Последний вагон уходящего поезда

Приехал авторский

Выдающийся филолог Александр Жолковский этой осенью опубликовал в «Звезде» новую статью о поэтике Бориса Пастернака. Формальным поводом послужило воспоминание Владислава Ходасевича — по обыкновению недоброе: «Однажды мы с Андреем Белым часа три трудились над Пастернаком. Но мы были в благодушном настроении и лишь весело смеялись, когда после многих усилий вскрывали под бесчисленными капустными одёжками Пастернаковых метафор и метонимий — крошечную кочерыжку смысла». В своей статье Жолковский оборачивает эту капустную метафору против её авторов — и на примере одной строфы показывает, что для понимания смысла важны все уровни устройства текста и что разговор об этих уровнях ведёт к открытию инвариантных мотивов и тем у того или иного поэта. «Полка» решила поговорить с Александром Константиновичем об инвариантах, о пародии, о необходимом словаре Пастернака и, да, о капусте. Но прежде всего разговор получился о самом методе литературоведения: как изучать поэтику, не подменяя её биографическими сплетнями.

Вот поговорил с Александром Константиновичем Жолковским, большая радость

Вот такая книжка должна в скором времени выйти. Большое спасибо «Стеклографу» в лице Даны Курской, Мите Макаровскому и Александру Бренеру, а ещё большое спасибо вам: книга названа так, как вы проголосовали.

Иван Барно *** продолжение рода — в списке увечий — с утра в пекарне зарождается деятельность. троллейбусы своим движением прокладывают маршрут и заносят в себя постояльцев. молочные железы неба зависли террористической вязью: знак тревоги. воспоминание — атрибут красоты; подвижная часть солнца начала протезирование калек. в торішній шпаківні все ще можна почути гуркіт молотку. _ источник: сборник «Неизвестное через неизвестное» (Literature Without Borders, 2026) #выбор_Льва_Оборина ______ Стихи Ивана Барно — торжество агентности: он антропоморфизирует вещи, в обыденной речи считающиеся одушевлёнными, и его поэтический мир наполняется постоянным взаимодействием. Категории сближаются, как те самые «далековатые идеи» из ломоносовского афоризма. Эротическая образность переходит в экзистенциалистскую и политическую. В этом стихотворении агентностью обладает даже сама деятельность: она зарождается — из обыденного глагола выпирает буквальность, действенность его значения (если продолжение рода, человеческая фертильность, стало увечным, сама идея воспроизводства переходит к донаучным, домодерным представлениям о самозарождении жизни). Картина получается завораживающе-сказочной, но отнюдь не идиллической. Люди в стихотворении почти не появляются — однако вокруг человеческих движений всё строится: троллейбусы обладают собственной маршрутной повесткой, а небо набухает «террористической вязью» (не просто об облаках, напоминающих клубы дыма, но и об угрозе, которая всё время может с неба прилететь). Описательную часть стихотворения нужно отделить от констатирующей: такие строки, как «воспоминание — атрибут красоты» работают на парадоксальную, непрозрачную темпоральность. Наконец, знаменательна последняя строка на украинском языке — «в торішній шпаківні все ще можна почути гуркіт молотку» («в прошлогоднем скворечнике всё ещё слышен стук молотка»). В книге Барно двуязычие принципиально; украинский язык проступает через русский, украинская речь продолжает или завершает русскую, настойчиво даёт о себе знать и смещает акценты. Темпоральность в стихотворении оказывается нездешней, проблематичной для обеих языковых сред. Для неё, пожалуй, можно переприспособить понятие ухронии, которое обычно используют для альтернативной истории, но здесь она скорее обозначала бы время смещённое и разнонаправленное. _ #комментарий_Льва_Оборина

Вчерашний мой комментарий в «Метажурнале»

