Последний вагон уходящего поезда

Валерий Нугатов *** хорошая попалась врач и небо ласточки черкали волос заплаканных не прячь всё будет так как мы мечтали ну может и не точно так а в целом и совсем иначе чадят шашлычники в садах стрекочет пэвэо на даче резвится уточка в пруду рептилия снесла яичко так и не скажешь что в аду вот-вот начнётся перекличка _ источник: сборник «Песни и сны народов эсэсэр» (Ozolnieki: Literature Without Borders, 2026). _ #выбор_Льва_Оборина «Мне списочный верлибр надоел», — говорит в своём новом сборнике Валерий Нугатов. В самом деле, никакого хоссанитского языка и бесконечных сериальных каталогов: короткие рифмованные тексты, выдержанные в традиционных размерах, напоминают, что Дед Хоссан был искусно сработанной маской и пришло время переключаться на другое мастерство. В «Песнях и снах народов эсэсэр» есть вещи подлинно страшные (например, о мобильных телефонах, пиликающих на поле побоища). Вместе с тем известный автоматизм силлабо-тонического письма, с блеском имитируемый Нугатовым, заставляет с первого прочтения почти проскочить суть сообщения в том или ином стихотворении. Последние строки как бы берут читателя за шкирку, возвращают и разворачивают. Так и здесь. На первый взгляд — обрывки нерефлексивной, бедной речи, складывающиеся в картину чьей-то немудрёной идиллии: понятно, что ПВО в ней чужие, но шашлычники и к ним притерпелись, как к убаюкивающему стрёкоту цикад, а смерть, как говорили Бродский и Саша Васильев, это то, что бывает с другими. Но смерть не просто присутствует в этой дачной Аркадии: сама Аркадия оказывается адом. Картин ада, в котором всё вроде бы как у людей, в литературе предостаточно, и с точек зрения этики и эпистемологии они укладываются в промежуток между сартровским «ад — это другие» и довлатовским «ад — это мы сами». От поэтического текста здесь требуется найти какую-то дистанцию, и Нугатов делает это несколькими тонкими ходами, которые, стоит их заметить, разрушают ощущение автоматизма. Выражение «хорошая попалась врач» с его гендерной неуклюжестью — типичная (пост)советская речевая характеристика; эту неуклюжесть подчёркивает нарочито неграмотное (или нарочито небрежное) «и небо ласточки черкали» — издёвка над избитым лирическим образом. Дальше появляются обращение и местоимение «мы» — и тут уже настойчиво возникает вопрос: кто говорит? Говорящий и сопричастен этому миру, в том числе его речевой картине (пятая и шестая строки — совсем уже мычание), и достаточно от него отстранён, чтобы заметить его адскую сущность. В принципе, это и есть постирония. На небольшом пространстве стихотворения происходит несколько оптико-стилистических переворотов — например, от инфантильной уточки к неопределённой и не слишком лирической рептилии: то, что уточка тоже динозавр, тут может быть не важно, а вот то, что рептилией можно назвать и того самого Змея, который хитрее всех зверей полевых, явно предуготавливает финальное «адское» откровение. Что же до обманчивого покоя, о котором «мы мечтали», у стихов Нугатова есть, как мне кажется, претекст — «Алай» Марка Тарловского (1930): На склоне безотчетных гор Уже ложится снег орлиный, А зной по-прежнему остер Над недогадливой долиной. Так и земные племена Не чуют пушечных раскатов, Когда в портфелях дипломатов Уже объявлена война. А в нынешней реальности даже война, объявленная гласно и звучащая в воздухе, может не быть поводом для беспокойства. Перекличка в аду затеяна неизвестно с какой целью: куда ещё? на какой смертный бой? Или это просто «на первый-второй рассчитайсь»? Или, может, наконец начался Страшный суд. Но, кажется, дачи опустеют. #комментарий_Льва_Оборина