ЕГОР СЕННИКОВ

Продолжаем публикацию коллекции объявлений о смене фамилий в 1920–1930-х годов. На прошлой неделе мы собрали Ленских. В этот раз – новых обладателей фамилии из пушкинской же эпохи – Раевских. 🗃 Источник: Архив ЕУСПб. Ф. Л-17. Оп. 3. Ед. хр. 1.

19 ноября в 19.30 в Порядке слов» презентация книги «Волки на Невском. Сны и явь Петербурга». Книгу представят авторы Анна Север и Ольга Васильева, коллекционер, критик и куратор Николай Кононихин. «Стоит Медный всадник, высится памятник Екатерине II, едут машины, спешат туристы, а "под городом древний хаос шевелится", и где-то среди прохожих с работы идет человек, который видит клады прошедших столетий… И где-то живет историк, который ежедневно, до изнеможения, водит экскурсии, а по ночам видит сны с волками на Невском, гуляет с Пушкиным и ищет папироску для Блока. Где-то на острове, в тихом дворе живет художник, который рисует дыры в мосту, упакованные памятники и выстрелы пушки.Книга наша о личном, субъективном восприятии Петербурга двух авторов — культуролога Анны Север и художника Ольги Васильевой. О психогеографии городов — эмоциональном воздействии конкретных мест на конкретных людей — в середине ХХ века заговорили французские философы», — издатель Николай Кононихин. Вход свободный по регистрации.

Неожиданное озарение в момент, когда едешь на велике. В одной из первых сцен в сериале "Бандитский Петербург: Адвокат" (фактически, первая в основном в таймлайне) проходит под звучащую фоном песню "Istanbul (Not Constantinople)" в исполнении The Four Lads. Челищев рассказывает невероятную историю бандита Саши Сибиряка, который был настолько тупым, что раз за разом приезжал в Ленинград и попадался на ограблениях и налетах, а Челищев, благодаря тому, что постоянно его ловил, регулярно повышался в звании. Но нас интересует песня. Вообще внутри Бандитского Петербурга не так уж много разной музыки, как могло бы показаться, а этот трек - первый, что звучит в сериале (заставку не считаем). Для тусовки прокуроров выбор не самый очевидный. Но тут я понял... Ведь сериал и заканчивается в Стамбуле - бесконечным ожиданием убитых героев, которые, конечно, до Стамбула добраться не смогут. Честно говоря, не думаю, что это специально, скорее всего совпало (права на песню, кстати, не думаю, что выкуплены были), но тем не менее прикольно. В общем, как и пелось в песне: Evr'y gal in Constantinople Is a Miss-stanbul, not Constantinople So if you've date in Constantinople She'll be waiting in Istanbul

У всех есть возможность сказать свое последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В рубрике «Последние слова» мы очищаем последние слова от налета времени и даем вам возможность посмотреть на них отвлеченно. Сегодня — последние строки из последнего письма Льва Толстого своей жене. 12-13 ноября 1910 года. #последние_слова

Что объединяет известного террориста Шакала, президента Палестины Махмуда Аббаса и диктатора из Никарагуа Даниэля Ортегу? Все они учились в университете дружбы народов, сейчас РУДН. В середине XX века эра колониального правления европейских метрополий подходила к концу. Выстраивая внешнюю политику по отношению к новым независимым странам, Советский Союз стремился оказаться силой, которая будет указывать им путь. Так и появился Университет дружбы народов в Москве. Perito разбирается, чем был и остается РУДН: специально созданной кузницей революционных кадров, попыткой колониального влияния на элиты в странах Глобального юга, приметой времени холодной войны или инструментом построения международной политики. Кузница кадров для «борьбы с империализмом»: как был создан и менялся РУДН — университет дружбы народов Расскажите про Perito друзьям, если то, что мы делаем, вам нравится.

