Последний вагон уходящего поезда

Шесть рассказов в новом ROAR. Спасибо Линор Горалик за публикацию! > Фантин избивал Мириндина уже третий час. Пол и даже стены были забрызганы оранжевым, тяжелый апельсиновый запах висел в комнате. > Джордж Пузико Макбрайд, юноша из влиятельной семьи, мечтал стать кремлинологом. > Купи таблетку для пожелтения листьев осенью. Ты же не хочешь как лох, у всех желтеют, а у тебя не желтеют? > У судьи Бронзовой был любимый учитель. Тоже судья. Павел Егорыч. И этот Павел Егорыч был извращенец — лингвистический перверт, если уж говорить точно. > Решили, короче, снять телесериал для слепых. В рамках государственной программы «Берегиня-инклюзия». > В 1965 году драматург Пимпьяев, прошедший войну, получил заказ на идеологически выдержанную пьесу против стиляг.

«Ода какому цвету?» — может спросить читатель. Цвету как таковому? А может быть, чёрному, который можно считать и отсутствием любого цвета, или его ахроматическому антагонисту белому? Всё-таки чёрному: если белый складывается изо всех цветов спектра, то чёрный эти цвета прячет, погребает. Первая часть оды Яны Марковой кажется парафразом фрагмента мандельштамовского «Сёстры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы»: «Человек умирает. Песок остывает согретый, / И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут». Мандельштам разумел под вчерашним солнцем Пушкина. «Вздёрнутый белый флаг» у Яны Марковой — возможно, сам Мандельштам (всегда вздёргивавший голову — этот жест запечатлён даже в памятниках ему — и умерший в лагерном лазарете; Шаламов в «Шерри-бренди» писал о его «белых бескровных пальцах». Второй поэт, сразу припоминающийся и связанный с Мандельштамом — конечно, Целан с «Одой смерти». Да, оба поэта размышляли о том, что делать с одой в чёрное время. В чёрное время «дорогие глазницы» и дорогие слова теряют цену. Но, может быть, они остаются на чёрный день (на чёрном дне), и цена их вырастает, как это происходило с газетными новостями, которые Мандельштам претворял в стихи в «Воронежских тетрадях» — самых поразительных на русском языке черновиках, где не раз упоминается чернозём (его цвет насыщен — в отличие от «выцветшего» землистого контура лица покойника). Плодородная, порождающая сущность чёрного дана во втором фрагменте оды: это одно непрерывное предложение, где чернота обеспечивает неукротимый рост, развитие движения, а строфическая структура не в силах этому помешать: четырежды сужаясь, она всякий раз доходит до слова «чёрный», и всё начинается вновь. Чернота амбивалентна. С одной стороны, «Сон разума рождает чудовищ» — с другой, «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Ода чему-то страшному и неизвестному — в чём её цель? Кажется, не столько заговорить черноту, не столько обратиться к ней, сколько зафиксировать выброс энергии, который она породила. Смерть в первом фрагменте, её смысловые валентности во втором; в третьем же остаётся опустошение, напоминающее последние отзвуки последнего аккорда. Сколько раз говорилось, что лирический поэт сегодня — это инструмент, сложное оптическое устройство, фиксирующее реальность! В оде Яны Марковой мы видим инструмент-гибрид: и оптический, и музыкальный, оставляющий нам свою растерянность после того, как сквозь него прошёл мощный импульс. #комментарий_Льва_Оборина

