре она немного замедлила шаг. После всего случившегося Гюнтер не знала, будет ли мужу приятно чувствовать её рядом, когда они останутся наедине в спальне. Он предложил отложить разговор до утра, и она не собиралась нарушать эту договорённость, однако мысль о том, что Булгару, возможно, захочется провести ночь одному, казалась вполне разумной. Гюнтер не остановилась возле его спальни, а прошла дальше, вероятно, в сторону своей комнаты. Булгар с некоторым удивлением посмотрел на неё. — Ты куда собралась? — Я подумала, что тебе, возможно, захочется побыть одному. Ты ведь сказал, что тебе нужно время. Он не сразу ответил, а когда Гюнтер уже собиралась сделать шаг назад, он придержал её за ткань ночной сорочки. Этот жест оказался до странности знакомым обоим. Когда-то она пришла к нему с огромной подушкой, не решаясь прямо попросить разрешения остаться на ночь, и точно так же попыталась уйти, прежде чем он успел её остановить. Тогда Булгар удержал её за сорочку и предложил остаться. Гюнтер невольно вспомнила тот вечер, когда почувствовала лёгкое натяжение ткани. — Я сказал, что мне нужно подумать, дорогая. Но разве я говорил, что хочу спать без тебя? Гюнтер обернулась. Булгар не отпускал сорочку, словно боялся, что она сейчас исчезнет, однако продолжал смотреть на неё с той знакомой теплотой, которая за время их брака стала ей особенно дорога. От этого взгляда и слов ей щемило сердце, словно Булгар душил всё мрачное и плохое в ней лишь тем, что продолжал относиться к ней так, как и до этого разговора. Она коротко мотнула головой, понимая, что он не просил её оставить его одного. — Тогда почему ты меня оставляешь? — Он чуть улыбнулся. — Если ты меня покинешь, теперь мне придётся прийти к тебе со своей подушкой. Гюнтер не удержалась от улыбки, которую пыталась подавить, уголки стремительно опустились вниз. Она прекрасно помнила, как неловко чувствовала себя в тот первый вечер, стоя перед ним с подушкой в руках. Сейчас ей хотелось остаться, но после признания она не решалась рассчитывать на прежнюю близость. Услышать, что муж сам не хочет отпускать её, оказалось неожиданно приятно. Булгар протянул руку, и Гюнтер вложила в неё свою. Он не стал продолжать разговор и повёл её в спальню. По дороге она немного приблизилась к нему, коснувшись свободной рукой его предплечья. Ей хотелось обнять мужа, прижаться к нему и хотя бы ненадолго перестать думать о том, что ждёт их утром. Но Гюнтер останавливала себя, позволяя себе лишь эту небольшую близость, пока они шли рядом. Она понимала, что каждое её движение сейчас может быть понято неправильно. В спальне Булгар откинул одеяло, но не спешил ложиться в кровать, словно не доверяя, что Гюнтер не сбежит. Девушка заняла свою половинку, осторожно поправив подушку, и повернулась к мужу. Тошно, до невозможности сильно она не хотела наступления завтрашнего дня. Булгар лёг следом и осторожно протянул руки к ней, и Гюнтер поддалась этому соблазну. Если у неё есть возможность напоследок насладиться каждым из моментов, что он ей дарит, она им воспользуется. Ей хотелось навеки остаться в этих объятиях, впервые даже забыть, кто такая Австро-Венгрия. Она прокручивала свои маленькие мечты в голове о том, что, если бы Булгар появился тогда, он мог бы спасти её из дома, спасти её из этого мира, где она никогда не стала бы императрицей, где никогда бы не избавилась от родственников. Она довольствовалась бы тем, чтобы быть женой. Это был её маленький мир, которому так никогда не было суждено стать реальностью. В этой реальности Гюнтер выгрызла зубами свой путь, и единственный, кого она не может заставить слушать себя, — это Булгар. Они пожелали друг другу спокойной ночи. Булгар погасил свет, и комната постепенно погрузилась в темноту. Он лежал рядом с женой, чувствуя её дыхание и тепло её тела, как напряжение с её тела спадает, а дыхание становится ровнее. Однако уснуть сразу не смог. В памяти вновь возникали подробности признания: имена погибших, судьба служанки, слова Гюнтер о том, как она воспользовалась его горем. Ему было тяжело сопоставить всё это с женщиной, которая сейчас лежала у него в руках. Он любил её, но не мог заставить себя перестать думать о совершённом ею. И всё же, когда Гюнтер осторожно придвинулась ещё немного, Булгар обнял её крепче, почти сразу погладив по спине. Ему самому хотелось чувствовать её рядом, вопреки всему. Ему самому казалось странным. Вещи, что она делала, выходили за пределы его представления о мире. Он ожидал от себя, что закончит разговор, а на следующий день отправит её в Австро-Венгрию и больше никогда не увидит. Он ожидал от себя, что вскрикнет, начнёт кричать, схватит преступника и отдаст его правосудию. И Булгар прекрасно понимал, что в его руках сведения, которые лёгким ударом могут разрушить императрицу, но он не смел распоряжаться этими сведениями. Он узнал это от жены, только с женой он и должен это решать. Но размышления утомили его, и, сам того не ожидая, он склонился к Гюнтер, позволяя сну забрать себя. Гюнтер проснулась раньше мужа. Первое время она лежала неподвижно, постепенно приходя в себя после сна. За окном уже светало, но комната ещё оставалась погружённой в полумрак. Булгар спал рядом, обнимая её одной рукой, и его спокойное дыхание приятно согревало ей волосы. Гюнтер осторожно подняла голову, чтобы посмотреть на него. Он выглядел таким же, как и в любое другое утро, и на несколько мгновений ей захотелось поверить, что вчерашнего разговора вовсе не было. Но воспоминания вернулись почти сразу, вместе с неприятным ощущением в груди. Сегодня Булгар должен был снова заговорить с ней о признании. Она сама согласилась на это и понимала, что откладывать разговор бесконечно невозможно, однако теперь ей хотелось, чтобы он ещё немного поспал, ещё немного это время не наступило. Она осторожно придвинулась к мужу, стараясь не потревожить его, и устроилась почти поверх его груди. Булгар слегка пошевелился, но не проснулся. Гюнтер замерла, выжидая, пока его дыхание вновь станет ровным, затем положила голову ближе к его ключице. Её взгляд остановился на рюшке ночной сорочки, немного смявшейся за ночь. Она осторожно расправила ткань кончиками пальцев, затем принялась поглаживать её, перебирая небольшие складочки. Это занятие позволяло оставаться рядом, отвлечься от бесконечного потока мыслей и остаться с мужем, не тревожа его покоя. Гюнтер прекрасно понимала, насколько безысходным было её желание продлить эти минуты. Булгар сам пригласил её в спальню, обнимал ночью и не дал ни единого повода считать, что утром непременно отвернётся от неё. Но это всё может быть лишь уважением и ложью. Поверить в то, что всё будет хорошо, — значит отпустить и простить себе всё, словно ничего не было. Вчера он был потрясён, и его нежность не могла служить ответом на вопросы, которые ему предстояло решить. Пока Булгар спал, она могла прижиматься к нему, гладить его сорочку, чувствовать под ладонью тепло его тела и не думать о том, что произойдёт, когда он откроет глаза. Ей хотелось побыть с ним ещё немного. Иногда она поднимала взгляд на лицо мужа, проверяя, не разбудила ли его. Ей было страшно увидеть, если он уже открыл глаза и смотрит на неё. Булгар проснулся от лёгкого движения возле воротника. Поначалу он не открыл глаз, ощущая лишь приятную тяжесть жены на груди и едва заметные прикосновения к сорочке. Когда Гюнтер вновь провела пальцами по рюшке, он понял, что она уже не спит. Булгар осторожно положил ладонь ей на спину и медленно погладил, не заставляя её менять положение. Гюнтер почувствовала его прикосновение и замерла. Холод пробежался по спине, обжигаясь от его тёплой и тяжёлой руки. Она не подняла голову, ей становилось страшнее. Её пальцы остановились на ткани, а сердце забилось заметно быстрее. Наступил тот самый момент, которого она боялась с самого пробуждения, и каждая секунда сейчас словно песчинка в часах. Ей хотелось прижаться к Булгару ещё крепче. Мужчина немного повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Она прятала от него лицо, и он знал почему. Он заметил, как напряглись её плечи и как осторожно она теперь держала ладонь на его груди. Вчерашний разговор он помнил прекрасно, и пробуждение не принесло готовых ответов.