Выползают слизни, захватывают побережье, несут огорчение геометрии серых плит.   Следом приходят собаки, затевая причудливый коллективный танец, чей секрет принесёт одному аспиранту признание и карьеру.   Посмотрев на это, человек, живущий на побережье рент-фри, уходит обратно в свой полиэстеровый курган и вжикает молнией. Выползают слизни, обустраивают побережье вчерне. Механизм запущен, заведён и забыт каталог скруглений, на полиэстер ложится душный ночной синтепон. Жизнь под этими тканями непроницаема, непредставима. Ясно только: сладость застревает в волокнах, горечь проскальзывает сквозь них без труда. Выползают слизни, распределяя яд. Их нельзя собакам. В дни осадков или выборов, распродаж внеположная эта зона замедляет счёт, ставит пульс под сомнение, чуть заметно слезится. Неслиянны эти два типа влаги, а вернее, три, потому что, напомним, выползают слизни. Где-то выше, видно, писали о категориях, но отложили работу над учебником в долгий ящик. Водостойкость нужно измерять в миллиметрах водяного столба. И на том спасибо. Здесь, на плоском дне, ещё только не хватало ртути.

Новый выпуск подкаста «Между строк»! Лев Оборин обсуждает с филологом и преподавательницей Марией Гельфонд стихотворение Семёна Липкина «Имена» — вольное переложение ветхозаветного сюжета об Адаме и Еве, написанное в 1943 году в Сталинграде. Зачем Липкин обращается к истории наречения существ, явлений и предметов? Решает ли он вопрос, откуда взялась в мире смерть? Как работает в его стихах внутренняя форма слова, как сказывается огромный опыт переводчика восточной поэзии? И, наконец, как «Имена» можно прочесть в сегодняшней школе? Apple Podcasts: https://clck.ru/3VqDM6 Castbox: https://clck.ru/3VqDPa Spotify: https://clck.ru/3VqDRp Яндекс.Музыка: https://clck.ru/3VqgC7 YouTube: https://clck.ru/3VqCm3

Поговорил о Семёне Липкине с Марией Гельфонд — спасибо ей большое!

1. Не признать ли что ты умерла дорогая ______ средней полосы коли так сдай свои дела дверь закрой за собой и свет погаси поцелуй не запомнится мне и уляжется в архив, разойдясь тысячью шелестов; в глубине отделения связи скверная связь позы были заманчивы, приветны слова но когда из утихшего было жерла заблажила ты пеплом, ______, что жива, — не признать ли, что ты умерла? 2. Академик cахаров наших дней отлучён от кредиток, не пущен в зал он модель не сделал ещё умней а её наклонности показал предложил представить большой банкет в недалёком будущем, где на всех приглашённых посмотрят как на обед на источник топлива и помех технобро восстанут из кислоты инженю зардеются на балу а потом их, нарезав на лоскуты, подадут к столу; автофикшен женщин уносит в рай а мужчинам нечего рассказать напоследок — от этой мысли, считай, только спрятаться под кровать; он посмел обидеть их мрачный труд отобрал их цель, обесценил боль и теперь его отдадут под суд открутив алайнмент судье на ноль 3. Ещё в заголовках вчерашних газет: никто не спасётся, но краска просохла, и сыграно вслед два-три эпизодца; по осыпи литер пылит самосвал на самоконтроле; железо, которое кто-то ковал, всыпается в новый газетный подвал — внеплановый, что ли; читателей нет, но хватает певцов — в приязни дремотной звучит отходная могильщикам слов, решавшим грамматику смерти миров — последний поклон им, последний покров: засыпаны плотной землёю — и места не будет на ней их силам паучьим покуда цветёт перемена огней и нежность к поющим

Вышла вот такая антология под редакцией Лилии Газизовой.

Во Франции вышла такая антология тщанием Лилии Газизовой, Валентины Чепиги, Марека Могилевича и издательства Vibration. Спасибо им большое!

Ещё три рассказика — в новом ROAR (ссылка в первом комменте). Спасибо Линор Горалик! > Мой одноклассник Леонид Писов-Кейков… впрочем, что дает мне право называть его «моим одноклассником»? > Знаменитого скульптора Фидия обвинили в святотатстве за то, что он изобразил на щите Афины себя и своего друга Бориса Копейщикова. Некоторые историки сообщают, что Фидию за это отрубили руки и бросили его гнить в тюрьме. Руки, возможно, бросили в ту же камеру. > Скучное совещание. Сидят директора, менеджеры разных звеньев. Флипчарт у них, полированный стол. Тут, откуда ни возьмись, на этот стол падает пикограмм антиматерии. Бряк!