Яна Маркова ОДА ЦВЕТУ 1. Синяк под солнцем, набухший снегом. В колодец сердца льется черный отвар смертоносной зари, вздернутый белый флаг выносят из лазарета. Землистый контур лица навсегда уже опостылел и выцвел. Сухая жердь припорошена, и что было, до того прошло, как кому-нибудь вспомнилось. Ну а после? Мы выставляем цену. 2. О чём ты думаешь? — Я думаю только о черном цвете, о коридорах, где ноги проносят в мгновение ока за поворотом ключа и вспышкой фонарика без остановок на шаг, без потрясающих землю толчков гравитации, и капли света соскальзывают по стене непрерывно, на пленке их ничто не удержит, но не скроет их черный цвет, о котором раздумывает всякий час, особенно за час до будильника, когда рыбацкий крючок подсаживается на лёгкое, и к потолку поднимается тень распростёртая в самых своих сокровенных одеждах и пятнах от соли со дна глаз, и неважно, чьих, если в центре всегда остаётся черный зрачок, из которого мчится собака как брошенный камень, ребрами пересчитывая коленца темной молнии, в молоко улетевшей из вспененного источника мысли, и ласточка-воронок касается устья краешком крыла и падает, бьется в тенетах горькой травы у черной заводи, куда не завести, а иначе не выйти, откуда не перебежать, и если не уклонишься, то уже не отвертишься, так бы и так, и куда там в противном случае не повернуть, где бы, безотносительно отражений и взглядов на природу и цвет единственный черный 3. укутался сегодня свет в последние обрывки вчерашних начерно газет в чистовике на парапет вступает белизна и самый тихий адмирал на море черном утонул но мира не узнал недорого стоят слова ушла из меня голова _ источник _ #выбор_Льва_Оборина

Глаза, антропный принцип, мир таков, поскольку мы из круглых облаков глядим невыпадающей черникой, но мы в недоуменьи хелицер, как голодал немецкий офицер перед Герникой; покуда мы глядим во все концы, к нам прилетают быстрые скворцы, выклёвывают зрение черничных бессмысленных шаров, о пустяке смеются на свободном языке, в котором много и десятеричных Весной этого года вышел поэтический сборник Льва Оборина «Веревки в болоте». С позволения автора редакция «несовременника» отобрала шесть стихотворений из новой книги и попросила Владу Баронец их прокомментировать:

Сегодня антропный принцип можно сформулировать следующим образом: мир таков, потому что в нём есть мы. Хороших натуралистов из людей не получается, поскольку тяга к вмешательству пока что превосходит способность (или желание) мирно созерцать. Подборка Льва Оборина даёт нам возможность наблюдать наблюдателя, то есть, по сути, себя самих...

Читайте подборку Льва Оборина «Идеально гладкие вещи» на нашем сайте.

Большое спасибо «Несовременнику» и Владе Баронец

А вот и вторая часть нашего большого путеводителя по русской детской литературе! Новые списки о не новых книгах — среди них и очень известные, и почти совсем забытые. Романы Чарской и Гарина-Михайловского, сатириконовский юмор Аверченко и Саши Чёрного, многообразие приключенческого романа — обо всём этом здесь: • Для девочек и про девочек • Школы, пансионы, гимназии • Фантазии модернизма • Без сиропа: «Сатирикон» • Приключенческий роман

Города и малые острова моются в карте, прекрасная синева напоминает: она конечна. Она делает это настолько беспечно, что мало кто задаётся вопросом, хорошо ли в её сиянье ходить безголосым. Ну а что ещё можно наверняка выжать из раненого языка, плачущего, что бруствер — последнее, что он видит? Ухо его не слышит, глаз охотнее въедет в синестезию ресурсности. Что-то дало умирающему пинка, и он больше не сунется.

Валерий Горюнов, Борис Кутенков, Артём Тронин и Евгений Чахоткин cделали со мной интервью в двух частях — вот первая, в «Лиterraтуре»: оценка поэтических книг, ризома и иерархия, Констанин Рубинский и суздальские семинары, переводы на разные языки и неотрадиционализм, америка и журнал Rolling Stone.

Валерий Горюнов, Борис Кутенков, Артём Тронин и Евгений Чахоткин cделали со мной интервью в двух частях — вот первая, в «Лиterraтуре»: оценка поэтических книг, ризома и иерархия, Констанин Рубинский и суздальские семинары, переводы на разные языки и неотрадиционализм, америка и журнал Rolling Stone.

Валерий Горюнов, Борис Кутенков, Артём Тронин и Евгений Чахоткин cделали со мной интервью в двух частях — вот первая, в «Лиterraтуре»: оценка поэтических книг, ризома и иерархия, Констанин Рубинский и суздальские семинары, переводы на разные языки и неотрадиционализм, америка и журнал Rolling Stone.