Он и сам не представлял, каким должен быть ответ на подобное признание. Ему хотелось понять, как Гюнтер могла совершить всё то, о чём рассказала, и что теперь делать с этим знанием. Но когда она потянулась к кольцу, он вдруг понял, что совершенно не хочет, чтобы она снимала его. — Я даже не знаю, что тебе сейчас сказать, дорогая. Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Я ведь только сейчас узнал об этом, а ты, наверное, давно готовилась к нашему разговору. — Булгар замолчал, пытаясь подобрать слова получше, но в голову ничего не приходило. — Боюсь, если я буду сидеть здесь всю ночь, а ты будешь ждать ответа, ничего к утру не прояснится. Потому предлагаю выспаться, а утром поговорить снова. Гюнтер внимательно слушала его. Она ожидала услышать значительно больше, однако не стала расспрашивать. Булгар не скрывал своей растерянности и не пытался подобрать утешение, которое могло бы оказаться неправдой. Он вновь посмотрел на её руку, осторожно поправил кольцо, которое она успела немного сдвинуть, и улыбнулся. — Только его не снимай, пожалуйста. Оно очень красиво смотрится на твоей руке. Гюнтер невольно улыбнулась в ответ. Комплимент прозвучал настолько естественно, что на мгновение она даже растерялась от того, как быстро тепло разлилось в груди. Ещё недавно ей казалось, что кольцо придётся снять, а теперь Булгар сам поправлял его на её пальце, словно оно должно было оставаться именно там. Она не стала придавать его словам значения, которого он в них не вкладывал. Муж не обещал ей, что всё будет хорошо, и она прекрасно понимала, почему он не мог этого обещать. Но его просьба была искренней, как и улыбка, с которой он её произнёс. Гюнтер почувствовала небольшое облегчение, хотя вместе с ним неожиданно пришли слёзы. Она опустила голову, надеясь, что Булгар не заметит, как у неё намокли глаза. После собственного рассказа о похоронах родителей ей было особенно неприятно плакать перед ним. Гюнтер прекрасно помнила, как сознательно использовала чужое сочувствие, изображая горе, и теперь опасалась, что её слёзы могут показаться мужу ещё одной попыткой добиться желаемого. Она не хотела ставить его в положение, при котором он почувствует необходимость утешать её вместо того, чтобы разобраться в услышанном. Но чем сильнее она пыталась успокоиться, тем хуже это получалось. Булгар услышал тихий всхлип и осторожно отстранился. Гюнтер попыталась отвернуть голову, однако он осторожно коснулся её щеки, которая уже была мокрой от рек слёз. В тот момент на задний план отошло всё, он повернул её личико, глядя в заплаканные глаза, и спешно достал из кармана белый платочек. Она узнала его сразу. Когда-то она сама подарила этот платок Булгару. Ей хотелось подарить что-то от себя, но с детства она почти перестала заниматься ручной работой, учёба поглощала её, и попытки научиться шить или вязать были убиты в зародыше. Булгар и его родина вернули ей желание попробовать вышивку снова. Она впервые за долгое время, обколов себе все пальцы до крови, тогда смогла аккуратно обшить по краям платочек и вышить инициалы его и своего имени. Она считала этот подарок полезным, но достойным быть выкинутым сразу, только он будет использован по назначению. Но он всё ещё был у него, и сейчас он бережно вытирал им её щёки. Гюнтер смотрела на него сквозь слёзы. Даже сейчас он делает то, что сделал бы до признания, оттого ей невыносимо больно, что сейчас это последняя забота, которую он совершает по отношению к ней. Булгар не торопил её, позволяя успокоиться и плакать снова, когда ей того хотелось. Когда жена успокоилась и перестала плакать, он почувствовал облегчение от того, что ей стало лучше. Они оба устали, и теперь, когда разговор наконец закончился, он почувствовал, насколько поздно они засиделись. Вспомнив, что они так и не поужинали, он посмотрел на жену и осторожно погладил её по спине. — А ты не проголодалась? Мы ведь совсем забыли про ужин. Гюнтер задумалась. До этого момента она почти не обращала внимания на голод, но стоило мужу заговорить о еде, как выяснилось, что поесть действительно хотелось. Она кивнула, и Булгар поднялся, протянув ей руку. — Тогда пойдём со мной. Сделаем то, что ты любишь. Гюнтер взяла его за руку, и они вместе отправились на кухню. Булгар не отпустил её сразу после того, как она поднялась с дивана, а продолжал держать за ладонь, пока они шли по коридору. Гюнтер не стала ничего говорить, лишь немного крепче сжала его пальцы. Ей нравилось это простое приглашение. Булгар не отправился готовить в одиночестве, оставив её ждать в комнате, а позвал с собой, как делал бы в самый обыкновенный вечер. Она не могла знать, о чём он думает, и не собиралась делать выводы о будущем из одного его поступка. Но ей было приятно, что муж по-прежнему хотел быть рядом с ней. На кухне Булгар достал хлеб, масло, сыр и огурец. Гюнтер устроилась рядом с ним сбоку, наблюдая, как он нарезает хлеб на небольшие ломтики. Она успела немного проголодаться и, пока Булгар занимался бутербродами, потянулась за кусочком сыра, оставшимся на доске. Муж заметил это, улыбнулся и отрезал ей ещё один, после чего продолжил готовить. Гюнтер взяла огурец и принялась нарезать его тонкими кружочками, время от времени пробуя самые маленькие. Булгар подвинул к ней тарелку, чтобы было удобнее складывать нарезанное, а сам намазал хлеб маслом и разложил сверху сыр. Они работали рядом, не особенно заботясь о том, кто какую часть приготовления должен выполнять. Когда Гюнтер закончила с огурцом, она придвинула тарелку к мужу, и он принялся раскладывать кружочки поверх сыра, оставив несколько для неё. Этой простой едой её в первый раз и накормил Булгар. Девушке, привыкшей к изыскам, эта еда казалась простой, но почему-то в доме Булгара она ощущалась иначе. Словно оба забывали о своих обязанностях и были простой парой, которая готовила самую непримечательную еду. Вскоре бутерброды были готовы. Булгар поставил тарелки на стол. Гюнтер не знала, как начать разговор лучше. Её вопрос ей казался глупым, но она впервые спросила, можно ли ещё что-то другое положить на хлеб. Булгар не сдержал улыбки. Девушка в недоумении посмотрела на него, не осознавая, как её вопрос выглядел глупо. Она считала это готовым блюдом, не имеющим права на изменение, оттого Булгар и улыбнулся и мягко погладил её по руке. Разговор о начинке смягчил обстановку, и Гюнтер сама впервые начала предлагать свои идеи, что бы она положила на хлеб. Иногда эти идеи имели смысл, хотя её признание, что она попробовала когда-то