О любви «Люблю писать. Люблю наблюдать приятных мне людей. Люблю наблюдать красивых женщин. Люблю есть. Люблю курить трубку. Люблю петь. Люблю голым лежать в жаркий день на солнце возле воды, но чтобы вокруг меня было много приятных людей, в том числе много интересных женщин. Люблю маленьких гладкошерстных собак. Люблю хороший юмор. Люблю нелепое. Люблю часы, особенно толстые, карманные. Люблю записные книжки, чернила, бумагу и карандаши. Люблю гулять пешком в Петербурге, а именно: по Невскому, по Марсову полю по Летнему саду, по Троицкому мосту. Люблю гулять в Екатерининском парке Царского Села. Люблю гулять возле моря, на Лахте, в Ольгино, в Сестрорецке и на курорте. Люблю гулять один. Люблю находиться среди деликатных людей». Даниил Хармс, сентябрь 1933 года

Печальная новость из Петербурга. Умер Аркадий Ипполитов, блестящий искусствовед, куратор, писатель, знаток и певец Италии, лауреат премии The Art Newspaper Russia за книгу "Просто Рим".

Ох(

Проходят столетия, но мемы не меняются. Карикатура начала XX века, изображающая любовный треугольник Германии (в виде кайзера Вильгельма), Британии (в виде Джона Булля, метафорического символа страны) и Франции (в виде Марианны).

​​Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы. Уже несколько недель кряду я веду этот цикл о несвободе и говорю о самых разных ее проявлениях, образах и формах. Успел за это время подумать о многом и теперь, приближаясь к финалу этого увлекательного цикла, решил, что самое время дать слово другим людям. Все они тоже размышляли о несвободе в самых разных обстоятельствах. Их слова, как мне кажется, могут послужить замечательным дополнением к тому, чтобы разобраться, наконец, что же такое несвобода. «Как не любить свободы или законности — ибо это одно и то же, — видя, как она исправляет, возвышает людей — и как напротив несвобода их портит, унижает!» — Николай Тургенев, декабрист, 1822 год, Санкт-Петербург «Замечательно, как силен не высказываемый заговор людей о том, чтобы скрыть сознание своей несвободы». — Лев Толстой, писатель, 1870 год, Ясная Поляна «Вы считаете, что надо свободу религии, печати, слова. Свобода эта в Америке есть, а людям нечего нового печатать, нечего сказать и ходят по воскресеньям в церковь с молитвенниками. У нас же при несвободе есть что сказать и делать». — Лев Толстой, философ, 1905 год, Ясная Поляна «Кумовство — это подпольная сторона России (женственность), это чем всякие дела делаются и что мешает вступиться за правду… (шурша по кустам украденною сухою бычьею шкурою, озираясь, прислушиваясь, шли куманьки…) Видел, все видел, а сказать не могу, немыслимо сказать: заедят. Кумовство — это несвобода, кумовские связи — это веревки идеала. Этими веревками на Руси притянута правда к земле». — Михаил Пришвин, писатель, 1918 год, Москва «Беспокоит ли меня так уж сильно несвобода личности вообще? Честно говоря — нет! Очень малое число людей достойно этой свободы. Большинство великолепно чувствует себя в рабстве. “Дай работнику небольшую собственность, — говорит Герцен (”С того берега”),- и он станет мещанином, мелким рантье”». — Анна Баркова, поэтесса, 1957 год, Штеровка близ Луганска «Борьба — есть крайняя степень “несвободы”. Даже борьба за свободу. Свобода — отсутствие напряжения, естественность речи, простота, добрость. Зло — всегда напряжение». — Георгий Свиридов, композитор, 1972 год, Москва «Магия слов и формулировок: “империализм”, “капитализм”, “эксплуатация”, “угнетение”, “освобождение” и словесных формулировок лево-социалистический и коммунистической пропаганды — вызывает чудовище несвободы, смерти — они-то этого не знают. Они-то думают, что эти слова несут энергию света, свободы, что это ещё мир изменится к лучшему. Очень жаль…» — Алла Сарибан, физик, феминистка, 1982 год, ФРГ «Шесть танков Таманской дивизии перешли на сторону Президента РСФСР. Все ждут штурма и готовы погибнуть, но не сдаться! Говорят, прощаются друг с другом. Вот это герои! Встаёт Россия, поднимается на дыбы! Не хочет в новую несвободу! А ещё на Манежной площади начался 500-тысячный митинг в поддержку Ельцина. Ура! Уже есть надежда на победу! Только бы не пролилась кровь. Только бы армия не стала стрелять в свой народ». — Елена Шестакова, жительница Костромы и активист демократического движения, 19 августа 1991 года #сенников