Новый выпуск подкаста «Между строк»! Лев Оборин и поэт Олег Дозморов говорят о позднем шедевре Олега Чухонцева — стихотворении «Кыё! Кыё!..». Как работают в этой вещи эмоция и суггестия, личное и мифологическое? Почему встречи с сирыми и увечными людьми — постоянный мотив в чухонцевской поэзии? Бывают ли стихи, которые Ватсон понял бы лучше Холмса, и что здесь похоже на музыку Led Zeppelin? Apple Podcasts: https://clck.ru/3UCGF5 Castbox: https://clck.ru/3UCGDg Spotify: https://clck.ru/3UCGB2 Яндекс.Музыка: https://clck.ru/3UCG9c YouTube: https://clck.ru/3UC8tZ

Новый выпуск подкаста «Между строк»! В новом выпуске подкаста «Между строк» Лев Оборин и поэт Олег Дозморов говорят о позднем шедевре Олега Чухонцева — стихотворении «Кыё! Кыё!..». Как работают в этой вещи эмоция и суггестия, личное и мифологическое? Почему встречи с сирыми и увечными людьми — постоянный мотив в чухонцевской поэзии? Бывают ли стихи, которые Ватсон понял бы лучше Холмса, и что здесь похоже на музыку Led Zeppelin? Apple Podcasts: https://clck.ru/3UCGF5 Castbox: https://clck.ru/3UCGDg Spotify: https://clck.ru/3UCGB2 Яндекс.Музыка: https://clck.ru/3UCG9c YouTube: https://clck.ru/3UC8tZ

Поговорил с Олегом Дозморовым об одном из любимых стихотворений

чёрные копатели (но не всякий ли копатель чёрен, выносящий на тугой спине земляных лопаты зёрен?) неприкосновенный весь растратили свет, фонтаном бивший из земли, на сырье для спичек извели — чтобы те, заведомо сырые, брякая в карманах до конца, слушали приказы боевые человека с примесью лица; выжившие вспомнят, как скелет искушал их низкой верой — и как им в лицо смеялся свет, отдающий серой

Вероника Чуян, 29 лет, маникюрщица. Убита во время массированного обстрела российскими войсками Киева 2 июня 2026. Не успела добежать до укрытия вместе с двумя детьми, Джасим и Дейкобом, двух и четырех лет, и их бабушками. Младший сын в реанимации с тяжелыми осколочными ранами.

Они осуществляют на практике метод, который можно назвать картографированием афазии. Их общий жест — не прорыв к утраченной «подлинной» речи, а создание глоссария утрат. Новый выпуск авторской рубрики культуролога Александра Маркова «Поэзия + наука» посвящен поэту Льву Оборину и философам Анне Ганже и Максиму Жиганову. https://prosodia.ru/catalog/shtudii/glossariy-utrat-veryevki-stalagnaty-i-pravo-na-rasteryannost/

Спасибо Александру Маркову за неожиданное прочтение!

В детский день — наш новый большой спепроект! Книги для детей на русском языке существуют уже больше трёхсот лет, а полноценная детская литература — как минимум двести пятьдесят. Многие книги, которыми когда-то зачитывались дети (или для которых полные надежд авторы желали такой судьбы), сегодня прочно забыты, их не найдёшь в магазинах и обычных библиотеках. Другие, особенно начиная со второй половины XIX столетия, стали классикой и остаются в непременном круге чтения. «Полка» хочет ещё раз взглянуть на эту долгую, сложную и очень интересную историю: с помощью наших экспертов мы отобрали несколько сотен самых ярких детских книг с XVIII века до современности. Мы начинаем публиковать наш большой путеводитель по русской детской литературе — и надеемся, что для наших читателей всех возрастов это станет поводом вспомнить любимые книги или открыть незнакомые!

В детский день — наш новый большой спепроект! Книги для детей на русском языке существуют уже больше трёхсот лет, а полноценная детская литература — как минимум двести пятьдесят. Многие книги, которыми когда-то зачитывались дети (или для которых полные надежд авторы желали такой судьбы), сегодня прочно забыты, их не найдёшь в магазинах и обычных библиотеках. Другие, особенно начиная со второй половины XIX столетия, стали классикой и остаются в непременном круге чтения. «Полка» хочет ещё раз взглянуть на эту долгую, сложную и очень интересную историю: с помощью наших экспертов мы отобрали несколько сотен самых ярких детских книг с XVIII века до современности. Мы начинаем публиковать наш большой путеводитель по русской детской литературе — и надеемся, что для наших читателей всех возрастов это станет поводом вспомнить любимые книги или открыть незнакомые!