хлеб, смоченный в вине, было странным, пусть и личным в некотором роде. На тарелке оставался последний бутерброд. Булгар потянулся к нему, а Гюнтер успела взять его первой, но, заметив выражение его лица, не сдержала улыбки от того, как глупо это выглядело. Не смея у него забирать вкусное, она разделила пополам бутерброд и протянула мужу одну часть. Булгар улыбнулся и принял с благодарностью у неё угощение. Гюнтер улыбнулась, довольная реакцией любимого мужа. За ужином ей стало значительно спокойнее. Она всё ещё помнила каждое слово сегодняшнего разговора и не сомневалась, что мужу предстоит многое обдумать. Однако рядом с ним ей больше не приходилось напряжённо ждать следующей реплики или опасаться нарушить его молчание. Они могли вместе приготовить еду, посмеяться над небольшой шалостью и просто провести остаток вечера рядом. Гюнтер не пыталась найти в этом обещание, что завтра ничего не изменится. Ей было достаточно того, что сейчас Булгар сам позвал её с собой, держал за руку и с удовольствием разделил с ней ужин. Пусть даже он будет последним, она его запомнит. Когда с ужином было покончено, Гюнтер помогла Булгару убрать со стола. Разговор о бутербродах ещё ненадолго задержал их на кухне: она вспомнила одно из предложенных сочетаний и с некоторым сомнением спросила, действительно ли оно будет съедобным. Булгар улыбнулся, заметив, что проверить это можно завтра, если она не передумает. Гюнтер согласилась, хотя сама не была уверена, что завтрашний день позволит им вернуться к этому разговору с той же непринуждённостью.

Потом я перестала искать объяснения каждому своему желанию побыть рядом с тобой. Мне нравилось, когда ты обнимал меня. Ты целовал меня в макушку или щёки. Мне нравилось, когда я получала возможность спать с тобой. Я начала ждать не только твоих приездов, но и самых обыкновенных вечеров. Мне стало важно, как прошёл твой день, не устал ли ты, что тебя беспокоит. Я обнаружила, что хочу заботиться о тебе и что это моё желание и беспокойство, а не обязанности идеальной супруги. Булгар смотрел на неё, почти не замечая, что сам продолжает улыбаться, разделяя воспоминания с Гюнтер в этот момент. Ещё недавно Гюнтер рассказывала об убийствах собственной семьи с пугающей ясностью, не скрывая ни расчёта, ни жестокости. Теперь она говорила о следующих годах своей жизни, но вспоминала совсем другие события. И Булгар видел, как меняется её лицо при одном упоминании о нём. Эту улыбку он хорошо знал. Она появлялась, когда Гюнтер забывала о необходимости сохранять привычную выдержку. Когда он неожиданно обнимал её, делал комплимент или замечал какую-нибудь мелочь, которая имела для неё значение. Сейчас она улыбалась точно так же, рассказывая о нём самом. Гюнтер на мгновение встретилась с ним взглядом. — Я не сразу поняла, что полюбила тебя. Но когда поняла, многое из того, что прежде казалось мне вполне приемлемым, стало выглядеть иначе. В том числе обстоятельства нашего брака. Её улыбка постепенно ослабла, хотя совсем не исчезла. — Я помню, в каком состоянии ты находился после смерти Юлии. Помню, насколько сознательно я использовала твоё горе. И впервые мне стало неприятно думать о том, каким образом я добилась твоего согласия. Я не могла изменить уже совершённого. И долго не решалась рассказать тебе, потому что понимала, насколько сильно это может тебя ранить. Гюнтер замолчала. Она выпрямилась и посмотрела Булгару в глаза. — С тех пор я начала сожалеть о том, как поступила с тобой. Ты не заслуживал того, чтобы твою потерю использовали ради чужих интересов. И моим поступкам нет оправдания. — Гюнтер сделала небольшую паузу, словно слова уже застревали в горле комом и их нужно было вытащить когтями из самого своего нутра. — Но я никогда не буду сожалеть о том, что тогда именно ты стал моим мужем. Пусть и таким подлым путём. Булгар почувствовал, как болезненно сжалось сердце. Ему всё ещё было тяжело думать о Юлии. Он не мог отделаться от воспоминания о том, каким беспомощным и опустошённым чувствовал себя после её смерти, и теперь знал, что Гюнтер прекрасно понимала его состояние. Но он также помнил их первые месяцы вместе. Её осторожные попытки приблизиться к нему, смущение, которое она старалась скрывать, постепенно нарастающее доверие. Всё это происходило на его глазах, и сейчас он впервые услышал истинный ключ этих событий. Булгар некоторое время смотрел на жену. Ему хотелось протянуть руку и коснуться её лица, как он делал прежде, однако воспоминания о признанных ею преступлениях всё ещё не давали ему покоя. Он не мог просто забыть услышанное. Гюнтер заметила его колебание. Улыбка постепенно исчезла, и она вновь посмотрела на кольцо. — Именно поэтому я и решила рассказать тебе всё до того, как у нас появится ребёнок. Я могла бы продолжать молчать. Ещё совсем недавно у меня не было оснований полагать, что ты самостоятельно узнаешь правду. Но тогда ты принимал бы решение о нашем будущем, не зная обстоятельств, которые я намеренно скрывала. Ты стал для меня гораздо важнее, чем я предполагала. И теперь я не могу спокойно думать о том, что ты собираешься доверить мне нашего ребёнка, не представляя, на что я способна. Гюнтер произнесла последние слова ровно, однако Булгар заметил, как побледнело её лицо, а дыхание стало более прерывистым. Гюнтер уже сказала всё, что считала необходимым. Теперь дальнейшее зависело не от неё, и от этого ей было невыносимо. Она привыкла держать всё под контролем, а сейчас она ни на что не влияет. Булгар сидел неподвижно, пальцами касаясь своих губ. Он не мог отрицать, что услышанное потрясло его. В памяти снова возникали погибшие родственники Гюнтер, похороны, казнённая служанка и даже Юлия, которая не была причастна изначально. Он пытался представить, как теперь должен относиться к жене, и не находил ответа. Гюнтер наблюдала за ним, постепенно теряя надежду услышать что-нибудь утешительное. Она понимала его молчание. После такого признания трудно ожидать, что человек немедленно заключит тебя в объятия и заверит, будто ничего не изменилось. Но чем дольше Булгар не отвечал, тем сильнее она была уверена, что уже потеряла его, а он лишь ищет правильные слова. — Если ты решишь, что больше не можешь оставаться со мной и даже видеть меня, я не стану препятствовать. Ты вправе… Её голос дрогнул. Гюнтер замолчала, с досадой почувствовав, что больше не может говорить так спокойно, как прежде. Она несколько раз попыталась продолжить, но слова не подчинялись её воле. Сердце отбивало ритм в ушах, а руки тряслись. Это