О рифмах

На съемках фильма Сергея Эйзенштейна "Октябрь", Ленинград, 1927 год

Чего стоят традиции или как биться за землю Блэк-Хилс — это горный хребет в США, расположенный в Южной Дакоте и Вайоминге. Именно здесь находится гора Рашмор, в которой высечены портреты Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна. А еще это священное место для индейцев народа сиу. В 1874 году экспедиция Джорджа Армстронга обнаружила здесь золото, после чего американское федеральное правительство решило избавиться от индейцев. Им было предписано отправиться к местам резервации зимой, но сиу не стали этого делать — потому что и горы для них святы, и зимние кочевания для них были делом редким. Конфликт перерос в войну, которая шла почти 2 года (1876–1877 годы). Война шла жестоко. В конце концов, американцы смогли захватить в плен вождей, принудить индейцев к переселению. Договор, подписанный с племенами еще до войны — в 1868 году — подразумевал, что индейцы смогут сохранить за собой Блэк-Хилс, но в итоге правительство принудительно переселило племена в пять резерваций. Племена стремились вернуть себе земли. В конце 1970-х годов, после выигранного иска, народ сиу оказался перед непростым выбором касательно Блэк-Хилс. Сиу выиграли компенсацию в размере 17,5 миллионов долларов, правительство так же согласилось выплатить им 106 миллионов долларов, сиу отказались от денег. Сиу заявили, что никакая материальная компенсация не сможет когда-либо заменить их священную землю. С начала 1980-х годов совет племени сиу настаивал на возвращении Блэк-Хилс полностью, требуя справедливости и восстановления территории своих предков. Последующие судебные апелляции и законопроекты Конгресса не привели к победе. Проблема продолжала обсуждаться, рассматриваться в различных судах, в комитетах Конгресса, но сиу раз за разом отказывались от денег в обмен на землю. При этом сумма компенсации была помещена еще в 1980-х в специальный трастовый фонд, который к тому же пополняется — и поэтому объем возможной компенсации постоянно растет (на 2011 год она составляла около 1,1 млрд долларов)

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. Ей явно не хватало воздуха. Нет, она не задыхалась — просто набранного в грудь воздуха не хватало для того, чтобы допеть строчку до конца. Приходилось вдыхать еще. И еще. Так поют люди, которые еще не овладели всем мастерством. Но это все ничего не значило. Сила того, что я увидел тогда в Эрарте летом 2017 года, меня потрясла. Я давно не видел ничего такого сильного — тем более вживую. Попадала мимо бокала Пока горел в закате муэдзин Пока горел в бензобаке бензин Пока духи огня поджидали меня Духи огня пожирали меня В АИГЕЛ я влюбился сразу. У кого-то из музыкантов ты учишься любопытству. У кого-то уму. У иных — шаманству, умению так ввести тебя в транс, что ты только рад отдаться таинственной атмосфере счастья и беспамятства. АИГЕЛ всегда для меня была образцом силы. Даже в своих самых эмоциональных песнях, несмотря на любое техно, которое выдавал монотонно машущий головой Илья Барамия, дуэт строился не от эмоции, а от всепобеждающей силы, которой был наполнен любой жест Айгель, любой взгляд, любой вздох. С этой силой не хотелось спорить или вступать в противоборство, ей можно было только покориться. И напитаться. Под снегом ли ты, бьется ли из грудного жерла огонь, мерещится ли тебе земля или ты танцуешь и молчишь — ты стартовал быстро. Все в дыму, дом в дыму, а ты идешь куда-то, пересекая Москву или Петербург с севера на юг или с востока на запад. И все плывет. А ты стартуешь быстро — и идешь, идешь, идешь. На концертах все время раздавались крики: «Айгель, давай на татарском! Давай на татарском!» Я это слышал часто и для меня это всегда был еще один важный элемент подлинности и силы артиста. Я видел много раз, как двигается Айгель на концертах — в каждом шаге было больше уверенности, чем у меня за всю жизнь. Это была сексуальность и сила во плоти. И все это проникало в меня так глубоко, что я и сам начинал танцевать — хотя где я и где танцы. Когда вышел альбом «Пыяла», меня занесло в Казань. Я стоял в снегу у казанского Кремля смотрел на реку, на город, слушал АИГЕЛ — и казалось, как будто что-то чувствую такое, чего не смогу выразить словами. Просто не хватит образов. Не хватит таланта. Ума. Но ритмичные потоки силы пробивались через любые языковые и смысловые барьеры и что-то меняли в голове. Техно и голос, техно и голос. Прошли годы. Когда я писал очередной эпизод своего подкаста, мы умудрились с моей дорогой соавторкой пригласить гостем АИГЕЛ. Я смотрел в окошко в зуме и не верил своему счастью. Задавал Айгель какие-то глупые вопросы — но был счастлив. Редко удается вот так вот поговорить с чистым проявлением силы — и получить невероятное удовольствие. Она говорила, говорила — и я был бы рад, если этот разговор никогда бы не закончился. Здорово. Офигенно. #люди_и_годы #сенников