Новые стихи Влада Гагина в «Волнах». думаю, поэзия это всё же стенание, крик, просто крик поди тоже раскладывается на своего рода завихрения, там происходят дифракции, там на одну волну нахлестывается другая волна

Вот такое интервью со мной в «Формаслове» — вторая часть беседы с Бориcом Кутенковым, Валерием Горюновым, Артёмом Трониным и Евгением Чахоткиным. Спасибо им большое! Говорим про студенчество, рецензии, Рубинштейна, «Полку», обряды, кладбища и прочее

Каждый год и каждый день «было третье сентября» Цветкова; помочь «Дому с маяком» — здесь. в царстве ирода-царя кровь подсохла на рассвете над страной горит заря на траве играют дети все невинны каждый наш я предам и ты предашь

Валерий Нугатов *** хорошая попалась врач и небо ласточки черкали волос заплаканных не прячь всё будет так как мы мечтали ну может и не точно так а в целом и совсем иначе чадят шашлычники в садах стрекочет пэвэо на даче резвится уточка в пруду рептилия снесла яичко так и не скажешь что в аду вот-вот начнётся перекличка _ источник: сборник «Песни и сны народов эсэсэр» (Ozolnieki: Literature Without Borders, 2026). _ #выбор_Льва_Оборина «Мне списочный верлибр надоел», — говорит в своём новом сборнике Валерий Нугатов. В самом деле, никакого хоссанитского языка и бесконечных сериальных каталогов: короткие рифмованные тексты, выдержанные в традиционных размерах, напоминают, что Дед Хоссан был искусно сработанной маской и пришло время переключаться на другое мастерство. В «Песнях и снах народов эсэсэр» есть вещи подлинно страшные (например, о мобильных телефонах, пиликающих на поле побоища). Вместе с тем известный автоматизм силлабо-тонического письма, с блеском имитируемый Нугатовым, заставляет с первого прочтения почти проскочить суть сообщения в том или ином стихотворении. Последние строки как бы берут читателя за шкирку, возвращают и разворачивают. Так и здесь. На первый взгляд — обрывки нерефлексивной, бедной речи, складывающиеся в картину чьей-то немудрёной идиллии: понятно, что ПВО в ней чужие, но шашлычники и к ним притерпелись, как к убаюкивающему стрёкоту цикад, а смерть, как говорили Бродский и Саша Васильев, это то, что бывает с другими. Но смерть не просто присутствует в этой дачной Аркадии: сама Аркадия оказывается адом. Картин ада, в котором всё вроде бы как у людей, в литературе предостаточно, и с точек зрения этики и эпистемологии они укладываются в промежуток между сартровским «ад — это другие» и довлатовским «ад — это мы сами». От поэтического текста здесь требуется найти какую-то дистанцию, и Нугатов делает это несколькими тонкими ходами, которые, стоит их заметить, разрушают ощущение автоматизма. Выражение «хорошая попалась врач» с его гендерной неуклюжестью — типичная (пост)советская речевая характеристика; эту неуклюжесть подчёркивает нарочито неграмотное (или нарочито небрежное) «и небо ласточки черкали» — издёвка над избитым лирическим образом. Дальше появляются обращение и местоимение «мы» — и тут уже настойчиво возникает вопрос: кто говорит? Говорящий и сопричастен этому миру, в том числе его речевой картине (пятая и шестая строки — совсем уже мычание), и достаточно от него отстранён, чтобы заметить его адскую сущность. В принципе, это и есть постирония. На небольшом пространстве стихотворения происходит несколько оптико-стилистических переворотов — например, от инфантильной уточки к неопределённой и не слишком лирической рептилии: то, что уточка тоже динозавр, тут может быть не важно, а вот то, что рептилией можно назвать и того самого Змея, который хитрее всех зверей полевых, явно предуготавливает финальное «адское» откровение. Что же до обманчивого покоя, о котором «мы мечтали», у стихов Нугатова есть, как мне кажется, претекст — «Алай» Марка Тарловского (1930): На склоне безотчетных гор Уже ложится снег орлиный, А зной по-прежнему остер Над недогадливой долиной. Так и земные племена Не чуют пушечных раскатов, Когда в портфелях дипломатов Уже объявлена война. А в нынешней реальности даже война, объявленная гласно и звучащая в воздухе, может не быть поводом для беспокойства. Перекличка в аду затеяна неизвестно с какой целью: куда ещё? на какой смертный бой? Или это просто «на первый-второй рассчитайсь»? Или, может, наконец начался Страшный суд. Но, кажется, дачи опустеют. #комментарий_Льва_Оборина