однозначно конец. После таких слов нет будущего. После таких подробностей нет доверия. И Гюнтер понимала. Оттого и было так больно. Если бы с самого начала Булгар был равнодушен, не искал с ней встреч, сделал ребёнка, этого всего бы не было. Он не знал бы, кто такая Гюнтер. Но он не достоин оставаться в неведении. Он достоин остаться с той, у кого нож в руках был лишь ради резки яблок, а не убийства. Гюнтер произнесла последние слова ровно, однако Булгар заметил, как побледнело её лицо, а дыхание стало более прерывистым. Она уже сказала всё, что считала необходимым. Теперь дальнейшее зависело не от неё, и от этого становилось невыносимо страшно. Гюнтер привыкла держать происходящее под контролем, заранее просчитывать последствия собственных решений и находить способы добиться желаемого. Но сейчас она сознательно отказалась от этой возможности. Она могла продолжать скрывать прошлое, могла умолчать о наиболее жестоких подробностях или представить свои поступки в более выгодном свете. Вместо этого она рассказала мужу всё честно, равно как он и заслуживает. Булгар сидел неподвижно, пальцами касаясь губ. Ему было трудно осмыслить услышанное. Он вспоминал похороны родителей Гюнтер, её состояние на том балу, историю казнённой служанки. Вспоминал и собственную потерю, смерть Юлии и ребёнка, о существовании которого он узнал слишком поздно. Гюнтер не была виновна в их смерти, но признание в том, что она намеренно воспользовалась его горем, болезненно изменило воспоминания о начале их брака. Он не мог отрицать, что жена поступила с ним жестоко, и всё же перед ним сидела та самая женщина, с которой он постепенно сблизился, которую полюбил и с которой хотел иметь детей. Её признание не делало пережитые ими события вымышленными, но заставляло иначе взглянуть на обстоятельства, предшествовавшие им. — Если ты решишь, что больше не можешь оставаться со мной и даже видеть меня, я не стану препятствовать. Ты вправе решать сам. Она хотела произнести это спокойно, как и всё остальное, но собственный голос неожиданно подвёл её. Ей было страшно потерять Булгара, и никакие доводы не помогали избавиться от этого страха. Она понимала, что не имеет права требовать от него прежнего отношения после всего услышанного, однако от этого мысль о возможном расставании не становилась менее болезненной. Гюнтер опустила взгляд на обручальное кольцо. Аккуратное золотое колечко служило ей напоминанием о человеке, которого она когда-то начала ждать и которого теперь боялась потерять. Она задержала на нём взгляд, вспоминая, как Булгар надел его ей на палец. Тогда этот простой жест ещё не имел для неё того значения, которое приобрёл позднее. Теперь же кольцо стало одной из немногих вещей, с которыми ей было особенно тяжело расставаться. Гюнтер медленно положила пальцы на его ободок, осторожно поворачивая кольцо, чтобы сдвинуть с пальца. Она ещё не успела снять его, когда Булгар поднялся со своего места и подошёл к ней. Он накрыл её руку своей, не позволяя продолжить начатое, затем сел рядом и осторожно притянул жену к себе. Гюнтер не сопротивлялась. Она устроилась у него на груди, чувствуя, как его ладонь легла ей на плечо, а другая продолжала удерживать её пальцы. Булгар некоторое время молчал, поглаживая её руку.

— Я полагала, что позднее ты оправишься от потери и станешь значительно внимательнее оценивать условия возможного брака. Мне было выгодно обратиться к тебе раньше. Я не сообщила тебе об этом намеренно. Если бы ты знал, каким образом я пришла к своему решению, то вполне мог бы отказаться. А отказ не входил в мои планы. Тогда я не испытывала вины. Мне казалось, что я предлагаю тебе достаточно выгодные условия. Мы могли объединить интересы наших государств, получить наследников и при этом сохранить привычную самостоятельность. Я не рассчитывала на чувства с твоей стороны и не предполагала, что сама когда-нибудь стану испытывать их. Первое время всё действительно складывалось почти так, как я ожидала. Ты обещал приезжать ко мне и исполнял своё обещание. Я воспринимала твои визиты как естественную часть наших договорённостей. Мы были супругами, следовательно, должны были поддерживать отношения. Мне не приходило в голову искать в этом нечто большее. Ты говорил, что приедешь в определённый день, и приезжал. Если у тебя появлялась возможность остаться дольше, ты оставался. Всё это казалось мне вполне последовательным поведением человека, привыкшего исполнять собственные обязательства. Изменилось это не сразу. Сначала я заметила, что наши встречи перестали ограничиваться обсуждением дел. Ты интересовался тем, чем я занималась в твоё отсутствие. Иногда мы проводили вместе целый вечер, почти не касаясь политики. Мне нравились эти разговоры, хотя поначалу я не придавала этому особого значения. А потом я начала замечать, что некоторые события запоминаю именно потому, что хочу рассказать о них тебе. В твоё отсутствие я мысленно возвращалась к нашим разговорам, вспоминала твои слова и даже шутки, они вызывали у меня глупую улыбку, когда я работала. Постепенно я стала обращать внимание на то, сколько времени остаётся до твоего следующего приезда. На её лице появилась едва заметная улыбка. — В какой-то момент я обнаружила, что заранее освобождаю для тебя вечера. Переношу встречи, заканчиваю дела раньше, отказываюсь от приглашений, которые прежде сочла бы вполне приемлемыми и более значимыми. Я думала, что находила всему этому разумные объяснения. Супругу ведь следует уделять время. Совместное пребывание полезно для укрепления отношений между нашими государствами. И прочие совершенно убедительные для меня доводы. Сначала мне казалось, что я просто привыкла к твоему присутствию. Но привычка не объясняла, почему я начинала раздражаться, когда обстоятельства вынуждали меня переносить наши встречи. Или почему меня радовало известие, что ты сможешь приехать на день раньше. Она посмотрела на мужа. — Мне стало нравиться находиться рядом с тобой. Я перестала чувствовать в этом обязательства супруги и не ожидала получить ничего от тебя. Булгар помнил, как постепенно менялось её отношение к его приездам. Гюнтер по-прежнему встречала его с привычной сдержанностью, но всё чаще оставалась рядом после завершения дел. Иногда сама предлагала прогулку или находила причину задержаться с ним за ужином. Ему казалось естественным, что супруги постепенно привыкают друг к другу, но он замечал, какой была Гюнтер и как менялся её характер и поведение, когда он навещал её чаще. Наверное, он никогда не