«Пускай она (то есть война) очистит нашу общественную жизнь, как грозовая буря освежает атмосферу. Пускай она позволит нам снова ощутить биение жизни и побудит нас поставить на карту собственное существование, как требует того сегодняшний день. Мирное время больше терпеть нет мочи». Герман Хефкер. Der Kino und die gebildeten: Wege zur Hebung des Kinowesens. 1915 год.

Мисс Рене Бонтен в 1894–1895 году играет с черепами профессиональных солдат из Самори, расстрелянных в Нигере. Фотограф Раймон Бонтен, альбуминовая бумага, 16,5 x 11,2 см

Из допроса свидетеля об обстоятельствах еврейского погрома в Кишиневе в 1903 году «Я приехал с женой на праздники к родственникам в Кишинев. В субботу на Страстной все было спокойно в городе. В первый день в часу третьем прислуга сообщила мне, что на базаре ходят толпы мальчишек, которые бросают камни в окна еврейских домов и производят сильный шум, призывая взрослых бить евреев и их имущество. Часа в четыре или в половине пятого я поехал с моим родственником посмотреть, что происходит на улицах; проехав по нескольким улицам, параллельным главной — Александровской, мы встретили очень много кучек простонародья, которые разбивали исподтишка окна в еврейских домах камнями, которыми у них были набиты карманы; постороннего народа, а особенно евреев почти совсем не было, они попрятались куда попало. Затем от некоторых очевидцев часов в 8 вечера я узнал, что на базаре и за базаром начали уже громить лавки и дома. Когда я шел часов в восемь-девять по Александровской улице, слышны были крики издалека „ура“ грабителей, удары ломов в рамы и звон разбиваемых стекол; можно было подумать, что начинается нашествие неприятеля. Масса простонародья, т. е. больше прислуга, кучера, кухарки и т. п., бежали на погром с веселыми лицами и приговаривая: „Слава богу, наконец-то жидов бьют, не будут больше нашу кровь сосать, уже мы им покажем!“ Полиция, т. е. двое городовых, стояли возле губернаторского дома, в других местах я не видел ни одного. С улицы я отправился домой часов в десять приблизительно и время от времени выходил на крыльцо и прислушивался к происходившему волнению. Крики и стук слышен был повсюду, но в особенности ужасный шум был около Скулянской рогатки. Всю ночь продолжался шум. <...> Я вошел в одну из разбитых лавок и увидел, что тут комнаты разбиты в пух и прах, а в 4-ой столпились и дрожат от страха несколько евреев и евреек. Еврейки плакали и показывали, как разорвали на мелкие кусочки их платья, и у кого из них отняты все золотые и серебряные вещи. Затем, вернувшись домой, я наскоро позавтракал и отправился ходить по городу, где я пробыл весь день, наблюдая полнейшую анархию. Первым делом я пошел по Александровской по направлению к вокзалу. Во дворе губернаторского дома я увидел массу пехотных солдат и трех конных вестовых; в этой части города все было спокойно, т. е. не было громил; пройдя дальше, я увидел военный патруль около бульвара и Швейцарской гостиницы, но буянов не было. Только что я подошел к Пушкинской улице, как услышал свист в пальцы и в полицейские свистки, коими были снабжены многие из буянов. Обернувшись по направлению к Пушкинской улице, я увидел человек 10 мальчишек, которые бросали камнями в окна магазинов, а несколько человек взрослых указывали им, куда бросать; публика, в большом количестве стоявшая по сторонам, одобряла возгласами буянов и весело сопровождала их от магазина к магазину. <...> Из переулка выбегают пять человек буянов, из которых старшему могло быть лет не более 20–23, и начали громко переговариваться: за что им приняться? Тогда один указал на стоявший на углу большой столб с фотографическими портретами; и вот, на глазах у полиции и публики, очень в начале этого дела немногочисленной, началось разрушение столба и его принадлежностей. Я не выдержал, подошел к полицейским чиновникам и предложил им вопрос: отчего они так равнодушно относятся к такому безобразию? На это один из чиновников, который, как оказалось, только что на Пасхе получил какое-то новое назначение, ответил мне: „Не угодно ли вам сунуться и водворить порядок?“ На это я ответил, что это не мое дело, а будь я полицейский, несомненно сделал бы все возможное для прекращения этого безобразия. „Ну и у нас нет никаких распоряжений от начальства, и поэтому пускай так и будет!“ <...> В этот момент можно было подойти, застрелить на глазах у всех какого-нибудь еврея и остаться тут же без смущения, никто бы не тронул. Масса интеллигенции видна была в толпе, дамы весьма интеллигентные приговаривали: „Отлично, отлично, это хорошо, так их, логаных жидов, и нужно!“»

