Владимир Сорокин

Спустившись вниз, я вошла в столовую, где завтракали отдыхающие, и замерла в изумлении: вместо людей за столами сидели МЯСНЫЕ МАШИНЫ! Они были АБСОЛЮТНО мертвы! В их уродливых, мрачно-озабоченных телах не было ни капли жизни. Они поглощали пищу: кто мрачно-сосредоточенно, кто бодро-суетливо, кто механически-равнодушно. За нашим столом сидела пара. Они ели живые фрукты: груши, черешню и персики. Но эти чудесные персики не могли и на толику оживить их тела! Зачем же они их ели? Это было так смешно! Я расхохоталась. Все прекратили есть и уставились на меня. Их лица повернулись ко мне. И впервые в жизни я не увидела человеческих лиц. Это были морды мясных машин. И вдруг эту массу мертвого мяса рассек луч света: через столовую ко мне шел Адр. Он был СОВСЕМ ДРУГОЙ! Он был живым. Он не был машиной. Он был моим БРАТОМ. И у него было СЕРДЦЕ. Оно сияло Светом Изначальным. Я двинулась ему навстречу. И мы обнялись посреди мира чудовищ. По телам мясных машин как черви поползли смешки. Одна из жующих машин открыла рот и громко изрекла: — А еще говорят, что в МГБ не умеют любить! И столовая наполнилась жирным хохотом мясных машин... С этого дня я стала видеть сердцем. С мира спала пленка, натянутая мясными машинами. Я перестала видеть только поверхность вещей. Я стала видеть их суть.

— ВЕЛИЧИЕ РУСИ НАШЕЙ СЛАВНОЙ С НАРОДОМ ВЕЛИКИМ С ИСТОРИЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ С ПАМЯТЬЮ ПРАВОСЛАВНОЙ С МИЛЛИОНАМИ РАССТРЕЛЯННЫХ ЗАМУЧЕННЫХ УБИЕННЫХ С ЗАМОРДОВАННОЙ ВОЛЕЙ С БЛАТНЫМИ КОТОРЫЕ СЕРДЦЕ ТВОЕ ВЫНИМАЮТ И СОСУТ И С РАЗМАХОМ ВЕЛИКИМ С ПРОСТОРОМ НЕОБЪЯТНЫМ С ПРОСТЫМ РУССКИМ ХАРАКТЕРОМ С ДОБРОТОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ И С ЛАГЕРЯМИ ГРОЗНЫМИ С МОРОЗОМ ЛЮТЫМ С ПРОВОЛОКОЙ ЗАИНДЕВЕВШЕЙ В РУКИ ВПИВАЮЩЕЙСЯ И СО СЛЕЗАМИ И С БОЛЬЮ С ВЕЛИКИМ ТЕРПЕНИЕМ И ВЕЛИКОЙ НАДЕЖДОЮ... Марина плачет от восторга и сладости, плачет слезами умиленного покаяния, радости и любви, а ОН говорит и говорит, словно перелистывает страницы великой, не написанной еще книги. Снова возникает голос протодиакона, искусным речитативом присоединяется к хору: Кто говорит, что ты не из борцов? Борьба в любой, пусть тихой, но правдивости. Ты был партийней стольких подлецов, Пытавшихся учить тебя партийности... Марина не понимает, зачем он это читает, но вдруг всем существом догадывается, что дело совсем не в этом, а в чем-то другом — важном, очень важном для нее! Снова приближается бледное треугольное лицо с развалом полуседых прядей: ЖИТЬ БЕЗ ЛЮБВИ НЕВОЗМОЖНО, МАРИНА! НЕВОЗМОЖНО!! НЕВОЗМОЖНО!!! Лицо расплывается, и на высоком синем небе, посреди еле заметно поблескивающих звезд проступают ровные серебряные слова: ЖИТЬ БЕЗ ЛЮБВИ НЕВОЗМОЖНО, МАРИНА! — Но как же быть? — шепотом спрашивает она и тут же вместо серебра выступает яркое золотое: ЛЮБИТЬ!