забудет, когда задержался в дороге и когда наконец-то добрался до Гюнтер, та бежала из своего дома, чтобы встретить. Она не кричала и не торжествовала вслух, тогда она хотела коснуться его рук, словно проверяя, что это приехал он. — И чем больше я привязывалась к тебе, тем сложнее становилось всё, что касалось близости. В этом заключалась определённая нелепость моего положения. До свадьбы я совершенно спокойно рассуждала о супружеских обязанностях. Я сама предложила брак ради наследников. Но когда пришло время действительно разделить с тобой постель, выяснилось, что рассуждать о близости значительно проще, чем позволить её. Мне казалось, я уже всё знаю, но перед дверью мне стало страшно. Ты тогда казался мне большим и крепким, и любой мой писк ты бы не услышал. Я боялась, что ты действительно заведёшь меня в спальню, закроешь дверь и выполнишь обязательство, а я забуду этот день, как страшный сон. Я думала, всё уже начинается, когда ты помог мне снять тугое платье. Казалось, стоит обернуться — и всё, половина дела сделана. Но... ты накрыл меня одеялом и провёл к кровати, абсолютно не смотря никуда ниже моего лица. Признаться, я тогда расстроилась, ведь была готова к супружескому долгу, хотя впоследствии поняла, что не готова. И я не знаю, как ты тогда понял, что мне нужен покой. Я привыкла заранее обдумывать свои действия. Мне было достаточно легко обсуждать условия нашего союза, пока всё оставалось предметом договорённости. Но позже рядом с тобой я неожиданно начала смущаться самых обыкновенных вещей. Прикосновений, поцелуев, даже разделить одну постель без обязательств. Чем больше ты делал для меня, тем сильнее я привязывалась к тебе. Всё труднее было сохранять ту уверенность, с которой я когда-то предлагала тебе стать моим мужем. Булгар вспомнил, как осторожно она принимала его первые объятия. Как могла сама подойти к нему, но тут же отступала, если он отвечал на её нежность чуть смелее, чем она ожидала. Тогда он старался не торопить её, понимая, что у неё есть свои мотивы, особенно если он первый её муж. — Я нашла множество объяснений, почему нам удобнее спать порознь. Разные распорядки дня, государственные обязанности, необходимость полноценного отдыха после дороги. Всё это было вполне разумно. И позволяло мне не задумываться о том, что я испытываю, когда вечером приходится с тобой расставаться. И поначалу отдельные спальни действительно казались мне удобными. Я могла спокойно проводить с тобой время, не опасаясь, что рано или поздно придётся столкнуться с собственной неловкостью. Но затем обнаружила, что всё чаще задерживаюсь у тебя перед сном. Иногда мы просто разговаривали. Иногда ты читал, а я сидела рядом. И каждый раз наступал момент, когда мне следовало пожелать тебе спокойной ночи и уйти. Но признаться в том, что мне интересно быть рядом, было значительно труднее, чем придумать очередную причину задержаться. Она провела пальцем по обручальному кольцу, уже не замечая этого движения. — Постепенно мне стало хотеться не только проводить с тобой вечера. Я начала думать о том, каково было бы просто уснуть рядом с тобой. Мне хотелось лежать рядом, чувствовать твоё присутствие и не думать, что в каждую секунду будут последствия. Это так глупо, мы женаты, и всё же мне казалось невероятно неловким прийти к собственному мужу и попросить разрешения спать в его постели. Тогда, в той моей первой поездке к тебе, я испытала странное чувство страха и одиночества в чужом доме. Мне казалось рациональным лечь рядом с тобой, хозяином дома, и не бояться. Я была уверена, что ты уже спишь. Мне казалось, если я незаметно лягу рядом, то утром смогу вести себя совершенно естественно, словно в этом нет ничего необычного и что «супруга не может лечь к мужу?». Булгар вспомнил, как тогда дверь его спальни осторожно приоткрылась и на пороге появилась Гюнтер в ночной рубашке, прижимая к себе подушку вполовину больше, чем она сама. Увидев, что муж ещё не спит, она остановилась с таким выражением лица, словно её застали за занятием, которое совершенно невозможно объяснить. Её скорость была подобна горностаю, которая спешно закрыла дверь и с топотом начала спешно удаляться от спальни. Булгар тогда без раздумий выбежал из кровати и спешно побежал за женой, останавливая её, хватая за ткань ночной рубашки. Некоторое время они смотрели друг на друга. Гюнтер уже не пыталась скрывать мягкую улыбку. Она вспоминала, как Булгар предложил ей остаться, как освободил место рядом с собой и продолжил читать, словно её появление не представляло собой ничего необычного. — Ты тогда ничего от меня не потребовал. Просто предложил остаться. Я помню, как ты читал мне, пока я не уснула. А утром я проснулась рядом с тобой. Я помню, как паниковала, а ты меня успокоил. Я не сразу обнаружила, что мне это всё приятно. Я не могла немедленно отказаться от столь тщательно обоснованного решения спать порознь. Хотя к тому времени уже сама находила поводы его нарушать.

Его потрясало не только само преступление, но и то, насколько осознанно жена подошла к его подготовке. Когда она закончила, он долго не мог заговорить. — И тебе было четырнадцать, когда ты заняла престол? — наконец спросил он. — К моменту смерти сразу двоих мне было четырнадцать. Родители сочли не рисковать «последним ребёнком» и договорились о союзе, в центре которого властью буду я. Правда, довольно быстро выяснилось, что даже корона не способна заставить родителей относиться ко мне как к самостоятельной правительнице. Амалия продолжала вмешиваться в мои решения. Максимилиан тоже считала необходимым указывать, как следует управлять государством. Я могла принять решение, а затем выслушивать объяснения, почему мне следовало поступить иначе. Иногда мне казалось, что они просто не видят, что я больше не маленькая девочка, которой можно распоряжаться. Временами мне хотелось рассказать, что я избавилась от брата и сестры, просто чтобы доказать им, что я не глупая. Гюнтер продолжала бездумно водить пальцем по дивану, но её голос становился более спокойным, лишаясь ярости. — Я решила устранить и их. Амалия и Максимилиан сохраняли политическое влияние, которое могло подорвать и так моё хрупкое положение, если они опять поссорятся. Я хотела освободиться от их вмешательства, но у меня не было достаточно свободы выбора отправить их куда-нибудь подальше, может быть, на север. Я хотела наконец освободиться от их вмешательства. И, наверное, какая-то часть меня всё ещё желала доказать, насколько сильно они ошибались на мой счёт. Она