Графство Осейдж, индейское кладбище и древние боги: о новом Скорсезе Характерное поведение героев, сыгранных Робертом-Де Ниро в фильмах Скорсезе — это человек, который всегда молчит. Молчит, когда надо — а надо всегда. Делать свое дело и молчать. В «Ирландце» была вершина этого образа — герой-Де Ниро в основном задумчиво поджимает верхнюю губу нижней и ничего не говорит. Лишь иногда кивает, когда пора идти на очередное дело. В новом фильме Скорсезе «Убийцы цветочной луны» эта роль переходит персонажу Ди Каприо. Он по-денировски поджимает губу, хмыкает и молчит, иногда выцеживая из себя редкие реплики из которых совершенно невозможно понять, что он думает на самом деле. Если вообще думает. Человек, пораженный молчанием; творящий зло, но не рефлексирующий — у него не получается, даже когда он пытается. Самому Скорсезе подвластно все. Он настоящий бог кино, которому с удивительной легкостью дается все. От стилизации до пародии, от судебной драмы до комедии, от ироничного тона до обвинительной ламентации. Ему подвластно все, он парит над пространством и творит новые миры. Он с одинаковым талантом берется за историю штрогеймовского размаха, разворачивая перед нами историю «большой американской драмы» и тут же ненадолго опускается в мир мелких и ничтожных преступлений совершенных ради пары центов. Герои «Убийц цветочной луны» живут в мире, в котором, с одной стороны, все понимают, а, с другой стороны, все молчат. Индейцам-осейджам улыбнулась судьба и подарила огромное количество нефти, залегающей на их земле в резервации. Но она же делает так, что политики в Вашингтоне срочно решают, что нужно «помочь» индейцам и запретить им самим распоряжаться доходами от добычи, а назначить белых управляющих и банки, которые будут таким образом помогать индейцам. Результатом же становится дикое насилие, когда белые, смекнув, что можно просто пережениться на индианках, а потом избавиться от них, начинают постепенно уничтожать самих индейцев. Героиня Молли Кайл, индианка, чья семья становится жертвой убийц, иногда всматривается в лица окружающих ее людей и понимает, что среди них все больше белых и все меньше ее родных, ее соплеменников. Почва Оклахомы, пропитанная нефтью и кровью, уходит из-под ног — и все меньше остается вещей за которые можно зацепиться. Она не знает на что опереться и ей до конца не хочется поверить, что ее белый муж — один из тех, кто желает смерти ей. Именно ей. И в противовес Молли — белые люди, во главе с неформальным лидером, сыгранным-Де Ниро (который в этом фильме разговорчив и словоохотлив). Он преподносит себя как большого друга, говорит на их языке, но реального его мы видим, когда он мрачно смотрит новостной репортаж о погромах в Талсе. Когда шепчет на ухо племяннику о том, кого нужно убить и каким образом. Когда наказывает провинившегося племянника в масонской ложе — за нерадивость и глупость. Когда тайно царит — и остается Королем (так он просит себя называть) даже за решеткой. Герой Ди Каприо же — это типичный «простой» человек, сам не ведающий, что творит. Он вроде задумывается о зле, которое причиняет, но его это не очень беспокоит, на самом деле. Он глупый — да и планы у него дурацкие, хоть и кажутся ему весьма изощренными. И падение его такое же жалкое и ничтожное, как он сам. Чего не хватило? Пожалуй, только больше взгляда самой героини-индианки. Она тоже из молчащих, но ее тишина другого рода. Хотелось бы попробовать проникнуть за завесу ее молчания и посмотреть на этот мир ее глазами — уверенной в себе, но испуганной женщины.