Валерий Нугатов *** хорошая попалась врач и небо ласточки черкали волос заплаканных не прячь всё будет так как мы мечтали ну может и не точно так а в целом и совсем иначе чадят шашлычники в садах стрекочет пэвэо на даче резвится уточка в пруду рептилия снесла яичко так и не скажешь что в аду вот-вот начнётся перекличка _ источник: сборник «Песни и сны народов эсэсэр» (Ozolnieki: Literature Without Borders, 2026). _ #выбор_Льва_Оборина «Мне списочный верлибр надоел», — говорит в своём новом сборнике Валерий Нугатов. В самом деле, никакого хоссанитского языка и бесконечных сериальных каталогов: короткие рифмованные тексты, выдержанные в традиционных размерах, напоминают, что Дед Хоссан был искусно сработанной маской и пришло время переключаться на другое мастерство. В «Песнях и снах народов эсэсэр» есть вещи подлинно страшные (например, о мобильных телефонах, пиликающих на поле побоища). Вместе с тем известный автоматизм силлабо-тонического письма, с блеском имитируемый Нугатовым, заставляет с первого прочтения почти проскочить суть сообщения в том или ином стихотворении. Последние строки как бы берут читателя за шкирку, возвращают и разворачивают. Так и здесь. На первый взгляд — обрывки нерефлексивной, бедной речи, складывающиеся в картину чьей-то немудрёной идиллии: понятно, что ПВО в ней чужие, но шашлычники и к ним притерпелись, как к убаюкивающему стрёкоту цикад, а смерть, как говорили Бродский и Саша Васильев, это то, что бывает с другими. Но смерть не просто присутствует в этой дачной Аркадии: сама Аркадия оказывается адом. Картин ада, в котором всё вроде бы как у людей, в литературе предостаточно, и с точек зрения этики и эпистемологии они укладываются в промежуток между сартровским «ад — это другие» и довлатовским «ад — это мы сами». От поэтического текста здесь требуется найти какую-то дистанцию, и Нугатов делает это несколькими тонкими ходами, которые, стоит их заметить, разрушают ощущение автоматизма. Выражение «хорошая попалась врач» с его гендерной неуклюжестью — типичная (пост)советская речевая характеристика; неуклюжесть подчёркивает нарочито неграмотное (или нарочито небрежное) «и небо ласточки черкали» — издёвка над избитым лирическим образом. Дальше появляются обращение и местоимение «мы» — и тут уже настойчиво возникает вопрос: кто говорит? Говорящий и сопричастен этому миру, в том числе его речевой картине (пятая и шестая строки — совсем уже мычание), и достаточно от него отстранён, чтобы заметить его адскую сущность. В принципе, это и есть постирония. На небольшом пространстве стихотворения происходит несколько оптико-стилистических переворотов — например, от инфантильной уточки к неопределённой и не слишком лирической рептилии: то, что уточка тоже динозавр, тут может быть не важно, а вот то, что рептилией можно назвать и того самого Змея, который хитрее всех зверей полевых, явно предуготавливает финальное «адское» откровение. Что же до обманчивого покоя, о котором «мы мечтали», у стихов Нугатова есть, как мне кажется, претекст — «Алай» Марка Тарловского (1930): На склоне безотчетных гор Уже ложится снег орлиный, А зной по-прежнему остер Над недогадливой долиной. Так и земные племена Не чуют пушечных раскатов, Когда в портфелях дипломатов Уже объявлена война. Перекличка в аду затеяна неизвестно с какой целью: куда ещё? на какой смертный бой? Или это просто «на первый-второй рассчитайсь»? Или, может, наконец начался Страшный суд. Но, кажется, дачи опустеют. #комментарий_Льва_Оборина