посмотрела на Булгара. — Ты помнишь бал, который состоялся через год после основания Австро-Венгрии? Мне кажется, ты был в списке гостей. Он медленно кивнул. — Да, я присутствовал на нём. — Тогда ты помнишь и то, что произошло с Амалией и Максимилиан. Булгар нахмурился. Перед глазами вновь возник зал, перепуганные гости, внезапная суматоха и Гюнтер, переживающая отравление и желание донести правду в одночасье. — Я помню, что тогда пострадала и ты. — Я позаботилась о том, чтобы все так подумали. Кровь изо рта, взъерошенные волосы. Всё выглядело достаточно убедительно. Мне необходимо было создать впечатление, что я тоже стала жертвой отравления. Иначе подозрения могли бы возникнуть слишком быстро. Булгар смотрел на неё, постепенно осознавая, что собственными глазами наблюдал часть её замысла. Он помнил тот бал, но теперь события приобретали совершенно иной смысл. Он вспомнил и похороны, на которых Гюнтер казалась совершенно раздавленной потерей родителей. — А на похоронах?.. Я помню, ты упала перед гробами и плакала. — Да. Тогда я знала, что за мной наблюдают. Молодая правительница, потерявшая всю семью, должна была выглядеть соответствующим образом. Я понимала, что слёзы убедят окружающих гораздо лучше любых объяснений. Никому не придёт в голову подозревать девушку, которая не может удержаться на ногах от горя. Когда я вернулась домой, всё оказалось совсем не таким, как прежде. Я привыкла к тому, что родители и брат с сестрой где-то рядом, даже если мы почти не разговаривали. Я могла услышать их голоса, увидеть кого-нибудь в коридоре, случайно столкнуться за ужином. А теперь дом был пуст. Я не слышала ругани родителей или звонкого смеха сестры-идиотки. Я получила полную власть, но вместе с ней поняла, что осталась совершенно одна. Тогда я впервые по-настоящему начала плакать. Я плакала, даже сама не зная, от чего мне больно. Я всегда знала, что стремлюсь к чему-то, но в тот вечер это на мгновение потеряло смысл. Булгар смотрел на неё, не зная, что ответить. Ему было трудно совместить образ женщины, которая хладнокровно организовала смерть родителей, с девочкой, годами ожидавшей их внимания. Он понимал, что пережитое Гюнтер не оправдывает её поступков, но теперь стал лучше понимать, каким образом она пришла к ним. — Люди требовали правосудия, и я должна была дать им на растерзание жертву. Я сама сделала так, чтобы подозрения пали на одну мою служанку. Она была удобной кандидатурой. Даже имени моего толком не могла запомнить. Мне не составило труда убедить окружающих в её виновности, неповиновении императрице и неуважении к предшественницам. — У неё ведь были дети... — Я узнала об этом только во время казни. Она просила пощадить её ради двоих детей. Отменить всё было уже поздно. Каждое моё решение не по плану оборвало бы доверие ко мне как к новоиспечённой правительнице. Я и без того слышала, как обо мне отзываются, говорят, что я непутёвая девка, которая сведёт сразу две страны в могилу. Пока ещё не свела, странно... Гюнтер усмехнулась, но улыбка тут же пропала. — После её смерти я распорядилась найти её детей. Их устроили в обеспеченную аристократическую семью, где они могли получить второй шанс на жизнь. Я уже не могла вернуть к жизни их мать, но и сделать вид, что я её не услышала, почему-то самой не получалось. Гюнтер не пыталась оправдать себя. Она продолжала сидеть напротив, ожидая его реакции. Булгар действительно сидел в раздумьях. — Я хочу спросить… Есть ли что-то, за что ты испытываешь вину или сожаление? Гюнтер задумалась, вновь принявшись перебирать складки платья. Вопрос не застал её врасплох, однако ответить на него оказалось труднее, чем она предполагала. За годы она привыкла рассматривать собственные решения с точки зрения их последствий, а не переживаний, которые они оставили после себя. — Максимилиан... Когда я их отравила, то на её смертном одре впервые услышала от неё сожаление о том, что она не замечала моих способностей. Она признала, что недооценивала меня. Что, возможно, всё сложилось бы иначе, если бы она раньше обратила внимание на меня. Я столько лет хотела услышать от неё нечто подобное. К тому времени я уже перестала рассчитывать на её признание и убедила себя, что больше в нём не нуждаюсь. А когда она наконец заговорила со мной так, как я когда-то мечтала, я поняла, что мне по-прежнему больно. Яд уже действовал. Я не могла его остановить. И даже если бы попыталась, вряд ли успела бы что-нибудь изменить. В тот вечер я вышла к гостям, чтобы разыграть собственное отравление. Но мне уже не приходилось полностью изображать потрясение. Я добилась того, чего хотела, и одновременно лишилась возможности когда-либо поговорить с Максимилиан снова. Я не знаю, изменились бы наши отношения. Возможно, через несколько дней она вновь начала бы вмешиваться в мои решения, вновь посчитала бы меня необразованной. Возможно, мы опять поссорились бы. Но теперь это не имеет значения. Я сама исключила любую возможность узнать это будущее. Булгар опустил взгляд. Ему было тяжело слышать, как спокойно жена рассуждает о последствиях убийства, совершённого ею самой. И всё же он заметил, что именно воспоминание о последних словах Максимилиан причиняет ей боль, которую она не пытается ни преувеличить, ни скрыть, ни стать жертвой обстоятельств в его глазах. — Есть и другое обстоятельство, о котором тебе необходимо знать. Оно касается непосредственно тебя. Её пальцы перестали двигаться. Она сцепила руки и некоторое время собиралась с мыслями, прежде чем продолжить. — Я сожалею о том, как поступила с тобой. — Булгар остановился в размышлениях, вернув взгляд к жене. — Когда умерла Юлия, я знала, насколько тяжело ты переживал её смерть. Знала и о ребёнке, которого она носила. И всё же спустя сорок дней после её похорон пришла к тебе с предложением брака. Я выбрала этот момент намеренно. Мне нужен был супруг, от которого я могла бы получить наследников, и ты представлялся подходящим кандидатом. Я понимала, что ты ещё не оправился после потери жены. Более того, рассчитывала, что твоё состояние повлияет на решение в мою пользу. Он помнил смерть Юлии, известие о её беременности, обнаруженной после вскрытия, похороны и последовавшие за ними дни. Тогда ему казалось, что происходящее вокруг не имеет к нему никакого отношения, он выполнял долг супруга по управлению страной, но абсолютно не видел будущего после похорон. Предложение Гюнтер появилось именно в этот период, словно разбавляя густое послевкусие смерти чем-то более лёгким, как ему казалось.