— Вы же мастер слова, не так ли? — спросил Сталин. — Я... член Союза писателей, товарищ Сталин, — глухо произнес Толстой. Сталин пристально заглянул ему в глаза, сделал шаг назад, размахнулся и ударил Толстого кулаком в лицо. Толстой размашисто упал на стол, узкая лысоватая голова его гулко ударила в золотого медведя и опрокинула его. Остатки икры, вылетев из серебряных ведерок, попали на костюмы Кагановича, Маленкова и Булганина. Сталин схватил золотую чашу с оленьим паштетом, нахлобучил на голову ворочающегося на столе Толстого, затем схватил писателя за мосластую руку, потянул со стола: — Стоять! Толстой, давя хрусталь, слез со стола и встал, пошатываясь. Золотая чаша сияла у него на голове, выдавленный паштет валился писателю на плечи и грудь, кровь текла из разбитых губ. — К сожалению, вот так выглядит современная советская литература, — показал Сталин на Толстого, подошел к своему месту и сел. — Идите, товарищ Толстой, приведите себя в порядок и присоединяйтесь к нам.

Он осторожно вытащил из кармана куртки растопыренную пятерню. Пальцы были выпачканы в норме. Женька обиженно чмокнул: — Во, бля... я ж выложить не успел... а этот хуй меня ногой. Пакет разорвался. И она жидкая была, хоть пей... Он держал руку перед собой. — А может, не вся вытекла? — робко спросил Сергей. — Да какой там... — Изгибаясь, Женька пальцами другой руки достал разорванный пакет. — Вообще-то, не вся еще... — Ну, и порядок. Чего такого. А куртку Людка твоя постирает. — Будем надеяться. — Женька посмотрел на пакет и тряхнул головой. — Ну ладно, делать нечего. Он подставил рот под дыру, сжал пакет ладонями. Жидкая норма потекла в рот. — Жек! Мож, я сбегаю пока? А то закроют. — Давай. — Чего брать-то? Пузырь или краснуху? — Пузырь.

Горели свечи, рядом в кухне что-то жарили, и я отчетливо представил себе камин, где горит Толстой и, скажем, Достоевский. А это очень увесистые тома, как два полена. И вдруг я подумал, что ведь пропадает тепло! В эту секунду щелкнуло. Я несколько раз выкидывал книги на помойку. Не сжигал. Чистил библиотеку. Но если у меня есть идея, если она увесистая, она может родить некий мир. И моя задача — убедительно описать этот мир. Вот и все на самом деле. А эта идея... довольно увесистая. Она сразу многое тянет за собой. Как всегда, мое главное удовольствие было — создать убедительный мир этой необычной страсти. Литература — это не что, а как. Вот. Я девять месяцев посвятил этому. Родил.

Рождественские молебны учащихся церковно-приходских школ. Всероссийский конкурс ледяной скульптуры коня государева Будимира. Лыжный забег с китайскими роботами. Катания на санках с Воробьёвых гор. Почин учащихся 62-й школы. Зашла Марфуша на последний листок:

Учащиеся церковно-приходской школы № 62 решили и в Светлый Праздник Рождества Христова продолжить патриотическое вспомоществование Болшевскому кирпичному заводу по государственной программе «Великая Русская Стена».

Не успела в личные новостушки соскочить, а сзади дед табачным перегаром задышал: — Доброе утро, попрыгунья! Чего новенького в мире? — Школьники и в Рождество кирпичи лепят! — отвечает Марфуша. — Во как! — качает дед головой, на пузырь светящийся смотрит. — Молодцы! Эдак Стену к Пасхе закончат!

Писатели — это тяжелые танки: им нужно время, чтобы навести подробную оптику на объект. Но если объект так стремительно двигается и мутирует, надо постоянно обновлять оптику, а это сложно. В девяностые годы я не писал романы: время так стремительно менялось, что язык литературы не успевал за ним. Тогда самым быстрым было ТВ. Сейчас ситуация похожая, но телевидение обесценилось — его уже мало кто смотрит. А мир еще более усложнился: он семимильными шагами двигается в сторону гротеска. Чтобы описывать его адекватно, нужна либо рама из супергротеска, либо чистая феноменология, но это уже документальная литература. Так что сейчас я в очередной раз решил помолчать. Это надо уметь делать писателю: лучше накопить литературную сперму и подготовить оптику.