​​Снова пятница — и снова Егор Сенников размышляет о формах несвободы. 3 марта 2011 года. На афишной тумбе у Публичной библиотеки красовался огромный плакат, посвященный 150-летию со дня отмены крепостного права. «150 лет» были выведены особо крупным шрифтом, словно круглая дата казалась дизайнеру более важным событием, чем все остальное. В этот же день в Петербурге выступил президент Медведев. В своей речи, которую до сих пор можно увидеть на сайте Кремля и поразиться ее неуместности там, он говорил о том, что Россия твердо встала на путь европейских ценностей. Путь этот, по версии Медведева, был непростым: «Освободить Россию от несправедливого, архаичного и бесчеловечного порядка суждено было именно Александру II… Как и любого реформатора, его, конечно, редко благодарили. Один из его современников заметил: “Что бы ни делал государь, все дела его встречала критика и нетерпеливые требования”. Но Александр II как великий реформатор знал, что Россия должна встать в один ряд с другими европейскими государствами… И крепостное рабство в нашей стране было ликвидировано — кстати, раньше, чем во многих других странах, включая те же самые Соединённые Штаты Америки… Но самое главное — был сделан выбор. Свобода впервые, может быть, за всю тысячелетнюю историю России стала ценностью, это самое важное. А тот, кто её принёс, отдал за неё свою жизнь». Звучало все это очень красиво, с очевидными намеками на самого Медведева, который в тот момент отважно сражался с неэффективными лампами накаливания, часовыми поясами и планировал создать в России международный финансовый центр. Но веры не вызывало. Рифмой к этому выступлению Медведева стал фильм, показанный на следующий день по Первому каналу. Документальный фильм, сделанный Леонидом Парфеновым, был озаглавлен «Он пришел дать нам волю» и был посвящен другой круглой дате: 80-летию Михаила Горбачева. Лейтмотив картины — непонятый реформатор, который шел к нам всем с распростертыми объятиями и тяжелым грузом свободы в заплечном мешке, да вот не оценил ее народ, получивший такой ценный подарок. И та, и другая даты, вроде бы, друг с другом никак не связанные, выстраивались в единый сюжет: как здорово, что есть замечательные монархи, дарующие подданным свободу. Делают они это просто так, без всякого требования со стороны общества, просто потому, что добры, благородны и умны. Потому, что бесконечно верят в свободу и свою миссию. И от этого елея тошнило. Все было не так, все было странной фантазией, порожденной интеллигенцией на тему того, что происходило в прошлом. Все плохое в реформаторах игнорировалось, подсвечивалось лишь замечательное. Горбачев-освободитель затмевал позднего Горбачева-консерватора, а Александр II, проводящий реформы, преподносился как единственный вариант монарха, что будто бы отменяло абсолютную отчужденность Александра от многих государственных дел в его вторую половину правления. Но больше всего раздражала сама интонация, преподносившая свободу как ценный подарочек, как дорогое яичко к светлой Пасхе. В этой патриархальной схеме не было места обществу, требовавшему свободы и добивавшемуся ее «снизу». Не было, собственно, никакой системы, был лишь добрый царь и благодарный народ. И было это неприятно. Несвобода от образа освобождения — бывает и такое. #сенников