— Я хотела быть к ней ближе. Максимилиан постоянно была занята. Я прекрасно понимала, что у неё много дел. Мне хотелось хотя бы иногда поговорить с ней не об учёбе и не о моих достижениях. Просто рассказать, что со мной произошло за день, показать что-нибудь интересное, спросить её мнение. Я понимаю, что тогда в моих интересах были осенние листики, которые были жёлто-красными. Но, видимо, дипломатия и взрослые развлечения были интереснее. Когда Максимилиан всё-таки обращалась ко мне, её интересовали мои занятия, оценки, успехи. Иногда она хвалила меня и гладила по голове, если я действительно добивалась чего-то заметного. Но стоило мне попытаться поговорить о чём-нибудь другом, показать те же листики, как выяснялось, что у неё нет времени. А потом я видела, как она спокойно беседует с Рудольфом или Генриеттой. И понимала, что дело не во времени. Булгар слушал, не перебивая. Он замечал, как постепенно меняется её речь. Сначала Гюнтер старалась рассказывать последовательно, словно излагала давно подготовленные сведения. Теперь воспоминания вызывали у неё всё больше раздражения. Она говорила быстрее, иногда возвращалась к уже упомянутым обстоятельствам, словно до сих пор не могла примириться с несправедливостью, которую испытывала в детстве. — Знаешь, однажды я решила проверить, заметят ли родители вообще, если я исчезну. Мне было, наверное, лет девять-десять. Я ушла из дома, никому ничего не сказав. Я взяла с собой хлеб и небольшие деньги, которые я смогла скопить. Мне казалось, что уже вечером весь город будет стоять на ушах, на каждом углу будет слышно моё имя. Максимилиан и Амалия ведь не просто аристократы, они странодевы. Их слово громче всех остальных. Помню, я тогда ночевала где-то в проулках города. Было страшно, а ночью холодно. Мне казалось, что этот мир холодный и страшный и что кто-то схватит меня и утащит в мрак. Прошла первая ночь, вторая, третья. Я вернулась через три дня. Голодная, замёрзшая, совершенно измученная, ожидая, что ко мне сейчас побегут обнимать, плакать, но в коридоре было пусто. Я поняла, что меня никто не искал. Никто даже не сообщил родителям, что меня нет. — Тебя не было дома три дня, и никто не заметил? — Булгар нахмурился. — Насколько я выяснила, никто не придал этому значения. Я часто проводила время одна. Вероятно, каждый полагал, что я нахожусь где-нибудь в другой части дома или занята своими делами. Когда я вернулась, никто даже не спросил, где я была. — Она опустила взгляд на руки. — Я тогда долго думала, что было бы, если бы со мной действительно что-нибудь случилось. Если бы я не смогла вернуться самостоятельно. Сколько времени прошло бы, прежде чем родители заинтересовались моим отсутствием? Неделя? Месяц? Возможно, они вообще узнали бы об этом последними, когда мой изнасилованный труп нашли бы в тех переулках. После того случая я постепенно перестала пытаться привлечь их внимание. Сначала это было трудно. Я всё ещё надеялась, что Максимилиан однажды сама захочет провести со мной время. Но со временем стало проще оставаться в тени. Я могла часами находиться в доме, слушать разговоры, наблюдать за родителями, братом и сестрой, и никто особенно не интересовался моим присутствием, словно меня всегда рядом не было. Она задумчиво провела пальцами по коленке. — Забавно, что впоследствии именно эта привычка оказалась полезной. Когда люди не обращают на тебя внимания, они не особенно заботятся о том, что говорят в твоём присутствии. Я узнавала гораздо больше, чем они предполагали. Постепенно я начала понимать, как устроены отношения внутри семьи, кто на кого влияет, какие решения принимаются и почему. Я видела, как брат с сестрой целуются и лезут друг другу под юбку, полагая, что их никто не увидит. Каждый день, казалось, начинался со злобы и кончался отчаянием, и так изо дня в день. Я не собиралась всю жизнь оставаться незаметной. Мне хотелось самой распоряжаться собственным будущим. И чем больше я узнавала о государственном правлении, тем сильнее убеждалась, что могла бы управлять им не хуже Рудольфа. Но для родителей сама мысль о том, что я могу претендовать на престол, просто не существовала. Я долго наблюдала за всеми, пыталась понять, существуют ли другие возможности получить своё место. Но Рудольф оставался наследником, а Генриетта стояла передо мной. Даже если бы я добилась признания своих способностей, это ничего не меняло. Я могла быть умнее, образованнее, решительнее — этого всё равно никто не видел. Гюнтер замолчала, убирая руки с груди, смещая своё внимание на обшивку дивана. В ней всё ещё читалось раздражение, но не такое яростное, как было мгновение назад. — В какой-то момент я перестала рассматривать их как людей, с которыми должна соперничать за родительское внимание. Они для меня стали препятствиями, которые я могла устранить. Я понимала, что они мои брат и сестра. Понимала, что их смерть причинит боль родителям. Но к тому времени я уже достаточно долго жила с убеждением, что мои желания и способности ничего не значат для семьи. А они стали для меня лишь двумя обезличенными пешками. Я не чувствовала сострадания. Она рассказала о том, как подготовила отравление Рудольфа. О том, что долго наблюдала за его привычками и распорядком, прежде чем выбрать подходящий момент. Она знала, что никто не станет подозревать младшую сестру, которая прежде почти не участвовала в семейных делах. — После его смерти всё изменилось. Генриетта стала ещё более помешана на брате. Рудольф, Рудольф, Рудольф, братик, братик, братик. Тошнило от одного её тона дурочки, которая ходит и плачет днями и ночами, выливая мне в уши всю ту бредятину про «он был недостоин, за что с ним так». Не знаю, что она такого увидела в члене Рудольфа, что не могла бы найти в других. Ах! Извините! Рудольф станет преемником Максимилиан, и сестричка удобненько сядет к нему на коленки или между них, пока братик будет её баловать и работать, а ей ничего не надо делать. Да, понимаю, хороший расклад. Жаль только, братика уже нет. Я надеялась, а временами сильно сожалела, что Генриетта вместе с ним траванулась тем чаем, пили ведь они вместе. Только, видимо, она решила напиться его слюней в тот вечер, потому ей повезло. Гюнтер не скрывала отвращения к сестре и брату, поморщив нос. — Она была наивной и тупой. Вот только второй раз отравление не сработает. Приходилось придумать что-то более изощрённое. Она верила во всякое колдовство, змей, лунные круги и прочую бредятину. Сложить легенду было несложно, она в неё поверит. Но мне нужно было её устранить так, чтобы подозрения пали не на меня. Я готовилась и репетировала это событие много раз, подумала, куда что спрячу. Было страшно, порой я сомневалась в своём решении. Думала, может, что-то изменится, может, сейчас родители обратят внимание уже на, хотя бы, двух дочек, но чем чаще я слышала «Рудольф, братик, сын», тем сильнее мне хотелось мстить за саму себя. Временами я хотела беспощадной мести, я представляла, как я буду стоять у трупа сестры и меня найдут в окровавленной одежде. Мысль трагичная, красивая, иконописная, но абсолютно не тактичная и довольно ограничивающая меня в моём и так не светлом будущем. Если очень коротко, сестра поверила в мою легенду про змею, ложилась головой в нарисованный круг и читала «заклинание». Я вырубила её камнем по голове. В голове постоянно был шум, я слышала, как сердце бьёт мне прямо в уши, постоянно казалось, что кто-то открывает дверь, кто-то смотрит в окно, кто-то тут, кто-то сейчас меня схватит за руку. Наверное, я всё-таки совру, что помню всё. Было страшно, руки тряслись. Возможно, сработала моя репетиция плана. Я переоделась и спрятала кровавое платье под кресло. Выкинула в окно камень и закричала что есть силы. Как думаешь, кто был в доме? Верно, Амалия и Максимилиан. Вероятно, я им сорвала план сделать четвёртую Гюнтер. Я упала на дуру, истерично кричала, показывала в окно, и доля настоящего страха была. Только вот от совершённого. Булгар слушал, а история становилась всё мрачнее. Он не понимал, как с такой жестокостью можно было расправиться с сестрой. Он то и дело временами вспоминал свою сестру и тут же старался выбить из головы эту мясобойню.

