Толще твиттера

Ну и #5книг Whistler, Ann Patchett Пэтчетт пишет какие-то ужасно славные книжки, как будто к ней приходят, не знаю, воображаемые читатели и говорят: «Здрасте, а вы можете написать такую книгу, чтобы там все люди были хорошие, ну и чтобы им жилось как-то нормально, и проблемы бы у них были бы такие, понятные, а не так чтобы мать в детстве на меня холодно посмотрела, и теперь я отморозок, а еще бы лучше, чтоб вообще без проблем, спасибо-пожалуйста». И Пэтчетт берет и пишет такую книгу, про женщину, у которой было много отцов и все хорошие, и человеком она выросла нормальным, и муж у нее приличный, и сестра не мразь конченая, а вовсе даже психотерапевт, и мать как мать, не перемать и слава Богу, и тут она еще в музее встретила старенького отчима, которого сто лет не видела, и они пошли гулять на чужой свадьбе и все им там были рады, а кто не был рад, у того просто сестры нормальной не было. Вьюрки, Дарья Бобылёва Люди застряли на даче и в вечном лете. Дальше начались всякие ужасы. Кабачки буквально по кругу пришлось передавать. Идеальный дачный роман, где внешний, вещный слой — все эти сваленные в кучу на веранде резиновые сапоги, сосланные за город советские собрания сочинений, цветастые халаты, припахивающее сыростью белье, грядки, раскладушки и то самое лето, которое только на даче и замечаешь наконец – чуть ли не заманчивее спрятанного за всей этой августовской, антоновской роскошью второго донышка, куда стучится то самое неизведанное, фольклорное, стоящее за левым плечом и просто страшное: баба огненная, чудище лесное и голый, лезущий на свет пенсионер Кожебаткин. The Correspondent, Virginia Evans По-моему, это задумывалось как приятно сентиментальная история о том, что и в 76 не поздно признать свои ошибки, помириться с детьми и немножечко пожить, но в итоге получилась книга про малоприятную бабку, которая всю жизнь писала письма, чтобы остаться в какой-то условной выдуманной вечности, пока мимо нее проходило настоящее. Поняла, что все-таки не люблю жанр «бабкин ренессанс», потому что он подходит к возрасту и старению как к барьеру, через который нужно перепрыгнуть, чтобы начать жить как положено, по-молодому: влюбляться, путешествовать, разговаривать ртом. То есть, ты жила-жила скучно и неинтересно, ну там, кормила голубей, ездила на другой конец города за маслом, обсуждала с Сергеевной шалав, проходящих мимо подъезда, а потом раз, все осознала и уехала с дедом в Париж, потому что вот так сюрприз, жизнь-то не кончилась. Но всякий, кто уже ощутил это неизбежное взросление на себе, знает, возраст — это не барьер, это трамплин, от которого очень удобно отталкиваться, чтобы в гробу видать эту вашу красивую достигаторскую жизнь, неиронично носить кроксы, крутить закрутки, подкидывать друзьям кабачки и, если уж ехать в Париж, то с Сергеевной и за маслом. The Palm House, Gwendoline Riley Женщина и ее депрессивный друг выпивают в пабах и разговаривают, пока женщина не соображает, что у нее и своей депрессии как говна за баней. Ничего не могу с собой поделать, лезет в голову этот известный «страдающий» мем про Колю с яйцами, ну который: «Да ты видел, какие у меня яйца?! » — «Коля, хватит, пойдем уже». Содержанием этого мема можно описать многие современные книги, когда автор пытается в тощенькую стопочку страниц упихать как можно больше ну, всякого такого, телесного, и прочих трусов с носками, потому что у него/нее в голове есть какой-то смутный полуэйдетический образ большой литературы, которая не приемлет внешних полутонов и внутренней тишины, а действует — ну вот буквально как Коля, а ты видел, что со мной в пятнадцать лет случилось, а ты видел, какая у меня мать была, а еще смотри, как я трахаюсь, ну а что, это жизнь, смотри, мам, как я умею. На самом деле нет, это не жизнь, это некое воображаемое представление о том, какой должна быть литература травмы: непременно рельефной и с картинками, потому что то ли иначе не поймут, то ли это будет уже не литература, и на этом фоне с какой-то особой тоской вспоминается добровольно уходящий в прошлое Барнс, который умел вежливо и как бы слегка стесняясь резать по-живому, оставаясь, знаете ли, в одежде. The Favourites, Layne Fargo/ Фавориты, Лэйн Фарго «Грозовой перевал» на коньках, но коньки в итоге никто не откинул.