Геннадий Каневский *** в овощном новогоднем, на две части расколотом очередью, где каждому — по плодам, красные яблоки звякают «джо́натан!», «джо́натан!», но мы-то знаем: правильно — «ионатáн». мы-то знаем и помним, читали и плавали, пели затменье всех угловатых букв. нам скала и песок — вместо льда и пламени, фиги и смоквы — вместо капуст и брюкв. но когда пелена перед глазами расстелется, и пойдёт певец в услужение палачу, вот тогда обнимутся два угловатых деревца — чёрное и белое — ну а я замолчу. я и так говорил много пустого, лишнего. «фарисеи, — кричал, — переписали закон!» сделай мне, милая девушка, бутерброд и яичницу, если когда-то в жизни я был с тобою знаком. _ источник: фб автора _ Геннадий Каневский любит объединять реалии разных эпох, причём более новые подсвечивают неизбывность древних сюжетов. Плаванье к Трое сопровождается злой музыкой Яна Тирсена, а накануне убийства царевича Димитрия «радиостанции углича транслируют целый день / колокольную музыку по заявкам нквд». Сюжет нового стихотворения располагает к такому же смешению, причём многократному — поэтому в нём, при всей лёгкости дикции, немало тёмных мест. Можно было бы сказать, что библейские имена и образы, наложенные на картины публичной повседневности, отсылают к фокусам популярной культуры — движение это на самом деле взаимонаправленное, растущее из глубины карнавальности: в рок-опере «Иисус Христос — суперзвезда» полно шутливых отсылок к современности, но много столетий до неё сюжет Рождества транслировался не только в возвышенных богослужениях, но и в народных вертепных представлениях. В русской поэзии это смещение/совмещение почувствовали Бродский («В Рождество все немного волхвы. / В продовольственных слякоть и давка…» — кажется, прямой претекст первых строк стихотворения Каневского) и ещё раньше Пастернак, у которого в «Рождественской звезде» вокруг Вифлеема развёрнут зимний пейзаж русской деревни, а перед волхвами «странным виденьем грядущей поры / Вставало вдали все пришедшее после». В нашем стихотворении рождественский троп прикрыт новогодним — более светским, не одобряемым церковью. При этом празднование Нового года мало где так распространено, как на постсоветском пространстве. На Западе главным зимним праздником остаётся Рождество. В Израиле есть Ханука, а для нового года — осенняя Рош ха-Шана. Герой стихотворения оказывается на перекрёстке традиций — и видит в этом возможность для сопоставлений. Из-под новой праздничной суеты, которую символизируют ярко-красные яблоки американского сорта Джонатан, вырывается символика древнего праздника, а из-под неё — ономастика Ветхого завета. Ионафан — имя царевича, сына Саула и друга Давида. Имя это означает «Божий дар». Божий дар не следует путать с яичницей, которую спрашивает в конце стихотворения герой, прошедший в своей фантазии через слои времён и культур — и ощущающий родство с общностью «нас», которым такие путешествия тоже доступны. Кажется, мы уже показали, что этот герой — читатель русской поэзии: появление «капуст и брюкв» и «палача» недвусмысленно указывает на «Заблудившийся трамвай» Гумилёва, герой которого также совершает невероятное путешествие сквозь время и пространство — но это путешествие гораздо трагичнее. Собственно, понимание трагедии, через которую непременно переезжает колесо древнего сюжета, и заставляет героя вынырнуть из фантазии. Лев с агнцем не возлягут, а вот поэт в услужение к палачу пойдёт, и угловатые буквы, в которых можно увидеть отсылку к любому из релевантных алфавитов, смешают чёрное и белое. Тут-то и время замолчать, зашутить неловкую паузу, заесть страх. _ #выбор_Льва_Оборина #комментарий_Льва_Оборина