себе Булгару. #странодевы #хедканон Гюнтер попросила Булгара сесть напротив неё. Он подчинился без лишних вопросов, хотя по выражению её лица уже понял, что предстоящий разговор едва ли окажется приятным. Жена устроилась в кресле, расправила юбку и положила руки на колени. Её пальцы оставались сцепленными чуть крепче обычного; время от времени она проводила большим пальцем по обручальному кольцу, словно проверяя, на месте ли оно. Булгар наблюдал за ней молча. Он привык к тому, что Гюнтер умеет владеть собой, даже когда обстоятельства складываются не в её пользу. Она могла раздражаться, спорить, отстаивать собственную позицию с такой настойчивостью, что собеседнику оставалось лишь удивляться её выдержке. Но сейчас дело было в другом. Гюнтер знала, что собирается сказать, и всё же не осмеливалась начинать. Она опасалась не того, что муж её не поймёт, а того, что он поймёт слишком хорошо. — Булгар, я хочу вернуться к нашему разговору о детях, — произнесла она наконец. — Мы оба хотим ребёнка, и я не изменила своего решения. Но прежде чем мы приступим к осуществлению наших планов, мне необходимо рассказать тебе кое-что о себе. До сих пор я намеренно избегала этой темы. Однако за время нашего брака изменилось многое, и ты заставил меня пересмотреть некоторые мои убеждения. Я пришла к выводу, что не имею права принимать такое решение за нас обоих, скрывая обстоятельства, которые могут оказаться для тебя существенными. Ты собираешься доверить мне воспитание нашего ребёнка, поэтому я хочу, чтобы ты понимал, кому именно доверяешь. Я не прошу тебя заранее обещать, что ничего не изменится. Напротив, после сегодняшнего разговора ты вправе изменить своё мнение обо мне. Но я предпочла бы, чтобы это произошло сейчас, а не тогда, когда у нас уже будет ребёнок. Ты когда-то обещал выслушать меня до конца, и сегодня я попрошу об этом прежде, чем ты примешь решение. Булгар нахмурился. Он не мог представить, что жена способна сообщить ему нечто, из-за чего он усомнится в ней как в человеке. Однако серьёзность её слов не оставляла места для привычных утешений. Гюнтер заметила его настороженность и глубоко вдохнула, чтобы начать. — Рудольф не умер случайно. Я отравила его, чтобы устранить первого из числа наследников. Генриетту я убила собственноручно. Её смерть была значительно более жестокой и спланированной. Я прекрасно понимала, что делаю. Позднее, уже после моей коронации, я отравила Амалию и Максимилиан на балу через год после основания Австро-Венгрии. Она замолчала. Слова прозвучали топорно, словно она должна была рассказать что-то ещё, но ей нечего было добавить. Она сказала самое главное, однако от этого признания не стало легче. Булгар неподвижно смотрел на неё. Он помнил смерти членов её семьи. Некоторые обстоятельства тех событий обсуждались далеко за пределами Австро-Венгрии. Но услышать от собственной жены, что она не просто имела к ним отношение, а сама организовала убийства, оказалось настолько неожиданно, что он не сразу смог сформулировать даже самый простой вопрос. Молчание повисло в воздухе. Гюнтер не пыталась его нарушить. Она видела, как Булгар несколько раз собирался заговорить, но так и не произнёс ни слова. Его взгляд задерживался на её лице, затем опускался к полу. Он словно ожидал, что сейчас последует какое-нибудь объяснение, которое позволит иначе понять услышанное. Но Гюнтер молчала, и постепенно становилось ясно, что никакого опровержения не будет. — Я… Я не знаю, что тебе сказать. Булгар покачал головой, пытаясь сопоставить услышанное с собственными воспоминаниями. Он не мог сразу перейти к расспросам об убийствах. Перед ним сидела его жена, и ему было трудно понять, как всё, что он знал о ней прежде, соотносится с тем, в чём она только что призналась. — Я замечал, что ты никогда не любила рассказывать о детстве, — произнёс он после очередной паузы. — Даже когда мы стали ближе, ты почти ничего не говорила о семье. Мне казалось, что отношения с родителями у тебя были непростыми, но я не хотел расспрашивать, если тебе неприятно вспоминать. Теперь, признаться, я совершенно не представляю, что происходило между вами. Гюнтер некоторое время рассматривала его лицо. Она ожидала возмущения, возможно, даже обвинений. Вместо этого Булгар пытался понять, как человек, которого он любил, оказался способен на подобное. — Ты понимаешь, каково это — быть третьим ребёнком в семье? Булгар немного растерялся от неожиданного вопроса. — Не очень. Я старший в семье. — Тогда тебе, пожалуй, трудно будет представить моё положение, — ответила Гюнтер. — Видишь ли, Амалия и Максимилиан очень любили друг друга. Настолько, что, судя по всему, не слишком задумывались о последствиях собственной близости. Иначе мне трудно объяснить, каким образом у двух женщин, совершенно не нуждавшихся в третьем ребёнке, появилась ещё одна дочь. Она усмехнулась, но Булгар не ответил на эту усмешку. Он лишь понял, что самое начало уже не предвещает ещё одной хорошей истории. — Они действительно были счастливы вместе. Просто их счастье, как выяснилось, совершенно не предполагало моего участия. Рудольфа ждали как наследника, Генриетта тоже была желанным ребёнком. А я появилась тогда, когда у них уже было всё необходимое. Двое детей, государственные обязанности, вполне устроенная семейная жизнь. Ещё одна дочь им была попросту не нужна. Разумеется, мне никто и никогда не говорил об этом прямо. Никто не объявлял за завтраком, что моё рождение было досадной случайностью. Однако довольно трудно не прийти к подобному выводу, когда с самого детства наблюдаешь, насколько по-разному родители относятся к собственным детям. Мне вполне хватило последующих лет, чтобы составить представление об их отношении ко мне. И если они всё-таки хотели третьего ребёнка, то довольно быстро почему-то передумали заниматься его воспитанием. Она откинулась на спинку дивана, скрестив руки на груди. В её голосе постепенно появлялось раздражение, которое уже не имело ничего общего с первоначальной тревогой перед признанием. — Рудольф был первым наследником. Вероятно, Максимилиан готовила его как свою замену. Я так и не разобралась в их дипломатических решениях с Амалией. Генриетту тоже готовили к будущему, соответствующему её положению. Их учили управлять, знакомили с государственными делами, объясняли обязанности. Хм... А где же я? Ну, у меня были учителя, которые занимались со мной только потому, что им платили. У меня была прислуга, которая забывала моё имя, а иногда и меня в целом. Я имела всё необходимое для того, чтобы существовать как аристократка. Но вот родителей в моей жизни не было. Я старалась учиться, проявлять способности и всё равно оставалась младшей дочерью, для которой никто не предусматривал сколько-нибудь значительного будущего. Она ненадолго замолчала, затем продолжила с ещё большим раздражением: — Самое обидное заключалось в том, что от меня при этом требовали ничуть не меньше. Все постоянно сравнивали меня с Вильгельмой. Вильгельма там, Вильгельма тут. Почему ты не можешь, вы же одногодки! Ты хоть знаешь, как Луиза занималась её воспитанием? Она лично обучала дочь, не давала ей ни дня покоя, все её усилия уходили в Вильгельму. Вильгельма получала знания, которые впоследствии должна была применять. А моя мать смотрела на её достижения и спрашивала, почему я не могу добиться того же самого. Меня сравнивали с человеком, которому предоставляли совершенно другие возможности, а затем выражали недовольство, когда результаты оказывались различными. Я пыталась объяснить, что мне интересно посмотреть, чем занимаются мои родители, понять, нравится ли мне это. Но всякий раз от меня отмахивались, потому что я слишком мала. Рудольфу полагалось, Генриетте тоже, а мне следовало довольствоваться тем, что для меня ничего не предусмотрено. И при этом я должна была демонстрировать такие же успехи, как Вильгельма, чтобы Амалия была довольна. — А Максимилиан? — осторожно спросил Булгар.