Любезный и временно далёкий друг мой, многодосточтимый Платон Ильич! Ни на секунду не сомневаясь в том, что времена наши пожрутся мраком забвения под натиском немилосердных стихий, тешу себя утопической надеждою, что письменные свидетельства о нынешнем времени всё-таки переживут его. Не осуждайте же мою капризную настойчивость, ибо временами я чувствую себя если не Страбоном, то уж непременно новым Пименом, и с этим решительно ничего нельзя поделать. Я обязан свидетельствовать. О прошлом. О будущем. И о настоящем. Сперва отвечаю на человеческий вопрос Ваш: живётся мне по-прежнему здорово, глухо и смирно, но совсем недурно в тени роскошного и монументального фейерверка кровавой грязи, который здесь бьёт и бьёт, вовсе не собираясь иссякать. Белые бомбомёты, мокрые ремингтонисты, коммунистические капиталисты, жох и ничка, чжуаншипинь, мокрая шпана, полька с ходом, старые убивцы, поперечный аэропиль, бас Шаляпина и художественный свист Сюй Моу в небе московском — всё это навеки с нами и по сей час.

В Японии вокруг старых швейных машин существует целая инфраструктура второй жизни: мастерские, сервисы, небольшие магазины, частные специалисты. Хорошая вещь не обязана быть новой – но она обязательно должна быть достойна ремонта. Юлианна, автор Daily logos, пишет об этом после рассказа о собственных винтажных машинах, которые она коллекционирует, и разбирается, почему в Японии есть спрос на старую технику и что за ним стоит. Юлианна часто начинает с того, что находится перед глазами. Вот платье, которое она сама сшила по мотивам Simone Rocha: шесть метров жаккарда, органза, двенадцать метров косой бейки и сто пуговиц ручной работы. Дальше сам собой развивается разговор о мастерстве, о том, почему ручной труд и потраченное время становятся частью ценности предмета.  А ещё она пишет о вещах, которые нельзя потрогать руками. Об эмиграции – через русский язык, память и ощущение дома после многих лет в другой стране. Об «Одиссее» – через нарушенную хронологию и флэшбеки (много ли среди нас тех, кто читал Гомера в шестом классе?). Юлианна больше десяти лет живёт в Южной Корее, шьёт одежду по кутюрным канонам. занимается репродукцией корейской народной живописи и изучает культурологию в РГГУ. Впечатляющая биография, впрочем, темы и тексты тоже – стоит заглянуть хотя бы из любопытства.

Как вам удалось создать в "Теллурии" пятьдесят разных языков для пятидесяти разных персонажей? — Принцип один: мне надо отождествиться с носителем этого языка, почувствовать его дыхание и интонацию. Грубо говоря, влезть в чужую кожу. Если это получается, то остальное — дело техники. Если не получается влезть, я не пишу. Это специальная медитативная практика, схожая с даосской: надо поставить себе задачу и выдвинуть антенну подальше. Древние даосы, например, могли превращаться в тигров или лис. Сила отождествления! В Гуанчжоу стоит на горе памятник пяти даосам, которые ушли в горы и превратились в пять козлов. Мне кажется, писателю есть чему у них поучиться. Как только персонаж в тебе завибрирует, остальное легко. А если нет вибраций — надо заняться чем-то другим, дрова колоть, например, или жарить на углях козлятину для близких друзей…

Русский мужик, безусловно, беден, неграмотен и бесправен, в чем, естественно, виноват вовсе не он; он беднее и бесправнее западных крестьян, он невзрачнее их, но при всей своей серости он чрезвычайно добр. Православной добротой, которой нет ни у немцев, ни у англичан, ни у французов. — И что же это за православная доброта? — Это то, что позволяет им называться русскими. — Не понимаю... — дернул плечом Клюгин. — Конечно не понимаете! Да и невозможно это понять, невозможно. В это только поверить можно или сердцем почувствовать, а понять ни-ни. Я и сам раньше-то, когда в столицах, эдакий ученый муж, просвещение да наука, а сюда, бывало, приеду — так чувствую себя чуть ли не Юлием Цезарем. А потом, попозже, понял, что ни наука наша, ни культура ближе к Богу нас не делают. И главное, что я вам скажу, мужики нас гораздо сильнее в вере, хоть и неграмотные и плохо понимают, что там отец Агафон читает. А еще... — Он задумался на мгновенье, теребя свой пухлый подбородок, — есть в них что-то такое, что словом выразить трудно. Надежда... или святость какая-то... в общем-то, что наш русский мужик святой — я не сомневаюсь.