Валерий Нугатов *** хорошая попалась врач и небо ласточки черкали волос заплаканных не прячь всё будет так как мы мечтали ну может и не точно так а в целом и совсем иначе чадят шашлычники в садах стрекочет пэвэо на даче резвится уточка в пруду рептилия снесла яичко так и не скажешь что в аду вот-вот начнётся перекличка _ источник: сборник «Песни и сны народов эсэсэр» (Ozolnieki: Literature Without Borders, 2026). _ #выбор_Льва_Оборина «Мне списочный верлибр надоел», — говорит в своём новом сборнике Валерий Нугатов. В самом деле, никакого хоссанитского языка и бесконечных сериальных каталогов: короткие рифмованные тексты, выдержанные в традиционных размерах, напоминают, что Дед Хоссан был искусно сработанной маской и пришло время переключаться на другое мастерство. В «Песнях и снах народов эсэсэр» есть вещи подлинно страшные (например, о мобильных телефонах, пиликающих на поле побоища). Вместе с тем известный автоматизм силлабо-тонического письма, с блеском имитируемый Нугатовым, заставляет с первого прочтения почти проскочить суть сообщения в том или ином стихотворении. Последние строки как бы берут читателя за шкирку, возвращают и разворачивают. Так и здесь. На первый взгляд — обрывки нерефлексивной, бедной речи, складывающиеся в картину чьей-то немудрёной идиллии: понятно, что ПВО в ней чужие, но шашлычники и к ним притерпелись, как к убаюкивающему стрёкоту цикад, а смерть, как говорили Бродский и Саша Васильев, это то, что бывает с другими. Но смерть не просто присутствует в этой дачной Аркадии: сама Аркадия оказывается адом. Картин Ада, в котором всё вроде бы как у людей, в литературе предостаточно, и с точек зрения этики и эпистемологии они укладываются в промежуток между сартровским «ад — это другие» и довлатовским «ад — это мы сами». От поэтического текста здесь требуется найти какую-то дистанцию, и Нугатов делает это несколькими тонкими ходами, которые, стоит их заметить, разрушают ощущение автоматизма. Выражение «хорошая попалась врач» с его гендерной неуклюжестью — типичная (пост)советская речевая характеристика; неуклюжесть подчёркивает нарочито неграмотное (или нарочито небрежное) «и небо ласточки черкали» — издёвка над избитым лирическим образом. Дальше появляются обращение и местоимение «мы» — и тут уже настойчиво возникает вопрос: кто говорит? Говорящий и сопричастен этому миру, в том числе его речевой картине (пятая и шестая строки — совсем уже метрическое мычание), и достаточно от него отстранён, чтобы заметить его адскую сущность. В принципе, это и есть постирония. На небольшом пространстве стихотворения происходит несколько оптико-стилистических переворотов — например, от инфантильной уточки к неопределённой и не слишком лирической рептилии: то, что уточка тоже динозавр, тут может быть не важно, а вот то, что рептилией можно назвать и того самого Змея, который хитрее всех зверей полевых, явно предуготавливает финальное «адское» откровение. Что же до обманчивого покоя, о котором «мы мечтали», у стихов Нугатова есть, как мне кажется, претекст — «Алай» Марка Тарловского (1930): На склоне безотчетных гор Уже ложится снег орлиный, А зной по-прежнему остер Над недогадливой долиной. Так и земные племена Не чуют пушечных раскатов, Когда в портфелях дипломатов Уже объявлена война. Перекличка в аду затеяна неизвестно с какой целью: куда ещё? на какой смертный бой? Или это просто «на первый-второй рассчитайсь»? Или, может, наконец начался страшный суд. Но, кажется, дачи опустеют. #комментарий_Льва_Оборина

Моя первая редакторская публикация в «Волнах» — новые стихи Наталии Черных ― она не могла бы сказать — какой это голос ― на что он похож ― ― она знала лишь — стена огня забирает всех ― огонь приближается ― ― но ей хотелось лететь — она любила летать — она чувствовала звезду ― ― она даже могла представить — в общих чертах — падение ― страх перед вражеским налетом погасил маяки ― но зов был громче и прекраснее ―