О Русских, философии и коррупции (продолжение)
Разумеется, философии органично пропускать через себя то, как сущее воплощается в том или ином мировоззрении — от языческих традиций Китая и Индии до «системы безумия» классической немецкой философии или французских просветителей. Русской мысли это особенно близко — в силу того самого дара «всемирной отзывчивости», о котором говорил Достоевский: способности услышать и понять чужое так, как сам чужой не всегда способен.
Но дар отзывчивости — это именно дар, а не отсутствие своего. Эхо не рождается само по себе — ему нужна гора. Чтобы отзываться на чужое и понимать другого — сначала надо быть кем-то.
Ибо первичность личностного субъекта — индивидуального и коллективного — в философском творчестве есть не один из принципов работы института, но камень его основания. Чтобы «возвещать определения» о чём бы то ни было — нужно иметь источник вод, питаясь которым голос говорящего наполняется силой суждения и разумения, а не только воспроизводит с той или иной степенью точности то, что уже было сказано другими до него.
Источник этот — не произвол «социальной архитектуры» и не «национальная идея» или «интернациональная идея» по разнарядке сверху, не фольклорный орнамент на академических бланках. Это живая традиция мысли, укоренённая в том способе быть, которым русский человек тысячу лет отвечал на вопрос о своём Имени и Правде (в значении логос). Именно их реальность сегодня отрицается за русской философией — причём
отрицается теми, кто подобного права не взял бы себе ни в отношении немецкой, ни французской традиции, и кто делает это, мягко говоря, непоследовательно.
Будет странным заниматься философией Запада, не принимая во внимание Бога, которого любит западный человек, — то есть не понимая глубинного стремления католической и протестантских традиций и того, как они воплощаются во всей дальнейшей «обмирщённой философии» модерна, включая ту её часть, которая громче всего провозглашала смерть этого самого Бога. Как минимум культурный реверанс этим корням делает «каждый образованный человек». Но не менее странно — пусть и формально — служить делу русской философии, не дав себе труда ознакомиться с традицией и преданием православия вообще и русского в частности. Пока этими темами по сути в партизанском режиме заняты либо
профессиональные энтузиасты, либо просто
небезразличные граждане, русскую философию искренне любящие, хотя к именитым академическим философским структурам отношения вообще не имеющие.
По сути спор о «коррупции в ИФРАН» — спор о реальности Русской Церкви и русского народа. Если последних — нет, то и никакого разложения в ИФРАН быть не может. Впрочем, как и самого ИФРАН — по причине пустоты в центре этого феномена. Если же Русские Церковь и народ есть, то «коррупция в ИФРАН» — это не вопрос о деньгах. Деньги здесь — симптом, а не болезнь; следствие, а не причина. На этом пункте я расхожусь с моим собеседником Алексеем Чадаевым, который в исходном посте показывал как центральное именно хозяйственное
измерение скандала как центральное. Нет — центральный вопрос в другом: почему вопросы первичных значений и смыслов феноменов русскому человеку рассказываются из какой угодно метапозиции, кроме собственно русской.
Итак, спор идёт именно за русские Имя и Правду (логос), и от исхода его зависит всё остальное государственное оформление. Если Имя и Правда есть — то они должны быть отражён в самой ткани бытия: в целях и этике — воплощённом в слове и действиях должном отношении к Священному, коим собран и движим народ; в словаре, которым описывается сущее от низшего уровня хозяйствования до высшего уровня властвования; в соборах и приказах, коими обеспечивается движение этой малой церкви к своим целям в истории и вечности. Если русского Имени и Правды нет, то действительно всё, так или иначе связанное с Россией, — «прах, носимый ветром», на который осталось лишь дунуть, дабы он развеялся на радость традициям, которые от своих Имен и Правд (логосов) отказываться вовсе не собираются.