Достоевский — удивительный писатель: он умеет завораживать и отталкивать одновременно. Это действует на людей и не всегда приятно: вспомним ненависть к нему Набокова, который его побаивался и всячески старался унизить. Фёдор Михайлович — мастер постановки великих вопросов, как и Ницше, которому очень понравились «Записки из Мёртвого дома».

Стилистически он меня дико раздражает — как пьяный, вонючий бомж в ресторане. Его стиль катастрофически неряшлив. Но этот бомж говорит то, что все вдруг забывают о еде и слушают. С Достоевским, с его образами и с ним самим, хочется работать. В своё время я написал пьесу Dostoevsky-trip о литературных наркоманах, решивших попробовать новый наркотик — Достоевский. Он оказывается для них смертельным.

Этот писатель, как никто, выразил бездны и взлёты русского характера: наш агрессивный коллективизм, тягу к иррациональному, неумение, а главное — нежелание выстроить «нормальную жизнь», романтический мистицизм, совокупляющийся с мазохизмом, и умение, как писал Мамлеев, «превращать проклятия в акт благодати».

Сорокин напишет новый текст в рамках программы Writing the Prado Владимир Сорокин стал первым российским участником программы музея Прадо, фонда LOEWE и журнала Granta. В рамках резиденции приглашенные авторы исследуют коллекцию музея: постоянную экспозицию, реставрационные мастерские, лаборатории и хранилища. Итогом работы становится новый текст, в случае Сорокина — в двуязычном издании на испанском и английском языках.

Когда в час сгущения зимних сумерек я чувствую нарастание беспричинной злобы и покалывание в кончиках пальцев, когда жена фальшивым голосом сообщает мне, что она снова должна ехать в Ленинград на консультацию к профессору Лебедеву «по женским делам», когда секретарь Союза писателей приглашает меня к себе на дачу в Переделкино и, прохаживаясь между тоскливо скрипящих сосен, предлагает взяться за самую важную и нужную тему, которая, «к сожалению, еще неглубоко вспахана нашей отечественной прозой», когда в школьных брюках сына я нахожу рваный презерватив, когда в ресторане ЦДЛ не оказывается маслин и куриных котлет де-воляй, когда ломаются сразу обе мои пишущие машинки, когда прижатая мною к стене домработница бормочет, что «сегодня неудобный день», когда ночью ко мне вваливается пьяный и плачущий собрат по перу, чтобы сначала сообщить «об окончательном разрыве с Соней», а под утро, что «он закрыл тему любовного треугольника», когда, наконец, мне фатально не хватает витамина B-12, я понимаю, что готов открыть мою железную коробку из-под зубного порошка «Свежесть». Обычно я открываю ее поздним вечером, заперевшись на ключ в своем кабинете. Эта коробка полна разноцветных таблеток: желтых и розовых, синих и зеленых, красных и оранжевых. Надо просто выбрать одну из них. Я поднимаю голову вверх и, глядя на портрет Тургенева, на ощупь вынимаю одну из таблеток. Это синяя таблетка. Еще ни разу я не пробовал ее.

Если бы люди продолжали печатать и читать книги до сих пор, я бы в лучшем случае жарил дораду на гриле в каком-нибудь курортном отеле, в худшем – варил спагетти в забегаловках родного Будапешта. И шеф-поваром я не стал бы никогда: не умею руководить людьми. Но, слава Огню, уже давным-давно встал и ржавеет мировой печатный станок. Эпоха Гутенберга завершилась полной победой электричества. В нашем мире продолжают печатать только деньги. Даже марки почтовые ушли в небытие. А купюры – живы… В отличие от книг, деньги плохо горят. Поэтому на них и не жарят. Удивительно, что наличные еще до сих пор в ходу. О, Ассигнация! Ты оказалась невероятно устойчивой в океане электронных вспышек. И все же: да здравствует Литература! С тех пор как человечество перестало печатать книги и навсегда сделало лучшие из них музейными экспонатами, book’n’grill появился на свет. Люди всегда тянутся к запретному плоду. Девяносто процентов отпечатанных человечеством книг были сданы в утиль или просто выброшены на помойки, чтобы не занимали пространство в квартирах. А вот оставшиеся десять, осевшие в музеях и библиотеках, вдохновили лучшую часть человечества на удивительную страсть. Первый стейк был зажарен двенадцать лет назад в Лондоне на пламени первого издания “Поминок по Финнегану”, выкраденного из Британского музея. Его приготовили и съели четверо великих мужей – психоаналитик, флорист, биржевой брокер и контрфаготист. Так родился book’n’grill. Это положило начало великой страсти, ставшей за эти стремительные годы великой традицией…

— Кончен с августом расчёт, товарищ комдив, — отрапортовал капитан. Генерал кивнул, захлопнул планшет и болезненно сощурился на моросящее небо: — Да… дожди не ждут указок. Двинулись вдоль отдыхающих солдат. Завидя комдива, они вставали, вытягиваясь, отдавали честь. — Посмотрите, товарищ комдив, — серая вода течёт струйками с зелёных касок. Генерал качнул головой. Спустились в окоп, подошли к блиндажу. Из двери выскочил молодой сержант, вытянувшись, собрался было рапортовать, но генерал устало махнул: — Вольно. От дождя звенит в ушах. — А мы его не замечаем, товарищ комдив, — осмелев, улыбнулся солдат и, подтянувшись, добавил: — Разрешите доложить! Осень с нами в блиндажах греется горячим чаем! — Осень? — Так точно. — В блиндаже? — Так точно. — Любопытно… Генерал вошёл внутрь блиндажа, махнул вскочившим солдатам: — Вольно. Отдыхайте. Солдаты робко сели. Посреди широкой колоды чадила портяночным фитилём сплющенная гильза. Солдаты с дымящимися кружками в руках сидели вокруг колоды. Осень примостилась в углу. На ней было длинное грязное пальто, огромные не по размеру сапоги и соломенная шляпка с облупившимися деревянными вишнями на полях. Возле серых губ она держала кружку. — Давно в расположении дивизии? — С августа, с конца, товарищ комдив, — шепнул сержант, — под Смоленском подобрали. Наверно, из окружения. Она, товарищ комдив, ничего не говорит почему-то. — Тааак. Интересно. Вас как зовут? — повернулся он к Осени. Осень молчала. — Вы что — глухая? Осень молчала. — Документы есть? Имя? Фамилия? В каких войсках? Кем? Медсестрой? Радисткой? Зенитчицей? Осень молчала, глядя на него большими грустными глазами. Осень расстреляли на следующее утро. Дождь перестал. Ночью подморозило. Четверо смершевцев дали залп. Босая Осень повалилась на дно воронки, от соломенной шляпки отлетел кусок вишни. Смершевцы забросали Осень валежником. Через час пошёл первый снег.

Как справедливо признался один чеховский персонаж: "Без еды человек не может существовать". И он был прав! Но один булгаковский персонаж добавил, что нужно еще не только знать, что и как ты ешь, но и что при этом говорить и думать. Еда — огромная тема в культуре. Вспомним великого Рабле или фильм "Большая жратва". Я согласен, что еда в современном обществе теснит акт любви, культура ресторанов становится все более изощренной. С убогими советскими временами сравнивать не будем, а вот европейские старожилы свидетельствуют, что никогда прежде мир тамошних столичных ресторанов не был столь разнообразным. Почему? Думаю, это связано с растущей технологичностью общества в целом и с едой как устойчивым рыночным продуктом. Секс-шопы, кстати, стали тоже гораздо разнообразней.

— Из деревни Полушкино Костромской области. — А что там? — Там жила одна женщина в середине прошлого века. По фамилии Наделина. У нее под избой был погреб. Чистый аккуратный погреб, в котором ничего никогда не стояло. И эта Наделина каждый год рожала по ребенку от разных отцов. И сразу убивала его. Всего Наделина родила двадцать шесть детей. И ни один не выжил. Зато каждое утро она спускалась в свой погреб и поливала землю своим молоком. — Ты веришь в эту землю? — спросил магистр. — Конечно. — Савелий открыл банку, золотой ложечкой зачерпнул земли, плюнул в ложку и образовавшейся кашицей залепил магистру ухо. Магистр повернул голову на другой бок. Савелий залепил ему второе ухо и пошел ставить банку на место. Магистр встал с колен, стряхнул с пиджака крошки земли, положил кейс на стол. Вернулся Савелий. — Когда вынимать? — слишком громко спросил магистр. — На третьи сутки, — сказал ему Савелий. — Только водой не смывай. — Что? — Водой, говорю, не смывай! Пальцами расковыряй! Или лакеев своих попроси! — закричал ему в лицо Савелий.